Дочь Леса

      Это место было там, где начиналось озеро. Начиналось всё с Первого холма. Дорога плавно спускалась с пригорка, на котором стоял дворец, вихляла между соснами, перепрыгивала через ручей, впадающий в реку, текущую к озеру, и утыкалась в холм. У холма все дороги заканчивались. Вернее, не заканчивались, а распадались на еле заметные тропки, потому что каждый шёл по холму, как ему вздумается, как ему сможется, как легче будет. Да и не шёл, конечно, а еле-еле поднимался, полз, карабкался, вздыхая и отдуваясь. Тяжёл Первый холм, ох, тяжёл… Только Леголас взойти без остановок может. Хотя нет, не может и он. Просто остановки у него особенные, коротенькие и всегда по делу. Ягоду сорвать, дворец окинуть ласковым взглядом, или прохладно-кислую заячью капусту под язык положить, чтобы пить не хотелось. Хорош холм, ох, хорош! Всё тут есть! А воздуха чистого, лесного — дышать не надышаться! С детских лет бегал сюда Леголас: траву собирать, и сухую от солнца землянику, и сладко-горькую редкую бруснику, а всё не налюбуется, не нарадуется величественному холму. Тауриэль за принцем никогда не успевает. Тяжёлый холм — тянется и тянется и всё никак не кончится, ни конца ни края, ноги с тропинки сбиваются, пальцы за ломкие стебли травы хватаются. Жарко. Хочется пить. Когда наконец добираются до верха, Тауриэль падает без сил на траву, смотрит в чистое голубое небо. Ветер дует ей прямо на щёки, остужает. Будто извиняется за то, что холм тяжёл. — Пойдём, Лисичка. Второй холм перевалим, там родник, напьёшься. Леголас тоже будто извиняется, но не перед Тауриэль, а перед холмом — за то, что девочка на него сердится.       Второй холм обманный. Топаешь по нему, топаешь, и вроде, как по ровной дороге, а не в гору вовсе, только дорога чуть-чуть, да забирает вверх, и ноги медленно устают, наливаются тяжестью. А главное, обидно: вот она, вершина, видно её, рукой подать, а дойдёшь до неё, глядь — ещё выше вырастает! И так целых три раза обманывает тебя холм. Мелкие острые камешки под ноги лезут, сбивают шаг. У Тауриэль сердитые слёзы на глазах выступают, и хочется закричать от злости в негнущуюся спину Леголаса. Но зато кончился Второй холм — за ним лесочек сосновый, а в лесочке родник. Всё, как Леголас сказал. Сосенки тут молодые, невысокие, чуть выше юного принца. Только одна — старая, высоченная, а ветки все наверху — в небе. У корней каменная горка, из-под которой бьёт родник — круглый, засыпанный сухими рыжими иголками. Леголас ладонью черпнул — все иголки у него в горсти и остались. — Пей потихоньку: вода холодная. Ой-ё-ёй! Это кто же выдумал такое название неправильное? Лёд, а не вода! Зубы у Тауриэль сразу заломило, но она все равно пила и пила. У родника они немного посидели. Леголас расчесал ей косы, затем дал трёхлапчатый листик, велел положить под язык, тогда пить не захочется. — Заячья капуста, — сказал он с улыбкой. Принц бодро поднялся, и Тауриэль, хоть и не хотелось, тоже пришлось вставать. Леголас стал больше молчать, и эллет научилась понимать его без слов.       Вот и Третий холм. Третий холм не простой: его склон — скала, каменная стена над рекой. Она так высоко уходит в небо, что у Тауриэль шея затекла, пока она смотрела на вершину. — Пойдём, — поторопил её эльф. На Третий холм подняться можно только в обход, круто вверх, и девочка даже немножко волновалась за юношу. Сосны, зверобой и крапива, каменистая тропка, шишки выскакивают из-под ног, как живые. Леголас отстал, а Тауриэль выскочила на макушку холма и замерла. Высоко-высоко — небо. Далеко внизу — река. И лес на весь простор. Носятся стрижи, строят в расщелинах скалы свои гнезда. На макушке холма, будто волосы великана, стелятся мох и розовые ползучие цветы, Тауриэль ещё не успела выучить их название. Во мху застряли сосновые шишки. Тут везде сосны, даже на скалах. А за Третьим холмом разливаются всё те же золотистые степи, те, где они были вчера. Вдруг совсем рядом с ногой Тауриэль скользнула ящерка и скрылась в камнях. Леголас неслышно подошёл сзади, положил руки девочке на плечи, и она услышала, как бьётся ей в голову его сердце.