Дочь Леса

Тауриэль, с трудом сдерживая слезы, стояла на вершине одной из окрестных скал и молча глядела на три каменных надгробия, что были перед ней. Где-то там, глубоко под землей, в трех холодных гробах и совсем рядом друг с другом спят беспробудным сном три храбрых воина, три друга, три некоронованных короля. Снегопад, шедший всю ночь, кончился совсем недавно, и потому на могилах все еще лежал искрящийся снег, а гномьи руны, высеченные на камнях, покрылись инеем. Опустившись на колени, эллет задумчиво провела по ближайшему надгробию рукой, легким движением смахнув с его верхушки маленький сугроб. Кили. Увы, никогда больше он не скажет ей ни одного теплого слова, никогда не поддержит, не даст совет, никогда не улыбнется, мечтая о чем-то необыкновенном и далеком. Он уже никогда не вернется домой, туда, где его так ждали. А ведь сколько всего этот удивительный юноша хотел сделать в жизни, как много мест желал повидать вместе с ней, с Тауриэль. Предложи он ей, она пошла бы за ним хоть на край света, он, пожалуй, был из тех, с кем она становилась смелее и искреннее, он был ее другом, и, потеряв его, эллет осознала всю ценность их дружбы. Эльфийка смахнула слезу. Сколько слов они не успели сказать друг другу, думая, что потом, через много лет, непременно встретятся вновь. Если бы хоть раз можно было повернуть время вспять! — Разве это справедливо? — тихо спросила девушка, глядя в красное предрассветное небо. — Разве это справедливо — лишать жизни тех, кто прежде был так молод? Разве может быть именно так? Ответа не последовало. Пустошь Смауга, все еще окутанная мраком, расстилалась на много лиг вперед, и некоторое время кругом стояла никем не нарушимая тишина, а позже, когда солнце только-только показалось на горизонте, и когда первые его лучи коснулись серых безжизненных скал, вдалеке послышалось пение птиц. Услышав позади себя шаги, рыжеволосая дева не сочла нужным оборачиваться, понимая, что никто не стал бы искать ее в столь ранний час. Никто, кроме Леголаса. — Торин, Фили, Кили, Итилгаил… Они не должны были погибнуть напрасно, — прошептала эльфийка, подняв глаза на принца, когда тот, подойдя ближе, остановился рядом с ней. Царевич кивнул вместо ответа, а затем тихо произнес: — Мир, которого добивались все мы, был достигнут не без их помощи, верно? Они сражались за благое дело и отдали свои жизни за жизни других. Они и многие другие воины, Тауриэль. Так было, так есть, и так будет всегда. Зеленоглазая воительница отвела глаза и поглядела на ближайшее надгробие. — Бедный Кили, — она покачала головой, глядя на выбитые на камне руны. — Он столько значил для меня. С ним хорошо было говорить о жизни. Он знал столько всего мне неизвестного и никогда не упускал возможности поведать об этом, никогда ничего не боялся и добивался своего, — она замолчала, не зная, что еще можно было рассказать о том, кого она запомнит навсегда. — Он полюбил меня и пожертвовал собой для того, чтобы спасти мне жизнь, а ведь он был так молод. Я не могу не любить его, aranen*. Хотя бы как друга. Наклонившись к подруге, принц провел рукой над замерзшей землей, покрытой инеем, и в воздухе возник букет белого, словно снег, вереска. Тауриэль подхватила его и положила на могилу Кили, затем коснулась холодными губами каменного надгробия и, отстранившись, прошептала: — Покойся с миром, сын Дурина. Зимний ветер, налетевший откуда-то с севера, подул в лицо рыжеволосой эльфийке, задувая под темно-зеленую тунику и пробирая до самых костей, и она, поежившись, поднялась на ноги, отбросив за спину длинные огненные пряди, и глянула с высоты птичьего полета на раскинувшееся внизу поле битвы. Серые безжизненные скалы были покрыты вчерашним снегом, испытанным черной и алой кровью, повсюду валялись щиты, копья и мечи погибших в бою стражей, около Дейла все еще полыхали пожарища, и зарево ярко-рыжего пламени отражалось на ледяных склонах окрестных гор. Эллет, вспомнив кровавое побоище, развернувшееся у подножия Одинокой горы, вздрогнула и отступила назад, и на ее плечи тут же легли теплые руки юного царевича. — Солнце почти поднялось, — прошептал он, задумчиво глядя в сторону горизонта. — Потеряв одно, ты непременно обретешь другое. Совсем скоро наступит новый день. Зеленоглазая девушка молча смотрела на то, как пустошь от края до края наполнялась солнечным светом, и тьма, царившая в ней прежде, отступала все дальше и дальше и вскоре полностью исчезала, и понемногу расслаблялась от движений сильных рук молодого принца. — Леголас, — тихо позвала эльфийка друга. — Все могло бы быть по-другому? — О чем ты? — Это все из-за меня, mellon. Если бы я не сбежала тогда, наш народ жил бы, не зная печали и горя, воины твоего отца остались бы живы, а лес бы исцелился со временем. Все было бы иначе, если бы не я, — рыжеволосая дева повернулась лицом к юноше, и тот заметил в ее глазах непрошеные слезы. — Все те, кто шли воевать, имели определенную цель. Гномы хотели освободить гору и вернуть дом своему народу, люди стремились выжить после того, как Эсгарот был испепелен драконом, орки, даже те стремились чего-то достичь, а я… Я не знаю, зачем ушла и чего хотела добиться, не знаю, за что сражалась в этой битве, — еле слышно произнесла эллет. — Выходит, мой побег был напрасным, точно так же, как и все остальное. На некоторое время воцарилась тишина. Девушка, повернув голову влево, вновь взглянула на три надгробия, задержав взгляд на ближнем. Как бы это не звучало, Кили был и навсегда останется ее прошлым, которое врезалось в ее память на всю оставшуюся жизнь, и тут уже ничего не поделаешь. Она запомнит его таким, каким увидела впервые, тогда, на поляне, занесенной осенней опавшей листвой, таким, каким он был с ней в тот вечер, когда поведал ей об огненной луне и о том, что видел море. Подняв глаза на юношу, эльфийка невольно осознала, что он и есть ее настоящее, ее будущее, и, о Эру, как прекрасен он был в лучах восходящего солнца. Поймав на себе ее взгляд, царевич улыбнулся, а затем первым нарушил длившееся несколько минут молчание: — Когда я думал, что сражаюсь в этой войне один, ты оказывалась рядом со мной, в первых рядах. Когда я думал, что сражаюсь бесцельно, ты давала мне надежду, давала мне причины продолжать бой. Зеленоглазая воительница смотрела на друга изумленно, однако перебивать его не решалась, и потому он вскоре продолжил: — Я всегда знал, за что буду бороться. За тебя, Тауриэль. Щеки эльфийки в одно мгновение стали пунцовыми, а сердце забилось с бешеной скоростью и, казалось, готово было в любую секунду выпорхнуть из часто вздымающейся от волнения груди. Девушка, переборов обычно несвойственное ей смущение, взглянула на принца. Он легко коснулся ее ладони своей теплой рукой. Отчего-то эллет ее не отдернула, как делала это обычно, а переплела их пальцы. Юноша вздрогнул, почувствовав прикосновение рыжеволосой девы, и сильнее сжал ее ледяную ладонь, пытаясь согреть. В его голубых, словно весеннее небо, глазах отражалось поднявшееся высоко над землей солнце. Убрав длинную огненную прядь за заостренное ушко, эльф наклонился к подруге и коснулся губами ее щеки. — Поцелуй меня, Леголас, — прошептала зеленоглазая воительница прежде, чем он отстранился, не на шутку удивившись, откуда в ней самой столько смелости. — Приказываешь мне? — негромко поинтересовался лесной царевич, и его горячее дыхание опалило шею юной эллет. — Смею просить, — прошептала она, прикрыв глаза, и в следующую секунду принц прикоснулся своими теплыми губами к ее губам. В одно мгновение весь мир перестал существовать, и кругом отчего-то стало по-летнему жарко. Тонкие пальцы эльфийки коснулись щеки аранена, как в самых запретных снах. «Стоило пройти через тысячи битв, подобной этой, лишь бы хоть раз почувствовать его дыхание у себя на губах», — пронеслось в голове у Тауриэль, прежде чем они отстранились друг от друга. Щурясь от яркого света, эллет улыбнулась собственным мыслям. Несомненно, новый день, как и все последующие, обещал быть куда лучше предыдущих, и теперь Тауриэль наконец осознала: солнце действительно взошло.

***

Как много эмоций было в этом маленьком слове — победа. Сколько боли и жертв стояло за ним, и какой у него был удивительный, сладковато-горький вкус. Тауриэль никогда ранее не задумывалась об этом. Все произошедшее за последнее время — меньше чем за месяц — прилично выбило ее из колеи по разным причинам, и она с ужасом ловила себя на мысли, что не знала, как же можно после всего суметь продолжить двигаться дальше. Одно успокаивало ее и давало надежду: Леголас, который все еще оставался рядом вопреки всем былым недопониманиям и обидам. В то утро, когда они рука об руку спустились от скалы с надгробиями в Пустошь, между ними установилась особая связь. Возможно, следовало бы сказать, что все это — проявление их прежних чувств друг к другу, но Тауриэль была полностью уверена в том, что испытывает к принцу что-то новое и неизведанное. И это самое незнакомое чувство было единственным, что заставляло эльфийку думать о том, что жизнь потихоньку, но все-таки продолжается. В Мирквуд уезжали незамедлительно, и выжившие группировались в отряды молча, наспех, каждый из них по-своему мирился с утратами. Вопреки всем ожиданиям Трандуила, Леголас изъявил желание вернуться домой, и, эллет знала, таур был счастлив подобному решению сына, хоть и не подавал виду. Перед самым отъездом Владыка и Бард-Лучник заключили особый контракт, в подробности которого ее, Тауриэль, как бывшую изгнанницу, конечно, не посвятили, однако она всем на удивление сейчас не горела желанием знать. После Битвы эльфийка притихла, как бы замкнулась в себе, и от прежде бойкой рыжеволосой эллет остались только яркая внешность да имя. В душе она боролась с собой прежней и собой настоящей, переживая поистине большое горе. Эллет практически ни с кем не говорила, не считая Леголаса, который, в свою очередь, как никто другой умел поддержать ее без слов. О случившемся там, наверху, у гномьей могилы, они пока не говорили. К счастью, принц понимал, что ей нужно время пройти через все это, и потому не торопил ее. Тауриэль была бесконечно благодарна ему за все, что он для нее сделал, но отчего-то не могла найти в себе силы выразить эту благодарность словами или каким-то иным знакомым ей способом. Рыжеволосая дева чувствовала: война сломила ее, будто маленького ребенка, и она, совершенно не готовая к подобному исходу событий, отчаянно пыталась понять, что же теперь делать. Покидая руины Дейла вместе со своим народом, эллет украдкой смотрела на едва видневшиеся в густом тумане уцелевшие башни Вороньей Высоты. Она и думать не могла, что все так обернется, и ей все еще было неумолимо жаль всех тех, кого она не сумела спасти. В последний момент ее долгий задумчивый взгляд перехватила Сигрид. Укутанная в теплый плед девушка стояла возле отца и брата, обнимая за плечи младшую сестренку. Тильда выглядела до неузнаваемого серьезной и испуганной, и Тауриэль вдруг подумала о том, каково это — быть ребенком войны. Сердце болезненно сжалось, и она вдруг обхватила руками сидящего в седле перед ней Леголаса, уткнулась ему в плечо и беззвучно заплакала. Никаких всхлипов — только слезы, которые градом скатывались вниз по щекам. Принц глубоко вздохнул, но ничего не сказал, и она подумала о том, что ему сейчас тоже наверняка так же тяжело, как и ей. Мирквуд встретил их привычной тишиной и каким-то отчужденным спокойствием, которого в лесу довольно давно не наблюдалось: Владычица Галадриэль сумела изгнать Некроманта из Дол Гулдура, и потому теперь у всех появилась пока еще призрачная надежда на то, что со временем лес сумеет исцелиться. Первые дни после возвращения, пока королевские отряды подсчитывали потери, Тауриэль была сама не своя. Она ходила, мертвенно-бледная, по темным коридорам дворца, сторонилась других и ни с кем не разговаривала. Из крепости хотелось навсегда уйти. Да, король простил ее и разрешил вернуться, забыв о приговоре, который ранее вынес ей сам, но, находясь здесь, в этих стенах, эллет чувствовала незримое присутствие Итилгаила, который, бесспорно, как и многие другие, покинул их так рано. Каждый поворот, каждая пылинка — абсолютно все напоминало Тауриэль о нем, и она чувствовала, как медленно, мучительно, но верно сходит с ума. Живя прошлым и не желая отпускать его, она забывала о настоящем, и в моменты, когда осознание все же приходило к ней, становилось поистине страшно. Так летели не только дни, но и месяцы, и годы.

***

Сотня лет есть ни что иное, как мгновение в жизни эльфа.

С Битвы Пяти Воинств минуло шесть десятилетий. Каждый год Владыка Трандуил устраивал пир в первый день зимы, чтобы тем самым почтить память погибших и отпраздновать общую великую победу над врагом. Эллет знала, что будь она прежней Тауриэль — капитаном королевской стражи, — она была бы обязана присутствовать в этот вечер при дворе. Однако после ее возвращения началось смутное для самой Тауриэль время — ее простили, но возвращать ей должность Трандуил как будто бы и не спешил. Впрочем, многое в Лихолесье подлежало изменениям или же не успело как следует восстановиться. Время текло, как казалось эльфийке, медленно. Слишком медленно. На пир эллет за все эти годы так ни разу и не пришла, вот и в этот раз по-обыкновенному закрылась в своих покоях, задвинула гардины и, с головой накрывшись одеялами, пролежала неподвижно несколько часов. Печаль пожирала ее изнутри год за годом. Чувство незнакомой, непонятной грусти жгло где-то глубоко внутри, в груди, в самом сердце, и эллет отчаянно пыталась от него спастись. Она бы, наверное, предпочла воткнуть в саму себя тысячи острых клинков, или же, на худой конец, сигануть с ближайшего обрыва в реку, лишь бы только не испытывать эту боль, которую отчего-то за все это время все никак не удавалось заглушить. Она чувствовала себя слабой и, что было для нее хуже всего на свете, одинокой, и от этого становилось лишь страшнее. Конечно, те времена, когда Тауриэль всерьез боялась оставаться одна, давным-давно остались позади, но сейчас ей было как никогда необходимо ощутить рядом чье-то присутствие. И эльфийка, бесспорно, знала, что лишь одно-единственное создание в целом мире способно ей помочь. Дверь в покои принца была закрыта. Тауриэль порадовалась, что из-за пира Леголас в этот вечер распустил стражу: она могла прийти к нему и остаться незамеченной. Наверное, сейчас так будет намного лучше. Она робко постучалась и замерла в ожидании, прислушиваясь к тишине. В тот момент, когда она, не получив никакого ответа, собралась уходить, дверь отворилась. Несколько минут эльф смотрел на нее удивленно — за прошедшее время они здорово отдалились друг от друга по разным причинам, — однако потом все же пригласил войти: видимо, она вызвала у него какое-то чувство, отдаленно напоминающее либо сочувствие, либо жалость. — Что с тобой, Тауриэль? — поинтересовался он. Его внимательный взгляд скользил в полумраке комнат. Эллет сперва не могла найти слова. Хотелось, чтобы он понял все сам, без ее слов. Однако Леголас не читал чужие мысли, она прекрасно знала об этом, и потому разочарованно вздохнула в ответ, обнимая себя руками. Принц молча ждал, пока она ответит, понимая, что торопить ее не следует. Мягко сказав ей чувствовать себя как дома, он прошел в следующую комнату и опустился на софу, заваленную атласными подушками, и принялся ждать. Раз она пришла, то рано или поздно расскажет о том, что именно столько времени не дает ей покоя. Она подошла ближе, когда первые крупные капли холодного дождя ударили по оконному стеклу. По ее лицу струились слезы, и принц удивился такому повороту событий, но виду не подал, а только пригласил ее сесть рядом с ним. — Они не хотели уходить, — сдавленно прошептала она, изо всех сил стараясь не дать волю собственным чувствам. Леголас молчал. Несомненно, он понял, о каких событиях она говорит. Но все же, он находил удивительным то, что спустя такое количество времени ее душа все еще не сумела исцелиться. Видно, было что-то, что продолжало раз за разом выбивать ее из колеи. Что это было — чувство вины, или же что-то иное, более сокровенное? Никогда прежде он не сталкивался ни с чем подобным, и сейчас его как никогда терзали переживания о том, что он, на удивление, был не в силах помочь подруге. — Итилгаил… Понимаешь, он тогда умирал у меня на руках. Я видела и чувствовала все то же, что чувствовал он. Я не знаю, какого это — когда холодная сталь пронзает тебя насквозь, но… Он столько всего еще не сделал, aranen, — ее голос все же дрогнул, и на мгновение она запнулась, стараясь найти в себе силы продолжить. — А я ведь даже не успела его спасти. После этих слов Тауриэль все же закрыла лицо руками и расплакалась, продолжая винить себя за все: за то, что не успела, за то, что пыталась простить юношу так долго, и за то, что сейчас подчиняется собственной слабости, в то время как это — последнее, чего следовало бы делать воину. Принц погладил ее по плечу. — Послушай, Лисичка, — аккуратно начал он, не убирая руки. — Это война, и никто из нас, к сожалению, не в силах предсказать ее исход и уберечь всех остальных от уготовленной им участи. Так уж вышло. Я уверен, все они хотели бы, чтобы ты была счастлива. Эллет подняла на него глаза и замерла, пытаясь осмыслить услышанное. За окном, рассекая надвое дождливое небо, вспыхнула молния и тут же исчезла. Спустя годы осознание к ним обоим пришло внезапно, они вдруг бросились друг другу в объятия, стали целовать друг другу лицо и беспорядочно гладить по голове. У Тауриэль из груди вырывались рыдания, она не могла говорить, лишь обнимала его за шею, гладила по голове и целовала, целовала такое родное, любимое ею лицо. Из леса доносился шум дождя, заглушающий все остальное, и в этой темноте, в этом шелесте деревьев они шептали друг другу слова любви и все плакали и плакали от счастья. Тауриэль проснулась на рассвете, когда небо было затянуто тонкой светло-розовой дымкой. Буря успокоилась, и даже здесь, в самой глубине дворца, было слышно, как вдалеке щебетали, радуясь новому светлому дню, проснувшиеся птицы. Лес молчал, окутанный темнотой отступающей ночи. Темный и величественный. Поднявшись на ноги и ступая тихо, чтобы не разбудить принца, она приблизилась к окну. Было в свежести этого утра что-то особенное и неуловимое, что-то, что неустанно манило эллет к себе. Лес будто бы звал ее, такой родной и такой в последнее время от нее далекий. Тауриэль впервые за долгие годы улыбнулась собственным мыслям: вот же он, ее лес, прямо перед ней — до него всего-то рукой подать, а ей вдруг стало его мало! Однако это утро отчего-то ощущалось совсем по-другому. Эльфийка вдруг четко осознала, что уже давно не чувствует себя дома, находясь в этой крепости и сидя в четырех стенах. Как будто бы чего-то не хватает в ее жизни. Чего-то, что она потеряла, чего-то утраченного, прежнего. Она перестала чувствовать себя в безопасности в единственном месте, которое сумело стать ей домом после всех трагичных событий, которые она пережила еще в самом раннем детстве. В первый раз за последнее время к Тауриэль пришло осознание необходимости перемен. Казалось, будто некогда присущий ей дух мятежности и азарта вернулся к ней снова, и теперь, когда все только-только начало вставать на свои места, снова не давал ей покоя. Наученная горьким опытом, Тауриэль понимала — не обрати она сейчас на это внимания, и она вновь ненароком сделает себя несчастной. Она ругала себя за эту слабость, но в последние годы она не хотела ничего, кроме как почувствовать себя счастливой и… Свободной? Все возвращалось на круги своя: свобода — вот то, чего ей так не хватало. Наспех собравшись, она собралась уйти, исчезнуть, однако, стоя в дверях, она все же обернулась на Леголаса, все так же спящего в своей постели. Поймет ли он? Примет ли ее выбор? Эллет не могла однозначно ответить на этот вопрос. Она надеялась, что со временем ему, как и ей, станет легче. Он поймет ее, и тогда они, определенно, встретятся снова, и на этот раз — она готова была поклясться не только ему, но и самой себе, — они не расстанутся никогда. Тауриэль, ступая на цыпочках, приблизилась к кровати и осторожно, стараясь не разбудить, поцеловала принца в лоб. Проходя мимо письменного стола и стараясь не оглядываться, она взяла в руки перо и оставила на бумаге всего три слова.

«Так будет лучше».

Уже выскользнув из крепости, она позволила себе в последний раз взглянуть на окутанный сном дворец. Она надеялась, что и аранен, и Лесной Владыка правильно поймут ее решение и не станут искать ее. Только тогда она, пройдя длинный и тяжелый путь, сможет однажды снова найти себя. Глубоко вздохнув, Тауриэль повернулась лицом к лесу и, накинув на голову капюшон темного плаща, скрылась среди ближайших деревьев, а ее дыхание растворилось в легком весеннем ветре.