Две войны

Все выплакать с единственной мольбою — люби меня и, слез не отирая, оплачь во тьме, заполненной до края ножами, соловьями и тобою. И пусть на сад мой, отданный разбою, не глянет ни одна душа чужая. Мне только бы дождаться урожая, взращенного терпением и болью. Любовь моя, люби! — да не развяжешь вовек ты жгучий узел этой жажды под ветхим солнцем в небе опустелом! А все, в чем ты любви моей откажешь, присвоит смерть, которая однажды сочтется с содрогающимся телом. Федерико Гарсиа Лорка По прибытии в город Джастин и Роберт быстро затерялись в толпе. Джастину пришлось в оба глаза следить за своим юрким попутчиком, который так и норовил исчезнуть. Здесь, у канала, начиналась Падь Убийц, район, о котором в приличном обществе предпочитали говорить вполголоса. Жизнь здесь текла не менее бурно, чем в блистающих кварталах столицы, но была лишена их лоска и достоинства. Она держалась на дешёвом пойле, случайном заработке, азарте и постоянной борьбе за место под солнцем. Вдоль переулков теснились дешёвые трактиры, лавки ростовщиков и ветхие дома, давно утратившие всякое сходство с теми жилищами, какими были когда-то. Многие здания стояли на сырой земле возле канала, медленно проседая и разрушаясь. Их подвалы затапливало после дождей, а стены покрывались пятнами сырости. По утрам над низинами поднимался туман. Воздух был тяжёлым, пропитанным запахом речной воды, дыма и отбросов. Врачи бесконечно спорили о болотных испарениях, обвиняя их в лихорадках, которые год за годом возвращались в бедные кварталы города. Состоятельные семьи давно перебрались севернее и западнее, оставив эти места тем, кому было некуда идти. В освободившиеся дома заселялись бывшие рабы, ирландские иммигранты, вдовы солдат, рабочие с железной дороги, грузчики с пристаней и бесчисленные искатели удачи, которых война привела в столицу. Одни пытались начать жизнь заново, другие быстро опускались на самое дно. Здесь они смешивались так тесно, что различия между ними постепенно стирались под общей печатью бедности. Джастин знал цену человеческой жизни, и она была смехотворно низкой, особенно здесь. Он видел, как её гасят за секунду — пулей, шрапнелью, голодом или простым приказом. Но жители Пади словно не жили вовсе, а медленно истирали свои дни в пыль. Шагая по улицам, Джастин не мог отделаться от мысли, что вся их судьба сводится к одному — пережить сегодняшний день, потом следующий, потом ещё один, и так до самого конца, который давно перестал походить на избавление. Канал и окрестные переулки пользовались дурной славой. Здесь происходили драки, поножовщина, ограбления, а полиция предпочитала не появляться без веской причины. О каждом найденном в воде теле несколько дней судачили трактиры, после чего город забывал о нём так же быстро, как забывал обо всём, что происходило в этих кварталах. Район был полон мелких торговцев, перекупщиков и дельцов. На углах собирались толпы вокруг людей, предлагавших земельные участки, работу, перевозку на Запад или долю в очередном сомнительном предприятии. Освобождённые негры и вчерашние солдаты слушали их с одинаковым вниманием. Надежда стоила дёшево, и продавалась здесь едва ли не лучше любого другого товара. Пока Джастин и Роберт двигались по улицам, из распахнутых дверей их всё время окликали организаторы аукционов, предлагавшие участки для ферм и другие земельные лоты, предостерегая при этом, что цены постоянно растут. Из других дверей доносились крики и хохот шлюх, которые уже с утра завлекали прохожих в свои крошечные комнатушки. Они отличались друг от друга только цветом волос и губ, или пышностью платья, а в остальном сливаясь в серую массу одутловатых пропитых лиц и потухших глаз. Джастин едва разбирал слова Роберта, который, склонившись к нему, перекрикивая уличных музыкантов и торговцев, начал рассказывать про некоторые особенности Пади. Когда-то развесёлый квартал питейных и увеселительных заведений на любой вкус, харчевен и доходных домов, в начале войны превратился в большую и практически неконтролируемую колонию, состоявшую из множества притонов и ночлежек, в которых селились воры, бандиты, проститутки и жулики всех мастей. Бандиты «высшей пробы», как выразился Роберт, днём вальяжно разгуливали по Вашингтону, раскатывали в экипажах и бездельничали в театрах, а вечером возвращались в кварталы у канала, где мошенничали, грабили и порой убивали на грязных улицах, затерянных среди трактиров. Методы борьбы с преступностью казались Джастину столь же жалкими, сколь и бесполезными. На перекрёстках расклеивали объявления, обещавшие денежное вознаграждение за сведения о нарушителях закона, а городские власти бесконечно грозили штрафами и арестами. Мелких преступников нередко отправляли на общественные работы, заставляя под надзором ремонтировать дороги, расчищать улицы и вывозить мусор. Тех же, кому не везло обзавестись влиятельным покровителем, ожидала окружная тюрьма или несколько месяцев заключения, иногда казнь. Однако в Пади Убийц многие были убеждены, что деньги и знакомства значат куда больше законов. — Долго ещё? — нетерпеливо спросил Джастин, когда очередная телега прокатилась мимо, окатив его сапоги жидкой грязью. — Нет, — коротко ответил Роберт, уверенно прокладывая путь сквозь толпу, собравшуюся у перекрёстка возле канала. На перевёрнутой бочке стоял огромный краснолицый мужчина и во весь голос зачитывал свежие известия. Толпа слушала жадно. Кто-то смеялся, кто-то ругался, кто-то пытался протолкнуться ближе. Судя по обрывкам фраз, речь шла о преступлении, совершённом этим утром где-то неподалёку. Каждое новое подробное описание встречали возгласами, словно разговор был не о чужой беде, а о представлении. — Что тут происходит? — Джастин попытался остановиться, чтобы удовлетворить своё любопытство, но Роберт, вырвавшись вперёд, даже не подумал замедлить шаг. Джастин, которому при входе в город пришлось спрятать револьвер, чтобы не привлекать внимания и не тревожить здешних жителей, не успел ухватить Роберта за рукав — тот почти выскользнул из-под пальцев, и на мгновение Джастин с раздражением подумал, что проще было бы выстрелить в воздух и заставить его остановиться. — Это виселица… Он осёкся. На перекрёстке, у тёмного проезда, где начинались склады и грязные дворы Пади Убийц, выстраивался кордон. Полицейские в тёмно-синих мундирах перекрывали проход, оттесняя зевак, а двое арестантов с завязанными за спиной руками под конвоем двигались через толпу к временно огороженному помосту. Джастин с силой вцепился в светлые волосы Роберта, вынудив его вскрикнуть и остановиться. — Хватит бегать от меня, иначе исполню свою угрозу, — прорычал он ему в лицо, резко дёрнув к себе, а затем так же резко отпустив. — С простреленной ногой тебе будет куда сложнее исчезать. Толпа жила единым, напряжённым, прерывистым дыханием, в котором страх переплетался с болезненным любопытством. Из общей массы выделялись отдельные движения, шелест платьев и скрип сапогов, когда кто-то пытался протиснуться ближе. Люди перешёптывались, кто-то, вытянув шею, пытался заглянуть за полицейские спины. Толпа была единым существом, затаившимся и голодным. — Сука, ты всё равно не выстрелишь при людях, — зло сплюнув, огрызнулся Роберт, хватаясь за голову там, где ожогом горела кожа от жёстких пальцев Джастина. — Не думаю, что в этой дыре кто-то сильно удивится разборкам двух джентльменов, — парировал Джастин, не отрывая взгляд от оцепления. За линией полицейских, оттеснявших зевак, у временно сооружённого помоста двое приговорённых стояли неподвижно, пока им на головы надевали грубые холщовые мешки. Движения были деловитыми и почти равнодушными. — Среди нас нет джентльменов, — ухмыльнувшись, ответил Роберт, и слова его потонули в шуме механизма. Под ногами приговорённых дрогнула деревянная платформа, и в следующий миг она ушла вниз, оставляя тела повисшими на верёвках, коротко рванувшихся вверх. Они дёрнулись в воздухе, как тяжёлые свёртки, и толпа разом подалась вперёд. — Значит, на честный бой можешь не рассчитывать, — спокойно процедил Джастин, целиком поглощённый тем, что разворачивалось перед ним. Улыбка на лице Роберта заметно поблекла. Джастин, чуть усмехнувшись, кивнул в сторону помоста: — За что их казнили, в курсе? — Это ублюдочные ирландцы, — с презрительной ухмылкой ответил Роберт. — Мелкие мошенники. Тот, что слева, шулер, который месяц назад меня обчистил. Он сказал это легко, почти небрежно, даже не глядя на тела, будто зрелище было привычным и не заслуживающим внимания. — «Своих» обычно не трогают, — добавил он после паузы, казалось, размышляя вслух. — А вот чужим везёт куда меньше. Этот помост тут всегда, для устрашения. Правда, кончают их обычно подальше, где-нибудь за городом или под тюремной стеной, чтобы лишних глаз не было. А тут — прямо на людях… Поленились везти, решили на месте, благо их всего двое. Впрочем… — он усмехнулся одним уголком губ, — на Коровьем лугу видали и похлеще. Так, мелкое недоразумение. — Коровий луг? — переспросил Джастин, когда они уже отходили от помоста, и шум толпы начал глохнуть за спиной. — Не спрашивай, — Роберт пожал плечами. — Я не знаю, кто так назвал эту улицу. Тут у каждого угла своё имя, и половина из них живёт дольше, чем сами места. Он кивнул в сторону узкого проулка между тёмными фасадами. — Нам сюда. Джастин шёл и с растущим раздражением думал, что одному ему в Пади ни за что не найти дорогу обратно. Эти переулки, узкие и рваные, как шаткие переходы между двумя разными мирами, соединяли берега, разделённые не только рекой, но и людьми, жившими по обе стороны. Он никогда не заходил сюда, всегда держался вдоль реки, где ещё сохранялась хоть какая-то понятная линия улиц и редкое чувство безопасности. И сейчас он ясно понимал, что не рискнул бы прийти сюда один, без проводника, в эти запутанные кварталы, где город терял свою форму и распадался на отдельные, плохо связанные между собой куски. Даже закалённый войной Джастин понимал, что одна ночь в этом гиблом месте могла стать для него последней. Падь Убийц была капканом для чужаков. И если бы Роберт снова вздумал исчезнуть, юркнув в лабиринт её кривых улочек, самые страшные опасения Джастина стали бы явью прежде, чем он успел бы обнажить нож. Они шли по узкому проходу, с обеих сторон окружённые домами, преждевременно постаревшими от безразличия и дебоширства здешних жителей. Обрушивались прогнившие балки, как сломленные человеческие руки — безвольно опущенные, усталые, разбитые; запачканные окна хмуро смотрели тусклыми глазами, словно подбитыми в пьяной драке, и вряд ли их хозяева когда-нибудь выглядывают из них. Переулок по щиколотку был заполнен грязью и мусором — чего только не было под ногами: тряпки, гильзы и осколки стёкол. Джастин тяжело выдохнул, ступив на утопающую в подозрительной жиже доску, и вдруг понял, что они вышли из переулка и оказались на широком, разомкнутом перекрёстке, где сходились несколько улиц и дорожек, тянущихся от канала и пристаней в глубь квартала. Здесь пространство внезапно раскрывалось, теряя тесноту мрачных переулков. По обе стороны громоздились салуны, подвальные кабаки и таверны, из раскрытых дверей которых тянуло шумом, табачным дымом и резкими голосами. В любое время дня и ночи это место жило плотным, неутихающим гулом, похожим на отдалённый раскат водопада. — Это перекрёсток нескольких улиц у старого узла Рочестер-Кэмптон, — сказал Роберт, остановившись посередине круглой, истоптанной площадки возле водоразборной колонки. Он нажал на рычаг, и из металлического крана с глухим ударом хлынула вода. — Сердце Старого города, если верить тем, кто рисует карты. Он плеснул водой в лицо и на руки, смывая дорожную пыль и засохшую кровь у пореза на шее. — Но здесь его так не называют. Для всех остальных это Дубовая роща. Обитель всякой дряни, самое шумное и опасное место в Вашингтоне, как любят говорить. Выпрямившись, он на мгновение оглядел Джастина, всё ещё сгорбленного и настороженного. — Падь негласно делят между собой несколько банд, и всё начинается отсюда. Дальше каждый тянет к себе, как умеет. — Тогда что мы здесь делаем? — недоумённо спросил Джастин, неохотно вникая в местные порядки, уже чувствуя подступающее напряжение и смутную панику. И только мысль о том, что где-то здесь может скрываться Алекс, удерживала его от того, чтобы повернуть назад. Сейчас, при дневном свете, на улицах было не так многолюдно, как он ожидал, но район не замирал ни на мгновение. Люди здесь появлялись и исчезали: грузчики с пристаней Потомака, подёнщики, сбившиеся у складов и доков, рабочие железной дороги, тянущейся к окраинам города, женщины с корзинами белья и дешёвых товаров, мелкие торговцы, перекупщики, те, кто жил случайным заработком. Из распахнутых дверей трактиров и кабаков доносились голоса, резкие вспышки смеха, обрывки споров. Где-то во дворе лаяли собаки, на верёвках хлопало бельё, а из соседнего переулка тянуло надтреснутым банджо уличного музыканта. Жизнь здесь текла непрерывно и рвано, не подчиняясь единому ровному ритму города. Джастин ловил себя на мысли, что не хотел бы знать, чем это место становится после заката, когда двери запираются изнутри, а улицы отдаются тем, кто не нуждается в дневном свете. И всё же люди продолжали жить, скрываясь в тесных комнатах над лавками и в сырых подвалах, где каждый новый день начинался с той же осторожной надежды, что вчерашний. — Он здесь, — неохотно ответил Роберт, указав рукой на здание, над входом которого висела небольшая медная табличка с аккуратно выгравированной надписью: «Рочестер-Кэмптон, дом номер шесть». Это был старый доходный дом, трёхэтажный, с тяжёлым фасадом, когда-то выкрашенным в жёлтую охру, но теперь облупившимся до грязно-рыжего, выгоревшего от сырости и времени. Карнизы местами просели, деревянные элементы рассохлись и отошли от кладки, однако здание всё ещё держалось, упрямо сопротивляясь распаду, как и многие другие. С обеих сторон к нему примыкали такие же тесно поставленные строения, образуя плотную линию застройки, изрезанную узкими проходами во внутренние дворы и тёмные щели переулков. В этих разрывах и складывалась вся геометрия квартала: улицы расходились от перекрёстка, как неровные лучи, уходя к каналу, складам и берегу реки. Джастин слышал об этих людях по слухам, ловил обрывки разговоров, читал короткие заметки в ежедневных газетах — о шайках, которые после войны начали всё заметнее проступать в ткани столицы, как гной под тонкой кожей приличного общества. О них говорили вполголоса, с раздражением или показным презрением, но говорили слишком часто, чтобы не обращать внимания. Он знал только общее, про воровские компании, банды без устойчивого места, выросшие в промежутках между войной и миром, между законом и тем, что его заменяло. В разных городах их называли по-разному, но суть всегда оставалась одной и той же. И всё же теперь, стоя перед домом номер шесть, он вдруг почувствовал, как все эти разговоры сжимаются в одно конкретное место. Каждый переулок кричал о том, что ему здесь не место, как яркому пятну на грязной стене, но как раз самое место для коренного жёсткого северянина, который скрывался от закона. Джастин кожей чувствовал, что Роберт не врёт, что, ступив за порог, он не получит нож в спину или пулю в грудь. Что-то подсказывало ему, что цель близка как никогда ранее. Он решительно и быстро кинулся к двери. В тесной таверне на первом этаже, пропитанной запахом кислого сидра и дешёвого табака, коротали время щипачи и картёжники — мелкая сошка преступного Вашингтона. Они лениво перемывали кости знакомым и цедили пиво, пока тишину не взорвал оглушительный грохот двери. Джастин зажмурился, привыкая к внезапному полумраку. Внутри пахло старой древесиной и затхлостью. Первое, что он различил, заставило его невольно замереть. В углу стояло огромное чучело медведя, потемневшее от времени и покрытое сероватым налётом пыли. На вытянутых лапах зверь удерживал тяжёлое медное блюдо, а на нём лежали два скрещённых клинка в богато украшенных ножнах. Сначала Джастин заметил серебро. Затем чернёный узор. Потом изогнутый эфес и ряд из шести бледных камней, вделанных в обух второго клинка. Сердце пропустило удар. Он узнал их прежде, чем успел рассмотреть как следует. Эти клинки висели над камином в кабинете Эллингтона. Джастин слишком часто видел их, чтобы ошибиться. Он огляделся. В зале не было окон. Пространство освещали десяток разнокалиберных сальных свечей, вставленных в небольшие деревянные чурбаки с вырезанными отверстиями и кое-как прибитых к стенам. Под самым потолком покачивалась большая керосиновая лампа в закопчённом жестяном кожухе, отбрасывая тусклый жёлтый свет и густые тени. Над барной стойкой висели элегантные настенные часы в корпусе из вишнёвого дерева, как и клинки, казавшиеся нелепыми пришельцами в окружении грубо сколоченной, покрытой жирными пятнами и царапинами мебели, посыпанного грязной соломой пола и застоявшейся вони. От тошнотворной смеси запахов Джастина замутило, и он застыл на пороге, чувствуя на себе десятки взглядов. Подслеповато щурясь в дрожащем свете и не обращая внимания на внезапно наступившую тишину, он продолжал жадно оглядывать помещение в поисках Алекса. Стены были увешаны дешёвыми цветными литографиями. Между потемневшими досками виднелись изображения Вашингтона, американского орла, кораблей под разными парусами и далёких морских берегов. Рядом висели портреты морских капитанов, чьи имена давно смешались в памяти Джастина с историями о пиратах, контрабандистах и людях, живших вне закона. Попадались и вовсе фантастические картины: гигантские морские змеи, чудовища, оплетающие суда щупальцами, бури, пожирающие целые эскадры. Особенно странно среди этой пёстрой мешанины смотрелся аккуратный портрет королевы Виктории. Джастину показалось, что эти стены многое рассказывали о завсегдатаях заведения. Они охотнее украшали своё логово историями о людях, бросавших вызов законам, штормам и целым государствам, чем изображениями святых или добропорядочных граждан. Возможно, именно поэтому всё вокруг казалось ему ещё более чужим. Несколько человек разом поднялись со своих мест. В ту же секунду блеснула сталь револьверов, кто-то вытащил из-под скамьи короткое ружьё, кто-то просто положил ладонь на рукоять ножа. Женщины лениво утихли, улыбаясь, посмотрев на вошедшего, ожидая быстрой и показательной разборки. К безмерному удивлению Джастина, большинство присутствующих выглядели совсем не так, как он представлял себе обитателей Пади. Многие были одеты в добротные сюртуки и жилеты, некоторые носили дорогие часы на цепочках и аккуратно повязанные шейные платки. Несколько человек и вовсе походили скорее на адвокатов, коммерсантов или железнодорожных дельцов, чем на разбойников. На мгновение он даже усомнился, туда ли попал. Впечатление, однако, испарилось так же быстро, как появилось. Достаточно было взглянуть на настороженные лица, на оружие, появившееся в руках с пугающей лёгкостью. Перед ним были дети трущоб и городских задворок, лишь на время прикрывшие своё происхождение хорошим сукном и начищенными сапогами. — Ты кто такой? — заговорил, неторопливо мусоля большую чёрную сигару в уголке рта, один из них, с виду отчаянный головорез — с громоздким подбородком, бычьей шеей и обилием зарубцевавшихся шрамов, как на шее, так и на щеках. Он выглядел настолько уверенным в собственном превосходстве, что даже не потрудился снять с колен досужую красотку, только придержав немного её руку, ловко орудующую у него в штанах. — Если тебя прислал Митч Халар, то можешь убираться и передать ему наилучшие пожелания от Джека. Вместе с этим. Он снял с пояса небольшой кожаный кошель, изрядно потёртый, многократно залатанный, и швырнул его Джастину под ноги. Кошель со странным влажным хлопком ударился об дощатый пол, но Джастин даже не обратил внимания. Он уже собирался сказать об ошибке, о том, что его приняли не за того и что он ищет Александра Эллингтона, но договорить не успел. Дверь за его спиной отворилась, и появившийся на пороге, изрядно запыхавшийся и испуганный Роберт сразу же выкрикнул: — Стойте! Он со мной! — Скотти, что за отродье ты сюда притащил? Это парень Митча? — спросил человек, сидевший в кресле у жаровни. Рослый, с грубоватым крестьянским лицом, он охотно курил, ещё охотнее пил и в то же время смотрел сонно, двигался вяло, словно зимняя муха. Он неторопливо вышел из-за кресла и, шаркая шагом, приблизился к своим вооружённым приятелям. — Нет, он не здешний, — помотал головой Роберт. Джастин, оглянувшись, сразу увидел, как тот взволнован: пальцы дрожали, руки он то и дело прятал в карманы штанов, будто не находил им места. Он не вмешивался, только наблюдал. — Он мой давний знакомый, — быстро продолжил Роберт. — Клянусь, я знаю его как себя. Он не связан с «Полурослыми». Это точно. Нельзя сказать, чтобы после его слов бандиты успокоились, но напряжения значительно поубавилось, и, потеряв интерес к происходящему, все постепенно вернулись к прерванным делам и разговорам. Джастин опять посмотрел на странную вещь у себя под ногами, и, проследив его взгляд, Роберт, наклонившись, поднял влажный мешочек, протянув владельцу. — Что здесь? — спросил Роберт у мужчины, швырнувшего кошель. — Что-то для Митча? Тот, ухмыльнувшись, неопределённо повёл плечами, устремив немигающие чёрные глаза на Калверли, молча разглядывающего стены. — Сам взгляни, — ответил он, сбрасывая с колен женщину. Та поднялась с ленивой неохотой, а он коротко хлопнул её по бедру и кивком указал на свою опустевшую кружку. — Я уж решил, что Митч наконец протрезвел и прислал посыльного с просьбой вернуть заложника. Роберт уже потянулся к кошелю, но вдруг замер. Он отдёрнул руку, будто от огня, и уставился на пальцы, где проступили кровавые разводы. Несколько секунд он смотрел на вещь так, словно та укусила его. Открыть он так и не решился. — Чёрт, Шон, ты неисправим, — с отвращением сказал Роберт, опуская кошель на стол. Джастин побледнел, представив себе, что в нём. Человек с сигарой сверкнул жёлтыми зубами и неторопливо пристегнул кошель обратно к поясу. От этого простого движения у Джастина свело горло. — Сам, лично, передам сыночка Митча ему в руки. Сегодня вечером, — сказал Шон. Он взял новую кружку и сделал долгий, медленный глоток, не сводя глаз с Джастина. Роберт скупо улыбнулся и, не говоря больше ни слова, потянул Джастина за рукав к широкой лестнице, ведущей на второй этаж. — Они опасные люди, — тихо заговорил он уже на ходу. — Для них не существует ни власти, ни закона в привычном смысле. Они не из тех, кто подчиняется приказам капитана Эллингтона. Он сделал паузу, подбирая слова. — Для них есть только Джек Уилсон. Как тут считают, гангстер из Нью-Гэмпшира, сумевший собрать под себя часть крупнейших банд города. Не весь этот мир, но достаточно, чтобы с ним считались. Они поднялись наверх и оказались в длинном коридоре. Жёлтый затёртый паркет жалобно скрипнул под подошвами. По коридору тянулись тёмные драпировки, перехваченные шнурами, скрывающие дверные проёмы и входы в комнаты. В небольшом зеркале в потемневшей медной раме мелькали силуэты жильцов, появляясь и исчезая в глубине отражения. Джастин посторонился, уступая дорогу двум мужчинам. — Ими командует Александр? — вырвалось у него, прежде чем он успел осознать собственный изумлённый тон. В этих предчувствиях и надеждах было нечто похожее на волнение игрока, собирающегося в игорный клуб, пересчитывающего перед выходом наличные и понимающего, что исход сведётся к одному: либо он окажется в выигрыше, либо проиграет всё до последнего цента. В таких играх полумер не существовало. И в этом напряжении Джастин ловил себя на простой, почти неоспоримой мысли: во что бы ни ввязался Алекс, он при любых обстоятельствах будет на его стороне. — Не произноси это имя там, где его могут услышать, — рявкнул Роберт, увлекая Джастина дальше по коридору вдоль ряда закрытых дверей. — Он у них не командир в привычном смысле. Скорее, их главарь, предводитель, вожак. Управлять этим сбродом почти невозможно, но пока он держит их под контролем — эти люди являются членами одной банды. Он устало выдохнул, не сбавляя шага. — Они не армия и не организация. Скорее связка шаек, которые объединяются для грабежей или других преступлений, и не имеют никаких обязательств и преданности своим главарям. Роберт бросил быстрый взгляд в сторону одной из дверей. — Пока он держит связи наверху, пока у него есть люди в полиции и среди тех, кто принимает решения, они держатся вместе. Их не преданность удерживает рядом с ним, а расчёт. Он крепко сжал рукав Джастина и дёрнул, заставляя его наклониться ближе к своему лицу. — Но стоит ему дать слабину, — прошипел Роберт почти в самое ухо, так близко, что слова ощущались кожей, — и земля сомкнётся над его телом. Поэтому не смей болтать. — Что это за банда? — спросил Джастин, чувствуя себя так, словно он затерялся в каком-то диком, почти потустороннем мире, слишком похожем на его собственный и одновременно до неузнаваемости искажённом — непостижимом и опасном. — Сам спроси. Мы на месте, — недовольно ответил Роберт и остановился. Он распахнул одну из дверей. Джастин не дал ему договорить и в тот же миг шагнул вперёд, оттолкнув его с пути. — Алекс! — выдохнул он, врываясь в небольшую комнату. Тяжёлые тканые ковры спускались по стенам почти до самого пола, приглушая звук шагов и превращая комнату в замкнутое, плотное пространство. Свет от лампы ложился на них мягкими пятнами, цепляясь за золочёную нить и глухой бархат. Посреди комнаты стоял массивный письменный стол, заваленный газетными вырезками, письмами и разложенными картами города. Перламутровая инкрустация по краям смотрелась избыточно, почти вычурно, казалось, вещь создавали не для работы, а для демонстративного шика. У стола, опираясь рукой о край, стоял Алекс. Он резко обернулся на звук знакомого голоса. Джастин замер, его пронзила дрожь. Душу вывернуло наизнанку приступом горячей боли, словно вскрылась старая рана, так и не зажившая. И из глаз, не спросив разрешения, хлынули слёзы, обжигая кожу копившейся годами тоской. — Джастин… — прошептал Алекс, и в его голосе на миг обнажилась глубокая, саднящая трещина. Он смотрел широко открытыми глазами, будто перед ним возник призрак. Но оцепенение длилось всего секунду, сменившись ледяным спокойствием. Спина выпрямилась, плечи окаменели, возвращая его фигуре ту самую привычную, выученную власть — холодную и непроницаемую. — Ты всё-таки здесь, — сказал он уже твёрже, и этот вкрадчивый тон придавил Джастина к месту. Последовала гулкая тишина, от которой закладывало уши. Алекс медленно моргнул и полоснул Роберта яростным взглядом. Он резко подался к нему всем телом, выбрасывая вперёд руку в повелительном, сокрушительном жесте, едва не хватая того за горло. — У тебя была одна задача, Роберт. Одна! — Алекс выплевывал слова ему в лицо, и его кулак с грохотом обрушился на ближайшую стену. — Я запретил приводить его сюда. Ни под каким предлогом. Ты потерял остатки разума или просто напрашиваешься на пулю? Роберт замер, превратившись в безвольный манекен под градом этой ярости. Джастин вздрогнул от его оглушительного крика, не смея шелохнуться. — Алекс, я… я не собирался, он просто… — начал Роберт, явно пытаясь удержаться за последнюю линию оправдания. Но Александр жёстко оборвал его. — Вон! — рявкнул он. — Убирайся отсюда, Роберт. И молись любому дьяволу, чтобы до завтрашнего дня мы с тобой не встретились. Мир сузился до звенящего гула крови в ушах. Глухой стук закрывшейся двери прошёл мимо его сознания. Он остался один на один с тем, кто только что воскрес из пепла его памяти — ожившим воплощением его самых сладких и самых мучительных сновидений. — Почему? — хрипло спросил Джастин, с трудом удерживая равновесие. Объятый ужасом и дрожью, он всё глубже заглядывал в тёмно-зелёные озёра его глаз, пытаясь разглядеть покрытый золотом лик, найти в его лице прежнего человека, которого помнил. — Скажи мне, почему всё происходит так? — повторил он тише, почти срываясь. Алекс стоял, напряжённо сжимая и разжимая руки, вздувшиеся на них вены гоняли горячую кровь, и Джастину казалось, что биение его сердца в сотни раз оглушительнее его собственного, застывшего в ожидании ответа. Всё, что открылось ему в потаённой глубине зелёных пучин, вновь оживало, снова и снова поднимаясь на поверхность. Джастин смотрел на него и понимал, что он бродяга — бродил бесцельно долгие годы, и вот, наконец-то, пора пришла. Он дома. — Меньше всего на свете я хотел снова причинять тебе боль, Джастин, — выдохнул Алекс. Он сделал мучительный, неуверенный шаг навстречу. Его дыхание было хриплым, прерывистым, точно его одолевало удушье. — Прости меня. Но ты должен уйти. Не надо возвращаться к прошлому. — Ты говоришь о боли? — закричал Джастин, теряя самообладание. В глазах стояла влага, и он не пытался её остановить. Слова выходили рваными, сбивчивыми. В нетерпеливом желании ударить Алекса в самую оголённую часть тела — болезненно сжавшееся сердце, — крылась суть невысказанных обид. Джастин взмахнул руками, отгоняя фантомы старой злобы, исчертившей его рассудок гнилыми полосами отчаяния. — Ты даже не представляешь, как я жил без тебя эти три года, Алекс, — сказал он и голос сорвался почти сразу. — Каждый день был как… как ад. И я сгорал в нём, оживая только с наступлением ночи, когда ты являлся ко мне во снах, как мираж оазиса перед умирающим в пустыне. И вот, ты стоишь предо мной — настоящий, во плоти, и гонишь меня прочь? Он сделал шаг навстречу, не замечая этого. — Я не представляю? — тихо повторил Алекс. Он постарел на добрый десяток лет, волосы его стали ещё светлее, но глаза горели также сильно, как если бы он был мальчишкой, готовым голыми руками уничтожить врага на поле боя, вновь напиться его крови, оживая, как вампир, пробуждённый чужой жизнью. В этом взгляде было что-то почти болезненно знакомое, не спокойствие и не ярость, но напряжение, готовое сорваться в любую секунду. Он резко схватил Джастина за руку, заставляя его замолчать. И в тот же момент замер сам, затаив дыхание. Джастин не шевелился, слушая и подрагивая от избытка чувств. — Ты… Джастин, чёрт возьми! Я скитался, не находя места. Где бы ни останавливался, всё возвращалось к тебе. Твоя тень, твой голос и смех… я слышал это в пустых комнатах. Я думал, что умру, прежде чем увижу тебя вновь. В бреду я звал тебя, и каждый раз мне казалось, что твои руки дарят мне успокоение. Ты думаешь, я мог забыть? Я помню всё. Каждый день. Алекс говорил быстро, слишком быстро, будто боялся, что его прервут и он не успеет сказать главное. Он будто споткнулся на вдохе и только сильнее стиснул пальцы. — Я думал, что не доживу до момента, когда снова тебя увижу. Мне приходилось прятаться в Европе. От отца. От американских властей. Я часто приходил к морю, думая отправиться обратно на первом же корабле. Или утопиться. Думал, оно смоет это с меня. Всю грязь, что я принёс в твою жизнь. Я проклят был луной и звёздами, которые напоминали мне, что где-то ты так же смотришь на них. Счастье было моим угрызением совести, роком, червём. Но как я мечтал дотронуться до тебя… Он коротко выдохнул, отпустил его руку и сделал шаг назад. С каждым его словом новый глубокий вдох расправлял грудь, срывая болезненные тиски. — Я не хотел этой разлуки. Но сделал всё, чтобы ты не оказался в этом вместе со мной, — Алекс тоскливо улыбнулся, но с таким трудом ему далась эта улыбка, словно бы он и вовсе разучился проявлять эмоции на этом застывшем бледном лице. Джастин опустил руки ему на плечи. Они казались крепче, чем он помнил, плотнее, как будто годы вытесали из них любую мягкость. Редкие седые волосы бросались в глаза, как блик клинка под полуденным солнцем. Он не отпускал его ни на мгновение. — Джастин, — медленно проговорил Александр, глядя на него в упор. — Ты — всё, что у меня есть. Всё, что у меня было, но… уходи. Прошу тебя, уходи отсюда. Тебе это не нужно. Слёзы истлели, губы Джастина дрогнули, складываясь в улыбку. — Я понимаю, о чём ты говоришь. И тоже ждал этого слишком долго, Алекс, — Джастин задрожал, срываясь на глухой, болезненный шёпот, продолжая улыбаться, как безумец. — Я пробирался сквозь ту же боль, задыхался в тишине этих лет не для того, чтобы сейчас развернуться и уйти. Ты — единственное, что мне по-настоящему нужно. — Нет. Ты ошибаешься, — сбивчиво сказал Алекс, проведя кончиками пальцев по тёмным кудрям, с неповторимой, едва ощутимой нежностью. — Мне не дано быть ничьим смыслом. Я пуст, Джастин. Мне нечего тебе дать. Ты не можешь оставаться рядом с тем, что я собой представляю. С этой бездной, что я ношу в себе. Он сделал попытку отстраниться, скидывая с плеч руки Джастина, но тот не поддался, вцепившись намертво. Алекс судорожно вздохнул, и в нём мелькнула тень того самого безумия, которое Джастин видел в своих снах. — О чём это ты? — он нахмурился. — В том лагере… там был не я, Джастин. Там был зверь, обезумевший от крови и власти, — Алекс закрыл лицо ладонью, и его пальцы впились в кожу. — То, к чему я тебя вынуждал, каждое моё касание, каждое слово… это было мерзкое, грязное принуждение. Я ломал тебя, Джастин. Я пользовался твоей беззащитностью, превращая твою жизнь в руины ради собственной похоти. Ты не заслужил того осквернения, которое я совершил над тобой. Джастин почувствовал, как внутри него что-то лопается с оглушительным, костяным звоном. Удар под дых был такой силы, что у него перехватило дыхание. Привычная свинцовая злость вырвалась наружу, хлынув через яростный, почти животный оскал. — Ты совсем сошёл с ума?! — прорычал он, делая шаг вплотную к Алексу, почти сталкиваясь с ним грудью. — Ты бредишь, Алекс? Хочешь убедить меня, что всё, что я чувствовал, всё, от чего у меня до сих пор закипает кровь — это была лишь твоя игра? Я помню каждую секунду, Александр! Каждую твою хватку на моих бёдрах, каждый хрип. Для меня это было единственным по-настоящему живым среди всей этой смерти. Если ты называешь это принуждением, то я — твой самый преданный раб, который жаждет этих цепей. Алекс медленно выдохнул. Его лицо было мертвенно-бледным, а взгляд — бесконечно усталым. Он больше не спорил. Просто смотрел на Джастина с той пугающей ясностью, которая раньше брезговала появляться в нём. Джастин не сдержал удивлённого смешка. В полном смятении он разглядывал его, как незнакомца, впервые увидел его таким беззащитным и подлинным. Покров человечности оголился настолько, что Джастину стало не по себе. — Вот видишь… ты уже болен этим, — почти беззвучно произнёс Алекс, уже не сопротивляясь и не пытаясь защититься. — К нашему прошлому нельзя прикасаться, Джастин. Оно не память, а яд. И если ты не уйдёшь, оно отравит тебя окончательно, не оставив от тебя даже осколков. — Или пары нитей жёлтого канта? — невольно, почти рефлекторно сорвалось с губ Джастина. Тишина, воцарившаяся в комнате, мгновенно стала острой, как лезвие бритвы. Джастина окатило такой волной смущения и жгучего стыда, что его прошиб холодный пот. Он увидел, как вздрогнул Алекс — всем телом, точно от внезапного удара хлыстом. Джастин замер, поражённый собственной невольной жестокостью. Он только что вытащил из памяти самую грязную страницу их истории и швырнул её в лицо человеку, который и так стоял перед ним на коленях в своём раскаянии. Это было слишком подло — возвращать ему его же слова сейчас, когда от прежнего палача не осталось и следа. — О боже… — выдохнул Алекс. Он зажмурился и низко опустил голову, будто подставляя шею под невидимый топор палача. Его плечи поникли, лишая фигуру остатков офицерской выправки. — Заклинаю тебя, Джастин… не тычь меня носом в моё безумие. В ту гниль, которой я был болен. Только не в это. Джастин смотрел на склоненную голову Алекса, и внутри него, вопреки обжигающему стыду, начала медленно подниматься странная, расчётливая, почти инфернальная сила. Он видел этот надлом, видел, как дрожат плечи того, кто прежде казался ему богом. И эта внезапная, неожиданная слабость возбуждала Джастина сильнее, чем любая ласка. Ему было тошно от самого себя, но он не мог остановиться. Он сделал шаг ближе, сростаясь с его тенью. — Посмотри на меня, Алекс. Подними голову, — спокойно сказал он, настойчиво поглаживая линию его сжатой челюсти. Джастин не успел поразиться своему порыву, вдруг услышав, как в его собственном голосе проступила та самая опасная сталь, которой когда-то владел лишь Эллингтон. Алекс молча подчинился и его безропотность стала последней каплей. Вид сломленного, раздавленного Эллингтона ударил по Джастину не привычным милосердием и не нежной любовью, а вспышкой ослепляющего, грязного вожделения. Его внутреннее уродство наконец нащупало идеальную цель — живую плоть, внутри которой обитал моральный мертвец. Джастин судорожно сглотнул, пытаясь подавить этот хищный порыв, и почувствовал, как в пересохшем горле застревает горький вкус собственной скверны. — Я хочу видеть твою «гниль». Ведь ты сам меня ею заразил — так не надейся, что я позволю тебе страдать в одиночестве, — прошептал он, склоняясь к самому уху Алекса. — Нет, — тот отчаянно мотнул головой, скривившись. — Не говори мне этого! — Я не замолчу. И не уйду, — Джастин с силой рванул ворот его рубашки, обнажая ключицы, которые теперь казались слишком острыми, почти прозрачными. — Вели мне жизнь свою за тебя отдать, и я тысячу раз кину её с усмешкой. Джастин грубо схватил его за предплечье, не давая отойти, и пальцы Алекса доверительно сжали его кисть, словно бы он боялся упасть и не подняться вновь. — Мы всё ещё связаны друг с другом, — Джастин поднял его руку и приложил раскрытой ладонью к своей щеке, где на коже вились полосы пролитых за эти годы слёз, и неровные края шрама. — И всякий раз, когда я думаю о тебе, я не могу не ощущать твоей боли. Я в ней теперь живу. Он жаждал почувствовать хотя бы тень ответного импульса, но Алекс лишь прерывисто выдохнул, позволяя творить с собой всё, что угодно. Джастин прижал его к стене, вдавливая своим телом. Безволие Алекса было абсолютным — он превратился в тень самого себя. Джастин ловил знакомый запах трав от его волос, содрогаясь от собственного неровного, жаркого дыхания, палящего кожу капитана. Он властно заставил Алекса закинуть голову, второй рукой грубо вонзаясь в его бедро, клеймя его этим прикосновением. — Я перевернул этот город, когда вернулся, но не нашёл ни следа, — прохрипел Джастин, наконец прижимая его к себе в отчаянном, душащем объятии. — Твоя судьба оборвалась для меня в марте шестьдесят третьего. Ты стёр всё. И теперь я не понимаю, кто стоит предо мной. — Так было нужно… — Алекс судорожно сжал его в ответ, признавая своё поражение. Он уронил голову Джастину на плечо, безвольно зарываясь лицом в его одежду, словно пытаясь вдохнуть запах того времени, припадая к нему лбом и прячась в этом объятии, как в единственном доступном ему убежище. Разум Джастина взорвался тихим, хрустальным звоном. Он падал сквозь пространство, где время застыло, превратившись в чёрную патоку. В руках он сжимал не человека, а саму Судьбу, смиренно опустившую золотую голову ему на плечо. Здесь, в этой комнате, он впервые точно ощутил себя и понял, что бегство окончено. Он больше не слабак, не трус и не раб — он стал алтарём, на который его бог принёс самого себя. Удовольствие от того, как легко Александр поддался его воле, сокрушало, выжигало в нём всё лишнее, оставляя непоколебимую уверенность в собственном праве быть. Руки Джастина начали свой постыдный путь, нетерпеливо сминая ткань рубашки, пробираясь ладонями к самой коже, чувствуя под ними каждый мускул. Александр, прежде столь сдержанный, теперь содрогался под этим напором. Он встретил натиск Джастина с растерянной, но яростной силой, прижимая его к себе, запустив пальцы в спутанные волосы и дёргая назад, заставляя Джастина выгнуться и подставить лицо. Секунду он вдыхал его лихорадочный жар, а затем накрыл его рот своим. Их губы встретились в жёстком, непримирительном ударе. Джастин застонал, впиваясь в него в ответ. Он был уже за гранью. Его внутренняя тьма придавала ему неконтролируемую силу, против которой выученная техника Алекса была бессильна. Джастин просто обрубил его попытку перехватить инициативу, обрушиваясь на него всей своей мощью, вжимая Алекса в стену так, что послышался хруст дерева. Он больше не бежал от этой тьмы — он стал её хозяином. В этом Джастин обрёл ту страшную свободу, которую не смогла дать ему ни жизнь, ни война. И от этой мысли сознание Джастина гасло, захлёбываясь в мрачном, почти смертельном восторге. Его пальцы под рубашкой Алекса, не зная жалости, вонзаясь ногтями в его рёбра, вырывая из того сдавленный стон. Каждый раз, когда Александр пытался перехватить его руки, Джастин отвечал более грубым, захватническим жестом, втираясь в него, целуя его с такой жадностью, будто хотел содрать с него кожу и срастись с ним. Алекс отвечал на поцелуй с болезненной борьбой, и каждый его ответный выпад только разжигал в Джастине животное упоение. С рычанием, застрявшим в горле, он перехватил запястья Алекса, который снова попробовал остановить его, и с силой пригвоздил их к стене над его головой, лишая возможности маневрировать. Его колено бесцеремонно вклинилось между бёдер капитана, выбивая из того остатки воздуха и воли. Джастин терзал его губы, вжимаясь сильнее, как вдруг вместо вкуса Алекса в ноздри неожиданно ударил едкий, удушливый запах болотной воды. Затхлый, пахнущий илом и старой кровью, он мгновенно затопил комнату, вытесняя собой всё живое. Стены дрогнули и поплыли. Джастин почувствовал, как под его пальцами кожа Алекса становится склизкой и холодной, точно выловленной из той самой трясины, и осознал с ледяным упоением, что припадок настиг его в самый пик его торжества. Он отстранился всего на мгновение, оглушённый гнилостным духом топей, который внезапно выпил из лёгких весь воздух. Этого хватило, чтобы морок на секунду ослаб. Джастин осознал, что соскальзывает в пропасть своего порока, и выдохнул, призывая себя успокоиться. Александр, почувствовав эту брешь в его натиске, мгновенно вынырнул из своего оцепенения. Он успел совладать с собой и быстро отодвинулся, отступая от стены и в его растерянном взгляде вновь начал кристаллизоваться холодный разум. Он отошёл на полшага, хмурясь и отрываясь от Джастина, точно пытаясь разглядеть тени, проступающие в его чертах. В его голосе зазвучала опасная, чуткая настороженность. — Джастин, — прошептал он, с тревогой вглядываясь в его остекленевшие, лихорадочно блестящие глаза. — Что с тобой происходит? — Я… — Джастин осёкся. Он посмотрел на дрожащие руки Алекса, на его поникшие плечи. Смущение захлестнуло его, сменяясь злой горечью. — А что стало с тобой, Александр? Ты сам не свой. Почему гонишь меня? Прямо сейчас, когда я… когда я наконец здесь? Как будто мы чужие. Как будто ничего этого не было. — Я хочу, чтобы ты жил, — бросил ему в лицо Алекс. — Не заставляй меня смотреть, как ты превращаешься в такое же ничтожество, как я. — Я думал, ты ждал меня, — Джастин нервно дёрнул плечом, его лицо исказилось от непонимания. — Почему в тебе столько холода ко мне? Ты ведь не это хотел мне сказать при встрече, так? Джастин поддался вперёд, чтобы уловить его дыхание, завладеть искусанными губами, но Эллингтон, сделав над собой усилие, отступил в сторону и потянул его за собой, подведя к окну. — Я не искал общения с тобой. Я хотел лишь показать тебе, что я в порядке — только ради того, чтобы успокоить твоё сердце. Он тяжело опёрся ладонями о подоконник. — Взгляни, там за окном — жизнь, которой ты достоин. Я знаю, что у тебя есть семья, ты воспитываешь дитя своего брата, ты трудишься и строишь свой дом. Ты вернул себе право на нормальный мир. Так за каким чёртом ты рвёшься назад, в эту яму? Зачем тебе другая жизнь? — Потому что там нет тебя! — Джастин задёрнул тёмные занавески, уничтожая свет грязных улиц ненавистного города. — Ты не вынудишь меня уйти, пока я не услышу слова ненависти. Скажи, что я безразличен тебе, или, что ты не любишь меня. Скажи, что всё мне привиделось, и нас никогда не было. Алекс судорожно приоткрыл рот, ловя воздух, точно приговорённый — последний вдох перед казнью. Его острый, болезненно-нежный запах ударил Джастину в голову. Вкус застарелой горечи опьянил его, острый, почти неприличный в своей нежности, он толкнул Джастина вперёд, заставляя сокрушить дистанцию и накрыть его губы своими в почти насильственном порыве. Их захлестнула страсть, пахнущая пеплом и безнадёжностью. В этом содрогании тел они оба коснулись самого дна жизни, её пугающего таинства, и эта близость была тем мучительней, чем яснее становилась истина, что они обречены друг на друга. Джастин видел его насквозь. Алекс лгал самому себе, умоляя его уйти, но его естество жаждало иного. И Джастин не собирался сдаваться. Руки Алекса, действуя вопреки всякому сомнению, сомкнулись вокруг него в судорожном объятии; они торопливо шарили по знакомым изгибам, точно пытаясь заново присвоить себе утраченное. Их языки сплелись в поцелуе — сладострастном и терзающем, в котором пробуждалось голое, исступлённое безумие. Ласково оглаживая крепкий торс Алекса, Джастин смело провёл рукой ниже. Он задержался там, ощущая тягостную, почти каменную твёрдость, любовно сжав болезненно вздувшийся бугорок. Это было подлинное пробуждение из мёртвых — мучительное, точно ослепляющий свет, бьющий в глаза узнику, который годами не видел солнца. Эта близость причиняла резкую боль, но эта боль была желанной; они приветствовали её, как приветствуют первый луч зари после самой длинной и страшной ночи. — Джастин, я не смогу остановиться, — выдохнул Алекс, прижавшись к нему. — Если ты сейчас останешься, то никогда не сможешь вернуться. Я не смогу тебя отпустить во второй раз. Не делай глупостей. Возвращайся домой, пока можешь. — Не смей останавливаться. Я нашёл тебя и больше не отступлюсь, — прошептал Джастин. В этот миг им владело одно желание: чтобы никто иной из живущих на земле не смел касаться этих восторженных губ и этих лучистых волос, всё ещё хранивших дыхание холодной северной зимы, навеки застывшей в его памяти. Он жаждал единоличного права на это чистейшее чело, которое в удушливом вашингтонском мраке сияло для него подобно путеводной звезде, единственно верной и недосягаемой для остальных, рождённой, чтобы светить лишь ему одному. — Жизнь со мной ужасна. Я — ужасный человек, — настаивал Александр, но Джастин уже не слушал его, упиваясь победой. — Я знаю, — выдохнул Джастин. Он ещё теснее сжал его в объятии, празднуя свой триумф над его волей, чувствуя, как сердце тяжелеет и набухает, точно море, вздымающееся в тёмном предчувствии грозы. Бесконечная, томительная слабость разливалась по жилам, а воздух вокруг полнился родным ароматом его волос. — И именно поэтому во всём мире только я способен вынести тебя таким, какой ты есть.

***

— Ты мой теперь, только мой… — сбивчиво и зло бормотал Джастин. Его дыхание было горячим, обжигающим. Он лихорадочно терзал ворот маленькие пуговицы на его рубашке, но те, издеваясь, ускользали из его негнущихся пальцев. — Нас повенчала кровь… моя кровь и наша общая мука, — шептал Джастин, опускаясь на колени. Он прижался щекой к горячей коже его живота, впитывая живое тепло Алекса. Проводя губами вдоль линии пояса, он в безумном порыве стиснул зубами плотную ткань брюк, чувствуя под ней неистовое, болезненное биение напряжённой плоти, рвущейся навстречу его жестокой ласке. — Джастин, ты… — из губ Алекса вырвался тихий, короткий смешок, но он мгновенно захлебнулся, едва рука Джастина сомкнулась вокруг его члена. Эллингтон прерывисто застонал, теряя остатки самообладания. Джастин рывком спустил с него штаны. Он напористо толкнул его, и Алекс, уже не сопротивляясь, бессильно опустился в кресло. Не теряя ни секунды, Джастин втиснулся между широко раздвинутых ног, лаская пальцами светлую поросль на лобке. Глядя в потемневшие, полные желания глаза Алекса, он склонил голову и приник к нему. Вкус Алекса — терпкий, пахнущий порохом и солью — околдовывал сильнее опиума. Постанывая от наслаждения, Джастин дразнил напряжённую плоть языком, ведя его по вздувшимся жилам, аккуратно терзая уздечку зубами, пока его вторая рука ласкала и сдавливала его естество у самого корня. Он слышал каждый сбитый выдох Алекса и чувствовал, как под его губами закипает жизнь. Джастин посасывал член, выпуская его изо рта, оттягивал пальцами крайнюю плоть, обнажая чувствительную головку, скользил по ней горячим кончиком языка, ввинчиваясь в раскрывающуюся под его напором щель уретры. До рези в глазах вглядываясь в лицо Алекса, Джастин впитывал в себя каждый штрих этого любимого, мучительного образа. Он видел, как опускаются густые, тёмные ресницы, прикрывая на мгновение тот хищный, пронзительный взгляд, который обычно прожигал его насквозь. Замечал, как желтоватые от табака зубы прикусывают пухлую нижнюю губу, с силой вдавливаясь в неё, чтобы сдержать рвущийся наружу низкий, хриплый стон, как мелкая дрожь пробегала по его напряжённому телу в ответ на каждое касание языка. Наигравшись, он плотно обхватил член губами, пропустив его в расслабленное горло, сглотнул. Алекс вскрикнул, вцепившись побелевшими пальцами в подлокотники. — …сумасшедший, — выдохнул он, наблюдая с удивлением и какой-то горячечной, почти болезненной жадностью за тем, как его налитый член плавно скользит в кольце припухших, влажных губ Джастина. Картина была настолько откровенной, настолько пожирающей, что у него перехватило дыхание. — Да, — ухмыльнулся Джастин, не отрываясь. От низкой вибрации, рождённой в его горле, пробежала раскалённая волна. Она свилась тугой, невидимой спиралью где-то глубоко в животе, заставляя его скручиваться от наслаждения. Алекс зажмурился, сдавливая подлокотники ещё сильнее, полностью отдаваясь этому огню. Не выдержав, он ухватил Джастина за непокорные вихры и дёрнул на себя, насаживая до упора, задавая свой темп. Джастин старательно расслаблял горло, поглощая его, забирая голодным ртом глубже и глубже, принимая член на всю возможную глубину, сбивчиво дыша носом. Затем, на мгновение, он выпустил заполнивший его рот член и норовисто мотнул головой, вырываясь из хватки. Алексу пришлось приложить немало усилий, чтобы заставить себя разжать пальцы и выпустить его волосы, позволив Джастину действовать так, как тому хочется. И Джастин продолжил — уже по-своему. Медленно, почти мучительно, он снова принял его в себя, но теперь контролировал каждый сантиметр. Его язык скользил по напряжённому стволу, губы плотно обхватывали основание, а горло сжималось ритмичными, глубокими глотками, выжимая из Алекса новые, сдавленные стоны. В его движениях была уже не покорность, а владение — тёмное, уверенное и безраздельное. Он опустился ниже, нежно зацепил яички языком, пососал их, по очереди обхватывая губами, придерживая ходящие ходуном бёдра и прислушиваясь к судорожным вздохам, продолжая при этом сжимать и отпускать член рукой, скользнул выше, проводя губами вверх-вниз, то немного быстрее, то медленнее, снова возвращаясь к головке. Осмелев и дав волю собственным желаниям, Джастин лизнул нежную кожу за яичками и добрался языком до судорожно сжимающейся дырочки ануса. Алекс застонал, приподнимая бёдра, желая большего, и у Джастина потемнело в глазах — ему показалось, что он рухнул с головой в ледяную воду. Задыхаясь от невыносимого упоения, он обвёл языком вход, дразня, пробуя на вкус солоноватую кожу, зарываясь носом в пах. Он жадно вдыхал эту невообразимую смесь чистого белья, мускуса и макового сока. Этот запах был его личным проклятием и единственным благословением. В нем было ещё что-то особенное, присущее одному только Алексу, — нечто, заставлявшее Джастина жалобно, по-звериному поскуливать от избытка чувств. Он изнывал от желания впитывать его всей кожей, вдыхать его снова и снова. Целую вечность, если бы она была ему дарована. Его собственный член окреп и налился до такой степени, что пришлось сильно, почти до боли, сжать его через ткань, чтобы хоть немного умерить это дикое, всепоглощающее возбуждение. Он чувствовал, как под его пальцами плоть дёргается в такт каждому движению языка, каждому сдавленному стону Алекса. Ещё немного — и он позорно кончит прямо в штаны. Хочу тебя, слышишь? В тебя… — бормотал Джастин, кусая губы и задыхаясь от собственной дерзости Слова искрами вырывались из обветренных губ и щекотали Алекса, впрыскивая под кожу яд желания, заставляя её покрываться мурашками, а волоски — вставать дыбом. В их прошлом Джастин был податливым глиной в руках мастера, но теперь он хотел быть сверху. Призрак владения Алексом мучил его долгие три года, являясь в каждом сне, в каждом хрипе ночного бреда. Болезненная волна возбуждения прошивала Джастина насквозь при мысли о том, как Алекс содрогается в его руках, выстанывая его имя и кончает, извиваясь под ним. Упоение долгожданной властью пьянило сильнее всего, что он знал прежде. Жажда присвоить себе обретённое была слишком велика, чтобы отступить. Он снова и снова водил языком по тугим, сопротивляющимся мышцам, чувствуя, как они постепенно размягчаются под его настойчивым, но нежным напором. Когда он приподнял голову, то столкнулся с бешеным, неистовым огнём в зелёных глазах Алекса. Джастин медленно поднёс руку к его лицу. Сердце пропустило удар, а затем отчаянно заколотилось в груди, когда он увидел, как великолепные, пухлые губы покорно раскрылись, чтобы принять его пальцы. Они обхватили их плотно, влажно, втягивая глубже, обильно смачивая слюной в немом, откровенном согласии. В ответ его собственный член, зажатый в тесных штанах, болезненно дёрнулся и затвердел ещё сильнее. Поджавшиеся яйца сжались тугой, тяжёлой тяжестью, и в висках зазвенело от острой, почти болезненной волны похоти, когда он живо представил, как входит в этот капризный, жадный рот, чувствуя его влажную тесноту на себе. Алекс протяжно, сдавленно застонал, когда Джастин опустил руку и осторожно, но уверенно проник в него скользким от его собственной слюны пальцем. С наслаждением услышав короткий всхлип, Джастин продолжил надавливать, легко массируя по кругу, внимательно наблюдая, как Алекс, покорно раздвигает ноги шире, впускает в себя. Он откинулся в кресле, обмяк, приспустившись навстречу его рукам в немом, полном доверия подчинении. Капельки смазки сорвались с головки члена, и Джастин снова жадно накрыл его ртом, чувствуя языком дикую, учащённую пульсацию широкой выпуклой вены, налитой горячей, бурлящей кровью. Его пальцы, будто заражённые животной энергией, начали двигаться в унисон с этим трепещущим ритмом. Они скользили по напряжённым стенкам, нащупывая сквозь скрытый, горячий источник наслаждения внутри Алекса. С каждым синхронным движением рта и руки Джастин погружался глубже в этот вихрь взаимного, всепоглощающего желания. Золотистые волосы разметались облаком по широким плечам, сверкая серебром седины на висках, рубашка взмокла и прилипла к торсу, очерчивая контур нездорово худого, но мускулистого тела, вздрагивающего от переполняющего удовольствия. Алекс резко мотнул головой, и длинная прядь волос прилипла к его распухшим губам. Он с силой вцепился в волосы Джастина, когда тот, настойчиво надавливая на чувствительные внутренние стенки, наконец добрался до того самого бугорка и провёл по нему пальцем. Тело Алекса дёрнулось, из горла вырвался хриплый, сдавленный звук. Сердце Джастина колотилось в груди с такой силой, будто пыталось выбить рёбра и выпрыгнуть наружу, прямо в пространство между их раскалёнными телами. Он вспыхнул, сгорая дотла от одного только взгляда — этого тёмно-зелёного, мутного океана, который уже не просто ласкал, а затягивал, одурманивал, сводил с ума. В этом взгляде не было границ, только чистая, животная жажда, и Джастин тонул в ней, не в силах и не желая сопротивляться. Джастин пережал пальцами основание собственного члена, с силой, граничащей с болью, чтобы не кончить в тот самый миг, когда Алекс резко толкнулся бёдрами, насаживаясь глубже на его пальцы, и из его горла вырвался сдавленный, сладкий стон. Джастин полностью управлял этим сильным телом, которое в иных обстоятельствах было бы безжалостным оружием, но сейчас стало податливым, жгучим инструментом в его руках. Он знал это с самого начала, что в их личной, тихой войне победитель получал всё. Тело и душу. Те самые, что однажды разорвались, вступили в опасный сговор со смертью и прошли через все круги ада, лишь для того, чтобы в конце концов сплестись воедино. Неразрывно. Связанные прочнее любых цепей — цепями взаимного уничтожения, отчаяния и этой извращённой, всепоглощающей потребности друг в друге. Александр, зарычав, вскинул в нетерпении бёдра, отрываясь от кресла и полностью теряя контроль над собой. Джастин, словно в трансе, повторял те движения, которые когда-то заставляли его самого трепетать и метаться по кровати Алекса, умирая от сладкой пытки. Теперь он был тем, кто её вершил, и в этом была странная, тёмная справедливость. Изучая любимого заново, как в первый раз глядя на темнеющие глаза, покрытый испариной лоб, как в бредовом сне погружаясь в фантастический мир удовольствия, Джастин ускорил движения, входя всё глубже и жёстче. Алекс, такой же нетерпеливый, яростный, безрассудный, бурно излился ему в рот, громко вскрикнув и запрокинув голову. Его руки с нажимом провели по спине Джастина, и он с силой впился ногтями в кожу, не желая делить свою добычу ни с кем. Это вырвало у Джастина сдавленный, неосознанный хрип, застрявший в пересохшем горле. Джастин принял всё и громко сглотнул, бесстыдно облизывая губы, собирая с них остатки семени. Его глаза задержались на лице Алекса, на расслабленных чертах, ещё отмеченных удовольствием, влажных от пота, которые тут же исказила знакомая, насмешливая ухмылка. Алекс резко приподнялся, вцепился в его плечи и дёрнул на себя. Звук, вырвавшийся из горла Джастина, был поглощён его горячим ртом. Губы сошлись жёстко, их языки встретились в борьбе, а пальцы Алекса скользнули вниз, обхватив истекающий влагой, тугой член Джастина. Джастин выдохнул в его рот, вцепившись руками в спину Алекса. Он, дразня, разжал губы, позволил Джастину глубже проникнуть внутрь, и одновременно сделал короткий, резкий вдох. Джастин втянул в себя смесь запахов — крепкого табака, рома и чего-то неуловимо своего, знакомого. Из его горла вырвался протяжный, низкий стон. От его запаха ноздри Джастина трепетали, наполняясь вожделением, и он едва не опрокинулся навзничь. Как алчная акула, учуявшая запах свежей крови, желал отведать всё сполна. Эллингтон обхватил его пульсирующий член, ладонь скользнула вверх по стволу. От лёгкого касания ногтей по бёдрам пробежала частая, мелкая дрожь. Алекс оттянул крайнюю плоть, обнажая розовую головку, сдавливая пальцами другой руки основание, иногда опускаясь ниже и играя тяжёлыми, налитыми яичками. Джастин, в упоении, толкнулся в его руку ещё сильнее. — Давай, мальчик, кончи для меня, — прошептал Алекс, и тот кончил, теряясь на грани своего громкого вскрика и тихого шелеста на ухо. — Я знал, что ты вернёшься ко мне.

***

Джастин тихо приоткрыл калитку и, оглянувшись, ещё раз переспросил у зевающего мальчишки, понизив голос до едва различимого шёпота: — Гарри, что именно мистер Гейт сказал? Когда он вернётся? Джастин весь день провёл рядом с Алексом, а вернувшись, обнаружил свой экипаж с дремлющим кучером, который больше суток дожидался его. Джастин находился в глубокой фазе сентиментального забытья, и только новость о том, что его разыскивает Гейт, слегка привела его в чувство, сбив смесь счастья и ласковой истомы, оставленной любимыми руками и тем выражением, с которым Алекс весь день смотрел на него. Он не мог вообразить себе, как Кристофер узнал, где его экипаж. В те промышленные районы у реки он бы никогда сам не сунулся, цинично боясь запятнать себя невидимыми пятнами нищеты здешних жителей. Тягостные параноидальные мысли отобедали его спокойствием. Джастин всегда знал, что за ним наблюдают, но никогда ещё Крис не швырял ему это в лицо. — Его слуга передал, что мистер Гейт останется дома и будет ждать вас в своём кабинете, — так же тихо отозвался Гарри. — Это всё, что он сказал. — Хорошо. Доброй ночи, Гарри. Джастин вошёл во двор, мысленно всё ещё витая в той комнате, где расслабленно поглядывал на Алекса, рассказывающего про Европейские страны, которые ему довелось посетить после побега. В этих красочных рассказах Старый Свет оживал, поднимался вновь во всей красе, как и прежде, во времена войны, когда Джастин сидел в комнатах Эллингтона, слушая его истории, и не мог оторваться от губ, складывающих воспоминания в единую картину, поражающую своим великолепием. Джастин слушал его и видел словно наяву, как древние замки вздымают шпили к тяжёлым небесам Тулузы и Гранады, тревожа давно остывший пепел легенд и усмиряя его непомерную гордыню своим молчаливым величием. Он всё глубже погружался в эти рассказы, понимая, что в Америке, разъедаемой междоусобицами, почти забыл о существовании иного мира. За океаном, отделявшим Новый Свет от Старого, лежали страны древние и удивительные, полные памяти, тайн и следов давно минувших веков. Мир, который почему-то казался ему удивительно близким. Мир, который, как обещал Алекс, всё ещё ждал их. Джастин желал вместе с Алексом взмыть ввысь, подобно длинному клину журавлей, что с приходом холодов покидают родные земли, расправив крылья навстречу далёким странам и следуя путём, известным лишь им одним. Его голодное естество пробудилось сегодня ото сна, и он готов был бежать хоть на край света, чтобы сохранить это, спрятаться от фатальной прихоти судьбы. Они долго сидели молча, угадывая тревожные мысли друг друга; вместе они погружались в страшную неизвестность завтрашнего дня, и всё теснее становилось их объятие. Джастин чувствовал, как они освобождаются от своих жалких пут, и думал: «Я не воспротивлюсь. Я отрекаюсь от себя, я твой и только твой. С готовностью приму от тебя любую пытку, ведь эти руки, терзающие, рвущие меня на части, принадлежат тому, кого я сам избрал и вознёс. Никогда мы не вернёмся к прошлому. Нашей войне пришёл конец. Теперь никаких сражений — только жизнь». Ещё вчера, в последний раз, Джастин был один в комнате, которую в этом доме называл своей, и зарывшись головой в подушку рыдал как ребёнок, беспомощный перед страшным своим горем и болью. Это было вчера, и ещё годы до этого дня. И вот в полуоткрытое окно заглянула ночь, коснувшись слёз зелёными лучами родных глаз и стерев их. Это вчера Джастин кричал от боли и жаловался — вчера и сотни дней до этого, собрав все свои силы, крепился и умолкал. Сегодняшний вечер был тихий и тёплый, ласково кочующий по миру, как заблудший путник, наконец-то осевший в месте, где с его приходом воцарились мир и покой сбывшихся надежд. В этом странном мире, в ласковом воздухе, в запахах наступающей ночи была какая-то тайная, сладкая, сознательная печаль, которая бывает так нежна в весенние вечера. В полумраке плыл шум города, слышался скучающий гнусавый напев гармонии, звонко стучала окованная трость о плиты тротуара, лениво погромыхивали колёса проезжающих экипажей, и все эти звуки сплетались красиво и мягко в задумчивой дремоте. Джастин ступал тихо, осмотрительно. Он скользнул через калитку и оказался во дворе. Вдоль дорожек тянулись плотные полосы самшита, подстриженного ровно и строго, а между ними темнели сезонные клумбы — тюльпаны и нарциссы, уже начинавшие терять свежесть под тёплым воздухом. У стены дома поднималась глициния, тяжёлыми гроздьями свисая над кирпичом и почти касаясь земли, где белые цветы ясколки стелились тонким ковром, цепляясь за камень дорожки и уходя к уличному фонарю. В тени аккуратно подстриженных кустов Джастин не сразу заметил движение человеческих рук, приветливо взмахнувших ему. Полоса земли у крыльца была густо засажена декоративными кустарниками и многолетними цветами, и когда Меган вышла из тени, казалось, что она ступает по живому ковру, словно бабочка в бледно-голубом свободном одеянии, чьи невесомые крылья застыли в длинных рукавах платья. — Мы уже не знали, что и думать, Джастин! — воскликнула она, крепко сжав его руки, словно опасаясь, что он исчезнет. — Ты снова пропал куда-то. Скажи мне, что с тобой происходит? — Меган… — Джастин легко, но настойчиво расцепил её пальцы и отошёл от сестры. Он вдохнул воздух, тянущийся из вестибюля через полуоткрытую парадную дверь, поднял голову и прислушался — не доносится ли сверху, из комнаты Гейта, какой-нибудь шум. Хоть свет и горел, но царило безмолвие, ограждённое от малейшего шороха извне. Джастин почти силой увлёк её вглубь сада, стремясь укрыться от посторонних глаз в тени разросшихся кустов. — Идём же! — торопил он, не давая ей опомниться. Едва они скрылись за углом дома, Джастин резко обернулся и схватил Меган за плечи, прижимая её к себе с такой силой, что у неё перехватило дыхание. Его глаза лихорадочно блестели. — Мег, я нашёл его… Нашёл то, ради чего стоит просыпаться по утрам и сносить бесконечную смену времён. Я обрёл человека, который вёл меня сквозь войну и оставался моим единственным смыслом все эти годы. Теперь всё будет иначе. Я ухожу к нему, Меган. Я всё решил, и сделаю это, но я прошу тебя — будь на моей стороне. Твоя поддержка — это то единственное, что мне по-настоящему дорого в этом доме. Не хочу уходить, зная, что ты меня осуждаешь. — Он? — Меган мягко высвободилась из его объятий. Джастин видел, как по её лицу скользнула тень тревожной догадки. Она поспешила скрыть внезапное смятение, тщетно пытаясь придать голосу твёрдость. — Джастин, Господи… неужели ты говоришь о… — Ну же, Меги, смелее. Он — мужчина, — с пугающей откровенностью отозвался Джастин, не в силах больше таиться, сбрасывая с себя последние цепи. Он произнёс это с горячим воодушевлением, чувствуя, как губы, всё ещё хранившие вкус жадных поцелуев, сами собой растягиваются в безумной, торжествующей улыбке. Меган ахнула, закрывая рот ладонью. — Джастин, ты сумасшедший! — вскрикнула она, и в её голосе зазвучал неподдельный ужас. Джастин не позволил ей сказать больше ни слова. Он заговорил порывисто, вкладывая в слова всё своё отчаяние: — Пусть так! Это всё не имеет значения, Мег. К черту людские суды и нелепые запреты. Что мне их предрассудки? Что мне их праведный свет, Меган? Мой алтарь не в церкви — он в нём! Он — моё божество из плоти и крови, и я сгнию заживо, если вновь потеряю его. Я готов нарушить любые правила, переступить через любые клятвы, чтобы спасти то единственное, что у меня осталось. — Вновь потеряешь?.. — Меган нахмурилась, вглядываясь в его горящие глаза. — Так вот откуда эта невыносимая мука? Это его вина в том, что ты вернулся оттуда, сам не свой? Ты не говорил о войне, но я слышала… слышала, как в бреду ты звал кого-то. Уныло стонал весенний ветер, трепля листья. Леденящим душу басом причитал филин где-то неподалёку, слова Меган стали последним толчком, опрокинувшим Джастина в бездну памяти. Словно обломки, хлынули в него сожжённые поля, хруст костей под сапогами, режущая стыдливая боль. Всё, что он пережил ради встречи с ним. Он замолчал, ссутулившись. Она, конечно, знала. Знала, сколько тлена, непостижимого и пагубного, носил он в себе. — Только он один владел твоим рассудком, — тихо закончила Меган. — Капитан. — Что значит ум человека без мыслей и идей? — Джастин вскинул голову, и его слова прозвучали как пьяная проповедь. — Это я, Мег, без него. Пустая оболочка, ничтожная и примитивная, как у животного. Он подался вперёд, оживлённый памятью о мучительном начале той жизни, когда впервые познал боль, с которой уже не расстаться до самой смерти. — Я хочу жить, сестра. Для себя. И ради него! Его дух — как сама вечность, великий и безмерный, и его вкус слаще, чем все плотские утехи земных женщин. Он, как мечта поэта, подавляет рассудок и заставляет забыть обо всём остальном. Он прекраснее ночи и ярче солнца. Я знаю, что это звучит безумно. Но я открываю тебе своё сердце, Мег. Кому ещё, если не тебе, я могу доверить эту правду? Джастин смотрел на неё с отчаянной мольбой. Меган, не выдержав его напора, резко отвернулась. Она качала головой, будто пытаясь стряхнуть с себя его слова, как грязную пыль. — О, Джастин, — её голос прозвучал, как приговор. — Это всё слишком… греховно. Слишком порочно. Мне не нужны твои объяснения. Я не могу принять такую… любовь. Ты оскверняешь себя этим. Но… — она подняла на него глаза, полные слёз. — Ты мой брат. И я вижу твою боль. Я не могу одобрить твой выбор, но и оттолкнуть тебя не в силах. — Я сгнию здесь заживо! — Джастин тихо зашипел, почти рыча, опасаясь, что их услышат. — Эти гиены… Крис и Женевьев… они сжирают меня изнутри. Ты же сама видишь это! — Женевьев… она знает? — Догадывается, — Джастин отмахнулся. — Я сам улажу этот брак. Не тревожься, Меги, я не обделю её ни единым центом. Только своим присутствием, в котором она, впрочем, никогда не испытывает нужды. — Если уж ты так честен, ответь, — Меган придвинулась, скрещивая руки на груди. — В этом ли кроется суть ваших разногласий с Кристофером? Он знает, что ты… что ты такой? — Знает, — Джастин коротко, почти болезненно хмыкнул, едва сдержав порыв описать ей детали. — И потому он презирает меня. Джастин хотел бы раскрыть ей глаза на Криса, сорвать с того маску благочестия, но тут же отбросил эту мысль. Его хрупкая душа не вынесет подобной правды. Слишком много грязи он уже выплеснул на неё, ведомый болезненным, ни на миг не проходящим возбуждением, которое всё ещё клокотало в его крови. — Какая чудовищная ноша, — прошептала Меган, и её лицо стало мертвенно-бледным. — Жить с таким грузом в душе должно быть невыносимо. Она молчала долгую минуту. Мысли её были слишком громки, их подхватил налетевший тёплый ветер, точно хищная ночная птица, которая в могучих лапах уносит безвольного зверька, обречённого навеки слиться с темнотой. Луна холодно серебрила застывший в ожидании дом. Меган медленно перевела на него взгляд, и в глубине её серых глаз Джастин увидел нечто похожее на мимолётную вспышку понимания. Она знала, что с того часа, как Джастина заточили в эту клетку нормальной жизни, и до нынешнего мгновения, его терзал губительный недуг. Лицо испещрили пятна желтизны, брови свело в угрюмую складку, а глаза провалились, теряя прежний блеск. Но теперь Меган увидела тот живой огонь, который когда-то горел в нём, когда он, беззаботный и счастливый, гонял на коне, стрелял в лесах и наслаждался каждым днём. Её лицо омрачила тень печали и сомнения, но тонкие губы тихо, почти не слышно, произнесли: — Если ты решишь идти этим путём, Джастин, то знай, что ты всегда сможешь рассчитывать на моё молчание. Я никогда не перестану молиться за тебя. И за твою душу. Джастин выдохнул, благодарно улыбнувшись. — Должен сказать, к Рождеству наш дом будет достроен. Большая часть средств в банке перейдёт на твоё имя, а в следующем месяце я куплю дом для Женевьев и открою для неё отдельный счёт. Она не будет нуждаться в средствах и не тронет вас после моего ухода. Я позабочусь, чтобы вам всем больше не пришлось думать о деньгах. — Откуда столько денег? — изумлённо прошептала Меган, не двигаясь. — Я провернул одну крупную сделку, — самодовольно ответил Джастин, нежно заправив кудрявый локон за ухо сестры. — Пока Крис был занят делами, я вырыл ему могилу. За его спиной и на его же деньги. Я так выстроил следы, что его махинации вскроются сами. Когда всё всплывёт, его уберут. Пусть его посадят или прикончат — мне всё равно. Я уже позаботился о том, чтобы его деньги перетекли на мой анонимный счёт. Когда я уеду, надёжный человек разделит их между тобой, матерью и остальными. Это мой прощальный подарок. — Джастин, я не узнаю тебя! — Меган выдохнула, отшатываясь, с трудом глядя в его лицо, изуродованное торжествующей, жуткой гримасой. В лунном свете шрам, пересекавший щёку и нос, казался чёрной, жуткой пробоиной, поглощающей его прежние черты. — Кто ты? Что за злоба пожирает тебя, братец? — Это не злость, Мег, — сумрачно усмехнулся Джастин, предвкушая сладкую расправу. — Это возмездие. Когда-то Гейт нанёс мне слишком глубокую рану, и теперь я хочу получить с него сполна. — Неужели ты не понимаешь, что говоришь? — Меган испуганно покачала головой. — Эта ненависть сожжёт тебя дотла и не принесёт тебе мира, Джастин. Месть разъедает душу хуже любой болезни. А воровство — тяжкий грех. — Дорогая, не сокрушайся. Отныне с моей душой всё будет в полном порядке, — Джастин подхватил её под локоть, сжав предплечье. — Она в надёжных руках. Что же до моих грехов, то им и без того нет числа. Не всё ли равно уже? Меган попыталась возразить, но Джастин жестом прервал её, не давая сказать ни слова. — Пойдём в дом, — предложил он, увлекая её за собой. — Думаю, мне предстоит отчитываться за очередную встречу, на которую я не явился. И я ни за что не пропущу это представление. Уверен, Кристофер сейчас вне себя от ярости.