На третий день прольется дождь

«И пламя яростное полыхнет, Погасит даже самый яркий огонек…»

      Вспоминать войну — тяжело. Страшно. А страх — бесполезен, когда нужно действовать.       Однако на марше возникает нужда отвлечься, позволить телу самому держать ритм, довериться рефлексам. И потому перед глазами не стекло маски, а уносимая остаточным ветром взрывной волны крыша собственного дома. И в мыслях — приглушенные давностью лет выстрелы, левая рука на оружии поверх карты, правая — что-то тычет, а из пересохшего рта рвутся слова — командиру, с которым обсуждается план переброски сил и снаряжения к блокированной врагом позиции. Потом — стук гранаты о дверной проем, упавший стол, акустический удар… Смутный силуэт в пыли. Он наклоняется и бесшумно дергается, подбрасываемый выстрелами в грудь, разбрасывая в стороны кровавую пыль… Темнота.       Протер стекло рукой — все так же пыльно. Рядом бежит товарищ. Он не… А ведь мы тогда перебросили подкрепления и отбились. Тогда, семь лет назад. Взрыв напомнил о войне…       — Макс! Глянь, кажись, приплыли!       Товарищ перешел на шаг, махнув рукой налево. Из трещины метрах в семи валил пар. Если б не рвущееся из нее облако, трещина сливалась бы с ландшафтом… Кричу в ответ. Через маску плохо слышно.       — Гар, пошли отсюда бегом!       Отходим метров на пятьдесят. Если бы не пылевое облако, пришлось бы дальше.       — Городской водопровод, — объясняю я, идем почти голова к голове. — Там вся вода — сплошные изотопы.       — Ты мне скажи, какого черта мы вообще к городу вывернули? — недовольно спросил Гаррис.       — В пыли не разберешь. Уходим в сторону.       Я дал направление, и мы продолжили забег в поисках выхода из пыли. Пока защита держится, но фон в пыли порой выше, чем в эпицентре. Опасно.       Небо затягивают тучи, через пыль это особенно заметно. Ближе к вечеру будет совсем темно. Нужно укрытие.       Гаррис слегка притормозил, хлопнув меня по плечу. Последние тридцать минут он излишне напряженно держал спину — показатель усталости, еще больше истощающий тело, но откуда ему знать?       — Макс, надо передохнуть.       — Время. Привал найдем по пути. Держись - и расслабь плечи.       — Ок.       Мне было все равно. С момента взрыва мы преодолели порядка двух сотен километров — сперва на машине, потом несколько часов бега в пыли, сжегшей цепи атомкара. Еще пара часов, способных спасти наши жизни, стоили усилий. Мне это очевидно. На счет компаньона не знаю.       Нашел дорогу от города. Двигаем по прямой часа четыре. Гаррис едва держится, но держится молодцом. Мужик. Я тоже выдыхаюсь. Неужто так далеко — нет никаких поселков?       Есть! Нашелся. Городок встретил пылью и трупами. Всегда так. Тусклые лучи солнца безразлично светили сквозь тучи и пыль на серые фигуры на улицах. Никто не выжил. Одно уцелевшее высотное здание в конце. Еле переставляя ноги, мы прошли в полуразрушенный вестибюль. Там, наверху — нет пыли. Значит, можно отдохнуть.       Если пережил ядерный взрыв, значит, ты был далеко, и тебя не достала взрывная волна и свет. Радиация опасна только в десятке километров от эпицентра, и не столь страшен сам взрыв, сколь его последствия. Разрушения. Радиоактивное заражение местности. Пыль, поднятая взрывом — радиоактивная. Отравленная вода. Отравленный воздух.       От всего этого давно придумана защита. Правильная комбинация нужных приспособлений из нужных материалов, немного удачи — и ты выжил. Так я думал. Я не думал о тех, кто будет рядом со взрывом. И сейчас их судьба как-то особо не трогает.       Сапогом перевернул лежащее на лестнице тело. Мужчина. Одежда почернела, местами сплавилась с кожей, лицо обгорело. Видел взрыв. Судя по последствиям, вспышка держалась долго. Сталкиваю труп с лестницы, отпихиваю в сторону. Он не должен мешать проходу, утром будет темно, не хочется запнуться.       Гаррис подавленно отворачивается. Он не воевал. Его сочувствие понятно. Он не знает, как это — не представлять себя на месте других…       На десятый этаж подниматься не стали — слишком мало места. Укрывшись за обгоревшей до железного каркаса стеной от города, мы расположились в уцелевшей комнате. В соседнюю вход завален. Я повесил фонарь над входом, лучом на проем двери. Упали перекусить.       — Зачем фонарь? — спросил Гаррис. Его высокий голос был переполнен интонациями.       — Предосторожность, — сказал я, медленно поглощая паек. Правило употребления: тюбик пасты и палочка на пятнадцать минут привала, не меньше, не больше. Иначе работать правильно не будет.       — А зачем ты так, там, внизу? — не унимался Гар. Он так же ел медленно, по инструкции, понимая, что сейчас у него «ноги не ходят», а к утру он должен уже прыгать на них, как вчера-позавчера.       — Расчистил проход. Нам спускаться в темноте утром, — раздражает, все же. Этого-то не понять — как?..       — Знаешь, без обид, ты — черствый человек, — подумав, заявил Гаррис. — Полгода знаем друг друга, а сейчас по-новому на тебя смотрю.       — Расслабься, дружище, ты меня тоже не шибко радуешь, — фыркнул я. — Суровые времена…       — Требуют суровых мер, да, — перебил Гар. За что был награжден хмурым взглядом и молчанием. — Ты хочешь выжить, это достойная цель. Однако что ты сохранишь в этом мире, выжив? Для чего это — выжить?       — Ты мне морали читать собрался? — левая бровь у меня невольно поползла вверх. — Прости, но это мы еще в школе проходили и благополучно забыли. Пустой трёп это все.       — Ты считаешь, человек — это…       — Человек — это кусок мяса. Равно как и любая другая живая тварь, — отрезал я. — Честно, нет настроения на чайные беседы. Смени тему.       — Хорошо, — Гаррис вздохнул и умолк, о чем-то задумавшись.       — Ты вроде как поэзией увлекался? — спросил я. Нужно говорить, чтоб не уснуть. — Есть что на уме?       — Ага, — протянул Гар, — сейчас только думал.       — Жги, — с ноткой торжественности скомандовал я.       — Все, что мы сегодня видели, — начал собеседник издалека, — это ведь все вчера было цивилизацией. Понимаешь?       — Есть малость. Ну, и?       — Минута — и всего этого нет. Минуты — тут и там — и нет целой планеты, населенной живыми и счастливыми, в общем-то, людьми. Двадцатью миллиардами уникальных, красивых людей.       — Ну, это ты уже перегибаешь... — перебил я. — Но продолжай.       — Спасибо, — ответил Гаррис. Лицо его было задумчиво-грустным, он чуть улыбался уголками губ. В темноте обрамленное подшлемником остроносое лицо парня казалось детским. Хах, точно. Он же лет на десять моложе меня.       — Мне, — продолжил Гар, — лезет в голову картина. Я ее не мог видеть, потому что я бы ослеп — как минимум — но… Взрыв. И миллионы жизней-свечек задувает ветром. А те, что были в центре, попросту превращаются в кипящую лужу.       Я промолчал. Картина, нарисованная им, прогнала колонны мурашек по моей спине. Зацепил, болтун. Я улыбнулся, тоже грустно, отдаваясь настроению. В окне сквозь пыль не видно звезд… «Дым на небе, дым на земле», вспомнились мне слова из старой иностранной песни. Откуда-то из детства…       — «И пламя яростное полыхнет,       Столь сильное, что в тот же миг,       Во тьме навеки утопив весь мир,       Погасит даже самый яркий огонек,       Тьмой скроют небо тучи пыли,       Похоронив тех, кем мы были».       Я глубоко вздохнул, не давая эмоциям захлестнуть разум. Наверное, именно эта способность внести красок в мою жизнь и подкупила меня в Гаррисе. В остальном он абсолютно выделялся в кругу моих друзей. Такой живой и наивный, мальчишка…       — Актуальные слова… — донеслось вдруг откуда-то сбоку. Я вскинулся, выхватив керамический нож. — Разрешите присоединиться?..       Хриплый голос принадлежал девушке, лет семнадцать-двадцать пять. Не видя ее, определить было трудно. Я чуть расслабился.       — Ну, проходите к нам, если сможете, — бросил я. — По факту посмотрим.       — Макс!.. — начал было Гар, но я его жестом заставил замолчать.       — Человек, который не может выжить сам, будет балластом. Или она выберется из завалов с той стороны, или останется тут.       Из заваленной комнаты послышался шум, сдавленный стон боли, перестук камней. Затем все затихло. Откуда-то сверху донесся вскрик, шорох, судя по звукам, вниз улетел камушек, стукнув по плите этажом ниже. Послышался сдавленный всхлип, шаркающие шаги. Я рукой удержал Гарриса, взглядом следуя за звуками. Шорох сверху дверного проема. Фигурка в потрепанной, рваной в области живота, желто-синей футболке, виснет на руках и спрыгивает вниз — босиком, голые ссаженные коленки и шорты. Девушка не старше двадцати. На лице следы стертой крови, на виске прядь грязных волос и черная корка. Яркие сиреневые глаза пронзительно смотрят с чумазого смазливого личика. Потрескавшиеся губы сжимаются в линию:       — Тест пройден? — угрюмо спросила девушка, обхватив руками свои плечи и глядя исподлобья.       — Однозначно, — удивленно произнес я. — Проходи.       Я убрал нож, сел обратно в наш темный уголок — спиной к стене, лицом к выходу.       — Тогда доброго вечера, — уже более приветливо сказала девушка.       Я вновь встал, хоть ноги и не хотели слушаться. Гостья расправила плечи, приосанилась, продемонстрировав достаток объемов во всех местах, где они должны быть… И протянула нам руку:       — Саша.