Две войны

Мне снова снилось, в сумраке болот Чернела зыбь под саваном тумана; Там чей-то зов из глубины идёт, Как дальний стон погибшего кургана. Под старой ивой, в топкой тишине, Где вязкий ил хватал меня за ноги, Я слышал смех, звучавший в стороне, И плеск воды у брошенной дороги. Но смех затих. И только мрак ночной Полз по тростнику холодною волною; И чудилось, что брат навеки мой Укрыт безвестной, чуждою землёю. А вслед за ним, сквозь сумрак и туман, Вставал другой, мучительно любимый; И сердце жёг не страх душевных ран, А скорбный мрак разлуки нестерпимой. Я звал его. Но ветер над водой Лишь шевелил камыш прибрежный сонный. И день вставал над грешною землёй, Как приговор, суровый и законный. Тогда я вздрогнул. Бледный свет зари Уже струился сквозь оконный холод. И было тихо всё вокруг. Смотри: Мир жив и цел. Но сердцу нет покоя. Одни уходят в землю до зари, Других я хороню своей тоскою. Riordan W. «Двое» Июнь 1866 Все месяцы их брака Женевьев настойчиво ждала его в своих покоях. Она жаждала зачатия, стремясь поскорее обрести статус, равный её замужним подругам. В её кругу это считалось изящным завершением долга: произведя на свет наследника и вверив его заботам кормилиц, молодая женщина наконец получала негласное право на подлинную свободу — будь то светские удовольствия или необременительная связь на стороне. За всё время Джастин делил с ней постель лишь пять раз, и каждую из этих ночей он вспоминал с содроганием. Утром, раздавленный физически и опустошённый морально, он искал спасения в бутылке. Супружеская близость превратилась в постылую повинность. Куда охотнее он готов был спуститься в зловонное чрево трущоб, чтобы в тесных переулках среди беспризорных мальчишек согнать то тёмное, не знающее выхода напряжение, что копилось в нём неделями. Столица была полна таких мест, и выбор был пугающе велик. Но стоило всерьёз задуматься об этом и его начинало тошнить от мысли о продажной плоти в дешёвых притонах. Джастину хватало редкой близости с Крисом. Он презирал его всем сердцем, но именно в этих объятиях утолял свою похоть, чтобы после, неизменно, искать оправдание на дне стакана. Одинаково после каждого из них он оставался разбит, точно после проигранного сражения. Каждый раз, когда тихими вечерами, если день не приносил никакого эксцесса, Женевьев приоткрывала свои полные губы и принималась их чуть покусывать, едва умолкая, Джастин уже знал, что сейчас последует приглашение зайти к ней этой ночью. Пытаясь прижечь свои сомнения дымом сигареты, он до последнего оттягивал неотвратимое супружеское обязательство. Он сходил с ума и бесился, после чего смущался своей вспыльчивости, каждый раз, когда его член отказывался вставать, а неутомимая Женевьев с помощью рук поднимала его в течение длительного времени. Однако она ни разу не позволила себе ни слова, ни даже полунамёка, способного уязвить его мужское самолюбие, хотя зная её скандальный нрав, он чувствовал в этом молчании подвох, скрытую угрозу. Женевьев была куда проницательнее и хитрее женщин своего круга; в действительности она превосходила их всех — в каждом жесте, в каждой мысли. Ей не составляло труда подчинить Джастина своей воле и получить желаемое, но долгожданная беременность, вопреки всем её стараниям, так и не наступала. Прошлой ночью Женевьев попросила Джастина взять её сзади, становясь на колени на краешек кровати. Она уже сбросила ночную сорочку, и в свете единственной свечи её спина казалась длинной и хрупкой, но её голос был твёрдым, без тени смущения. — Джастин, — сказала она, не оборачиваясь, её пальцы впились в кружевную кайму простыни. — Попробуй иначе. Это… может помочь тебе. Джастин, стоявший за её спиной, почувствовал, как по щекам разливается жгучий румянец унижения. Несколько предыдущих попыток были жалкими, мучительными провалами — его тело отказывалось слушаться, оставляя его в холодном поту от стыда и разочарования. Он хотел отвернуться, уйти, спрятаться в темноте. — Женевьев, я… не могу. Это бессмысленно. — Это не бессмысленно, — её голос прозвучал тихо, но так твёрдо, что не оставлял никаких сомнений. — Ты слишком зажат. Просто перестань думать и почувствуй. Позволь телу вспомнить, что такое желание. Она слегка прогнула спину, предлагая себя. — Это всего лишь путь. Чтобы разжечь тебя, — выдохнула она, передавая ему с тумбочки небольшую стеклянную баночку с маслом, которое, видимо, приготовила заранее. — Чтобы потом… всё прошло как должно. Он медленно, почти с отвращением к самому себе, открыл крышку. Лёгкий аромат миндаля и чего-то цветочного коснулся его ноздрей — приятный, неуместно нежный для того, что им предстояло. Его руки дрожали, когда он наносил густую жидкость на свои пальцы, а затем осторожно, с почти болезненной неуверенностью, коснулся её ануса. Кожа там была удивительно мягкой и горячей, а само отверстие туго сжатым. Он ввёл подушечку указательного пальца, едва надавив. Вход сопротивлялся, мышцы плотно обхватывали его палец, не пуская дальше. Джастин почувствовал, как по его спине пробежала холодная дрожь — смесь стыда, брезгливости и странного, приглушённого любопытства. Он посмотрел на её спину. Она лежала неподвижно, но её плечи были напряжены, а руки всё крепче сжимали простыню. — Дыши, — тихо сказал он, больше себе, чем ей. Он начал осторожно двигать по кругу, растирая масло, пытаясь расслабить напряжённое кольцо. Потом добавил немного больше масла и снова попытался войти, на этот раз чуть глубже. Мышцы постепенно начали поддаваться, принимая его палец по первую фалангу. Он почувствовал невероятную тесноту — горячую и пульсирующую, которая с опаской, но жадно обволакивала его. Каждое движение внутрь встречало упругое сопротивление, которое с тихим влажным звуком уступало. Его собственное дыхание стало прерывистым. Женевьев тихо ахнула, когда он начал растягивать её. Она слегка прогнула спину, предлагая ему больше доступа, и этот немой жест, полный доверия и ожидания, заставил что-то в нём сжаться. Стыд начал отступать перед нарастающим тёмным интересом. Он продолжал двигаться медленно, методично, ощущая, как под его прикосновениями её тело постепенно открывается, становясь мягким и податливым. Джастин проваливался в воспоминания, где Эллингтон касался его, подготавливая под себя. Иногда нежно и почти незаметно, иногда властно и резко, причиняя тупую, ноющую боль, которую он тут же забирал обратно, меняя угол или давление, превращая страдание в сдавленный стон и волну тёмного удовольствия. Он смешивал ощущения, как опытный алхимик, превращая сопротивление в податливость, а страх — в навязчивую, животную зависимость. И теперь, спустя годы, он помнил это, как будто вчера. Джастин механически повторял движения, заученные когда-то в спальнях девиц, но мысль о капитане впервые пробила его насквозь в такой момент. Образ Александра, неожиданное желание войти в него, попробовать, как бы это могло бы быть с ним — наотмашь ударило по вискам. Однако вместо золотистых волос и аромата лечебных трав его внезапно захлестнул удушливый запах сигар и магнолий. Прямо из темноты на него взглянули серые глаза Криса, опрокидывая в себя, вырывая из сладких мечтаний. Джастин прерывисто выдохнул, не в силах сдержать стон. Женевьев, приняв это на свой счёт, живо подалась навстречу его руке. Он вздрогнул, мёртвой хваткой вцепившись ей в бедро. Под сомкнутыми веками горели двое, а на кровати была третья — и Джастин уже не понимал, где среди этих призраков и тел затерялся он сам. Когда он пристроился сзади, она сама направила его, её пальцы обхватили его вялый член и подвели к своему анусу. — Вот так, — прошептала она, когда головка упёрлась в тугое кольцо. — Не торопись. Просто войди. Выросшая в пуританском обществе высшего света английской аристократии, она была не похожа на тех несчастных скромниц, которые, не имея никакого воображения, боятся предложить супругу такой волнующий акт. Женевьев с восторгом ловила каждый его толчок. Боль подстёгивала её, и тот судорожный трепет, с которым она смыкалась вокруг его члена, выдавал её лихорадочное нетерпение. Её жар помог ему окрепнуть. Когда он, наконец, вошёл, она издала низкий, сдавленный стон, и подалась назад, помогая ему, принимая его в себя сантиметр за сантиметром. Её тело, сначала сопротивлявшееся, начало привыкать, мышцы сжимаясь вокруг него горячими, пульсирующими волнами, обжимали его с невероятной силой — гладкие, упругие, неумолимо тесные. Он вошёл до половины и замер, давая ей и себе привыкнуть к ощущению. Его собственное сердце колотилось так, будто хотело сломать рёбра. Он смотрел на её спину, на то, как мышцы играют под кожей при каждом его толчке, на растрёпанные волосы, прилипшие к её шее. Он чувствовал, как она сжимается вокруг него всё сильнее, отвечает на его напор, и в этом был странный, немой, извращённый диалог. Он стал двигаться свободнее, глубже, с нарастающей уверенностью. Каждый толчок теперь был полным и властным. Темп был изменчивым, неровным — то учащённые, короткие удары, то медленные, тягучие проникновения, когда он задерживался в самой глубине, чувствуя, как гладкие стенки судорожно обвиваются вокруг его члена. Джастин схватил её за бёдра, пальцы впились в кожу, и начал двигаться быстрее, глубже, почти животно, полностью отдаваясь этому грубому, первобытному зову. Её стоны слились в непрерывный, хриплый поток, смешанный с его собственным тяжёлым дыханием. Новое, злое исступление владело Джастином, когда он врывался в самую глубину её тела, пытаясь коротким, резким финалом залить тот пожар, что пожирал его изнутри. Всё закончилось слишком быстро, почти унизительно. Джастин едва успел свыкнуться с теснотой, найти хоть какой-то ритм, как его накрыло. Он помнил, что должен был выйти из её ануса, когда почувствует готовность, и переместиться туда, где она ждала его, чтобы завершить соитие должным образом. Но судорога извержения настигла его прежде, чем он успел это осознать. Он почувствовал, как спазм прокатился по всему телу, и горячая, бесполезная сперма выплеснулась. Это было не соитие, а вспышка слепого, неконтролируемого напряжения, оставившая после себя ощущение провала и пустоты, когда он, наконец, обмяк, всё ещё находясь в ней, понимая, что момент был безвозвратно упущен. Женевьев повернулась к нему. Пелена наслаждения ещё не спала с её глаз, но взгляд уже был жадным, испытующим — она словно ждала признания в тех тёмных склонностях, в которых ей наконец удалось его уличить. Не выдержав этого молчаливого допроса, Джастин рывком натянул рубашку и выбежал из комнаты, отчётливо сознавая, что эту проверку он провалил. Лёжа в своей пустой, холодной постели, он с мучительным стыдом осознавал, что одного мимолетного воспоминания о твёрдом члене внутри него и о грубых мужских руках, безжалостно клеймивших его бёдра, достаточно, чтобы кровь в жилах превратилась в огонь. Она не просто текла — она вскипала и бурлила, точно раскалённая лава в жерле вулкана, выжигая изнутри остатки его воли и самообладания. Его бил озноб, внутри всё кипело и клокотало, но он не пытался подавить это состояние, желая до конца прочувствовать нарастающее томление, боясь неосторожным движением спугнуть его. Впервые за всё время, что ему приходилось делить постель с Женевьев, он испытал полноценный оргазм. Это выдало его с головой, став для Женевьев знаком его глубокого разлада, греха или болезни, угрожающего социальному статусу, её роли жены и самой основе брака. И всё же его это не особо волновало. Откинувшись на подушки, Джастин наконец уснул спокойно, ощущая долгожданную расслабленность. Во сне он вновь оказывается среди людей, умирающих на сломе времён и в роковом недуге войны, видит свои сгнившие лохмотья, ест старый хлеб, отсыревший под дождём, и опьянённо отдаётся новым чувствам, обретая тот язык страсти, через который Алекс когда-то распял его на собственной любви. Он появляется — и война окончательно исчезает, раздавленная Железным молотом. В этот миг Джастину кажется, будто с него спали все прежние обязательства, будто больше нет ни долга, ни суда над самим собой. Он смотрит в зеркало, и на лице его глумливо застыла багровым пятном засохшая кровь, а позади стоит Александр, спокойно улыбаясь, и в глазах его — смутных и глубоких озёрах — рыщет безумие. Он молча поднимает голову к небесам, и Джастин, следуя его примеру, ловит мелкие капли дождя, так отчётливо падающие ему на лицо. Зеркало выпадает из его рук. И Джастин полностью уверен, что никакая другая душа не смогла бы вынести подобного плена, когда любовь становится единственным законом, когда перед глазами остаётся лишь лик его зеленоглазого ангела и весь остальной мир отступает прочь. В зимних тёмных ночах им двоим доставались вся сила и вся нежность, трепет плоти и сорванное дыхание, увенчанное выстраданной связью. Джастин вознесён, подобно счастливому ребёнку, и в забвении всех страданий видит восходящее солнце. Но этот свет, прорезающий мрак, суров и ненавистен им обоим, словно погребальный факел. Джастин не успевает схватить Алекса за руку, как мир растворяется в бледных лучах. День ложится пятном на его разрушенные мечты, и золотой свет нового утра выжигает смертельную сладость его любви. Джастин был готов умереть, отречься от земных благ и от себя самого — лишь бы Алекс оставался с ним, как утешительный крест его невыносимых страданий, но всякий раз тот исчезал с восходом, когда в самых сумрачных уголках города разносился петушиный крик. Джастин пытался кричать и молить, чтобы Алекс остался, но вместо него снова вставало жуткое кровавое болото, и волосы поднимались от стонов, похожих на рёв дикого слона, у которого живьём вырывают бивни. В этом болоте ему виделись твари, медленно скользящие под мутной поверхностью, с полуоткрытыми пастями, будто они знали имя каждого, кто осмелится сделать шаг ближе и готовились произнести его. Джастин вновь оказывался в том же месте — под ивами Луизианы, где когда-то в детстве утопал ногами в тяжёлом иле и смотрел на их широкие спины и ленивые хвосты, разрезающие воду. Он озирается в растерянности, лихорадочно ища Алекса, но тот бесследно растворился. Вместо него из тумана доносится голос — до боли, до дрожи знакомый. Его вкрадчивые интонации обволакивают Джастина, манят за собой. Джастин бредёт сквозь топи, по колено увязая в чёрном иле, который, чавкая, тянет его ко дну. Раздвигая руками густой туман, пахнущий старой кровью, он вдруг замирает. Прямо перед ним, среди скрюченных корней, возникает Джеффри. Он смеётся звонко, бросая камни, нарочно тревожа гладь, как будто хочет проверить, насколько близко можно подойти к смерти, не коснувшись её. Джастин громко зовёт его. Темнота вокруг сгущается, становясь плотной, как дёготь, скрывая силуэт, и Джастин срывается и бежит к нему, но ноги вязнут в мерзкой мякоти, податливой, словно он идёт по огромному, дышащему телу. — Джефф! — выкрикнул он, содрогаясь от того, каким чужим и надтреснутым был его голос — стоит произнести ещё хоть звук, и он разлетится на осколки. — Джеффри… где ты? Он оглянулся. На краю бездонного марева, там, где небо сливалось с гнилой водой, стояла тень, как изваяние, ставшее частью этого печального края. Тень обернулась, и Джастин увидел лицо брата — бледное, опухшее, изъеденное рябью, будто он смотрел на него сквозь толщу воды. — Ты опоздал, Джастин, — прошелестел Джефф. — Здесь слишком много места для одного, но совсем нет места для двоих. Его губы не двигались, но звук шёл из самой глубины болота. Серый мундир был изодран в клочья, сквозь которые проглядывала мертвенная бледность, а сама фигура дрожала и расплывалась, теряя форму, точно призрак, сотканный из тумана. — Стой! — закричал Джастин, чувствуя, как сердце выбивает бешеный такт. Он кинулся вперёд, взрывая сапогами грязь, и отчаянно протянул руку, пытаясь ухватиться хотя бы за обрывок ткани, но опять схватил пустоту и холодный влажный воздух. Джастин в ужасе уставился на собственную руку. Криво сросшиеся пальцы дрожали, напоминая уродливые когти дикого зверя. Он смотрел сквозь них, как через костяную решётку, и видел своё отражение в воде у ног. На нём опять был тот же мундир — обугленный, пахнущий горелым сукном, всё ещё дымящийся в сыром воздухе. На плечах блеснули громоздкие эполеты, намертво пришитые перед последним боем, а уцелевший жёлтый кант кавалерии тускло светился в полумраке, вспоротый и обвисший, он казался гноящейся раной, последним символом его долгого распада. Страх, копившийся годами, сковал мышцы, не позволяя сдвинуться с места. Кожа горела, невыносимый жар мундира снова плавил её, спаивая сукно с плотью. И тогда он закричал. Джастин проснулся в поту и рывком сел на кровати. Отголосок собственного вопля затерялся в зеркалах и оконных рамах. Сердце колотилось, как пойманная птица, а в ушах стоял призрачный плеск стоячей воды. Ему чудился её запах — густой, сладковато-гнилостный, тот самый, что витал над луизианскими трясинами. И этот запах странным образом сливался в кошмаре с холодным, пронзительным цветом глаз Александра. Того, кто тоже мог лежать сейчас в сырой земле где-то на севере, неопознанный, забытый. Война забрала их обоих: одного — наверняка, второго — возможно. Но в кошмаре, в паническом биении сердца, они были одинаково мертвы. И одинаково не отпускали. Джеффри исчез в тех луизианских топях так же бесследно, как гаснет эхо случайного смеха. Болото не возвращает своих жертв, как и война. Смерть Джеффри была лишена формы. Он просто перестал существовать среди этих бесконечных, пахнущих тиной лабиринтов. Трясина — самое надёжное из кладбищ, которая не хранит имён и не терпит надгробий. Иногда Джастину казалось, что брат не погиб, а просто сменил форму существования — растворился в этом вязком, доисторическом полумраке, став частью ила и сонной воды. Нет ни одного камня под небом, к которому Джастин мог бы прийти, чтобы поговорить с ним. Тело Джеффа не вернули. Его оставили там, на съедение времени и забвению, в земле, которой было совершенно всё равно, кого она укрывает — героя или забытого богом солдата. Его ладонь инстинктивно впилась в грудь, где сердце выбивало тревожный, частый ритм, пытаясь вырваться из клетки, которую он сам и выстроил — из страха, вины и этой вечной, вязкой тоски. Только повзрослев, Джастин понял, что чудовища окружали его всегда. И они жили не в болотах, а в памяти. И в сердце, которое теперь билось так громко в тишине, будто отбивало похоронный марш по тем, кого он так и не смог похоронить. Он распахивал глаза, сидел так некоторое время, не понимая, где заканчивается вода и начинается воздух комнаты. Джастин с необъятной ненавистью смотрел на солнце в окне, до рези в глазах. Каждое утро начиналось с гибели его мечты, где он снова видел, как на заре они с Александром покидают этот город, сверкающий гнусным великолепием, вооружённые пылким терпением и ослеплённые радостью. Вместе они скрывались от человечества, расставались с миром, чтобы жить, забавляясь, отдаваясь своей фантазийной, чудовищной близости, где они будут оспаривать свои земные облики, растворяясь среди тишины и покоя, забыв о любых войнах и всякой боли. Их духовная битва была столь же свирепа, как и сражения их армий. Но каждое утро Джастин поднимался с кровати с ощущением смертельной усталости от войны и всего, что она в себе несла. Пока на улице властвовал день, он прощался с мечтами и призраками воображения — своим сладким грехопадением до следующей ночи. К кошмарам о покойниках привыкнуть было невозможно, но ещё невыносимее было жить в неопределённости, жив ли один из них. Джастин часто вставал ранним утром, разбуженный ужасами собственной головы. Иногда он ещё успевал удержать обрывки ночного бреда и почти наслаждался ими, пока те не тонули в дневной смуте, но иногда, как сегодня, просыпался уже раздавленным горем и истощённым страхом. Только когда ледяное дыхание смерти касалось его загривка, его застывшая кровь начинала по-настоящему кипеть. За годы войны страх и боль сплелись с самым сокровенным, породив извращённое, тёмное влечение, которому он не мог найти объяснения, проросли в его плоть, точно трупные грибы в благодатную почву, превратив его естество в алтарь оскверненного вожделения. Напряжение, рождённое ночами, где кожа плавилась и слезала с костей под обугленным мундиром, теперь не оставляло его в покое: оно густой, ядовитой волной гнало жар к низу живота. Ему до дрожи, до тошноты необходимо было ощущать, как его мужская сила восстаёт среди этого внутреннего тлена, точно акант на братской могиле. Он касался себя, и его пальцы, ещё помнившие хруст ломающихся костей и липкость чужой крови, теперь медленно скользили по напряженному, пульсирующему члену. Джастин почти задохнулся от того, как сладко и мучительно отозвалась каждая жила. В вязком безмолвии после ночного бреда он искал не покоя, а возможности вновь пережить то головокружительное мгновение, когда рука капитана сжимала его горло, обещая одновременно и высшее наслаждение, и окончательное уничтожение. Он давно смирился со своим уродством. В его искалеченном мире только ужас и насилие имели право пробуждать жизнь, и он послушно следовал за этим призывом, жадно впитывая крупицы ядовитой, гибельной близости. Он хотел, чтобы его кости стали кормом для тех болотных тварей, что сожрали Джеффри; он хотел, чтобы его вожделение захлебнулось в той самой чёрной воде, потому что в жизни своей он не видел больше ничего привлекательного. Его член восставал против воли, мучительный и твёрдый, как надгробный камень. Он сжимал его до боли, желая не разрядки, а физического разрушения, самопожирания. Он сам теперь был и жертвой, и палачом, и тем самым чудовищем, что выло в его снах. Воспоминания об Александре неизменно отзывались острой, почти конвульсивной жаждой — даже если вслед за ними приходили ужасы. Особенно если приходили. Страх — чистый, ледяной, парализующий страх перед вечным забвением — стал тем единственным остриём, на которое он насаживал свою ускользающую жизнь, содрогаясь в постыдном, ослепляющем экстазе среди руин своей истерзанной души. Другой рукой он начал мягко теребить и поглаживать затвердевшие соски, откинувшись на подушки. Резко и грубо ласкал член, карая себя за больные желания, и в каждом отрывистом движении и толчке крови ему слышался не ритм жизни, а мерный стук лопат о землю. Он задыхался, вжимаясь спиной в подушку, и перед его глазами возникал Александр, который больше не был человеком — он был прекрасным, золотистым демоном, вспарывающим Джастину грудную клетку, чтобы извлечь ещё трепещущее сердце и поднести его к своим губам. Джастин протяжно застонал, сжимая и едва ощутимо цепляя короткими ногтями поверхность бархатной кожи, ловя ладонью тепло и движение сокращающихся мышц. Пальцы обнажили влажную головку, размазав выступившую капельку смазки по упругому бугорку, большой палец прошёлся по отверстию, ладонь обхватила плотным кольцом ствол. Джастин откинул голову, сильнее вжавшись в твёрдую поверхность изголовья. Он опустил руку ниже, перекатывая пальцами тяжёлые яички, и от руки по телу разливалась сокрушающая дыхание волна. Вернулся к члену, в точности повторяя узор тонких, набухших на нём вен, прошёлся по длине, на долю секунды сжав у основания, прихватывая нежную, гладкую кожу. Ритмичные движения быстро привели его к выплеску тёплой жидкости, и ещё несколько раз толкнувшись себе в ладонь, Джастин излился полностью, отпустив подрагивающий член. Он сидел неподвижно, глядя на своё обнажённое тело с брезгливым любопытством анатома. Рассматривал пальцы, которые перестали казаться звериными когтями, смотрел на шрамы от ожогов на боку. Излившееся семя, липкое и позорное, казалось ему теперь не соком жизни, а сукровицей, вытекшей из незаживающей раны. Оно остывало на животе и бёдрах, превращаясь в холодную, стягивающую кожу слизь — точно так же на полях сражений остывала кровь, смешиваясь с росой. Джастин коснулся пальцами спермы, размазывая её по коже, и этот жест осквернения самого себя отозвался болезненным спазмом. Ему чудилось, что он пахнет не мужчиной и не человеком, а застарелым потом и гнилью луизианских топей. В этом смраде он черпал свою единственную радость падальщика, пирующего на собственных останках. Его взгляд упал на обмякшую плоть и он усмехнулся. После этого ядовитого экстаза он чувствовал себя не просто опустошенным, а выпотрошенным. Ему почему-то хотелось, чтобы Александр увидел его сейчас, в этом унижении, в этой грязи, пришедшей из глубин самого себя. Джастин представлял, как капитан недовольно ухмыльнётся, признав силу его саморазрушения, сожмёт ему горло и прикажет никогда больше не ломаться, призовёт его быть сильным и гибким на излом, как и всегда, а затем вобъёт в него это своим членом. И от этой фантазии, от этого абсолютного бесчестия, в глубине его существа вновь шевельнулась едва заметная, уродливая искра. Это было его вечное проклятие: он не мог больше желать ничего чистого. Каждый его вздох после близости с самим собой напоминал хрип человека, которому наконец-то позволили сдохнуть. Джастин закрыл лицо руками, чувствуя на губах солёный вкус своего разложения, и позволил этой холодной, стягивающей пустоте окончательно поглотить то, что ещё смело называть себя живым. В дверь комнаты кто-то громко и напористо стучал, и Джастин не сразу различил крик с той стороны. Голос, как и следовало ожидать, принадлежал разгневанному Кристоферу. — Открывай немедленно, ублюдок! — донёсся его глухой, разъярённый рык. — Иначе я сам выломаю эту дверь! Ты снова не явился к министру. Что ты себе позволяешь?! Джастин не сразу ответил. Несколько секунд он лежал неподвижно, с трудом выбираясь из своего болезненного морока, а потом медленно поднял взгляд в сторону двери. — Джастин, чёрт бы тебя побрал, — продолжал сотрясаться Крис. — Я едва уговорил его посетить с нами театр сегодня вечером. — Отвали, Крис, — хрипло бросил он. — Я никуда не пойду и ни перед кем сегодня не отчитываюсь. Голос был резким, усталым и злым — без попытки смягчить или объяснить. — Если ты опять сорвёшь мне встречу, то я… — …надерусь до полного забвения? — громко перекричал его Джастин, рывком спрыгнув с кровати. — Как в прошлый раз, когда ты едва не сломал мне руку? Джастин неторопливо подошёл к шкафу и принялся обтираться полотенцем, спокойно и хладнокровно глядя на своё нездоровое отражение в зеркале. Он наскоро оделся, плеснул из кувшина холодной воды в лицо и стал править бритву, слушая доносившуюся из-за двери брань. — Ты меня упрекаешь в пьянстве? Ты, вечно бухой, словно скот! Твоё место в хлеву со свиньями, — разносилось из-за стены. — Открывай живо. — Иначе — что? — хмыкнул Джастин, задумчиво оглядев заточенное лезвие. — Возьмёшь силой? Что ж, попробуй, — добавил он уже тише, едва различимо, но Гейт сразу же умолк, и только далёкое злобное шипение и удаляющиеся шаги дали понять, что разговор окончен. Любой их диалог начинался, заканчивался или сопровождался руганью, реже — драками, где преимущество почти всегда оставалось за крепким, выносливым Гейтом. Джастин быстро усвоил нехитрую науку сосуществования с ним. Крис вгрызался в его мозг и глазные яблоки, мышцы и кости — пожирал всего, без остатка. Джастин, к собственному удивлению, терпел это с холодным, почти безразличным спокойствием. Он был как материк, омываемый со всех сторон тёмным, взвинченным морем гнева Кристофера, и с тех пор как эта суша возникла — море не прекращало яростно биться о берега. Видя, что он равнодушен и глух, Крис начинал ещё усерднее изводить Джастина, и иногда это у него неплохо получалось, а порой — все усилия разбивались о скалы его отчуждённости. От этого ничего не менялось. Ни в их движении друг к другу, ни в их разрыве не намечалось никакого сдвига. И нельзя сказать, что Джастина это сильно огорчало или радовало — ему уже давно было всё равно, что думал Крис, тем более что тот говорил ему в лицо или стоя за закрытой дверью. Сейчас развал собственного разума заботил его сильнее всего. Он ощущал это разрушение годами, ещё задолго до войны, но теперь понял, что своими силами его не остановить. События ночи и утра окончательно закрепили в нём уверенность в своём нисхождении в самую бездну недуга. Тени прошлого, призраки, страхи, жажда смерти и постыдное вожделение — сплелось в единый, тугой и свербящий узел на его шее. Это петля затягивалась на нём и во сне, и наяву — и то, что безумие просачивалось в его бодрствование, было невыносимее всего. Он впервые постиг всю нестерпимость жизни Александра. Тот был один на один со своим адом, годами усмиряя тот самый распад, который Джастин только начал осознавать в себе. Джастин отстранённо подумал, что возможно, стоило поведать об этой некрофилии собственного духа алиенисту. Рассказать об исступлении и жажде ужаса, который один только и возвращает вкус жизни — но только тогда, когда в комнате пахнет погребальным костром и сырыми болотами, гниением и кровью. Он решил, что непременно посетит Хомворта ещё раз. Джастин считал, что опиумом тут уже не поможешь. Губы невольно тронула улыбка, когда он представил лицо Криса, узнай тот, что на этот раз Джастин сходит с ума по-настоящему.

***

— Ярмарка будет длиться ещё три дня, но фейерверк в честь открытия мы вчера пропустили, благодаря тебе, — ядовито шептала ему на ухо Женевьев, вальяжно ступая под руку и улыбаясь соседям, на чьи приветствия Джастин отвечал неохотно, с кривой усмешкой. — И министр остался недоволен тем, что его снова выдернули из Бостона зря. Говорят, там скоро будет военный суд или что-то в этом роде… Ты меня вообще слушаешь? Джастин шёл с ней плечо к плечу, но ощущение пропасти между ними и почти осязаемой неприязни, не оставляло его. Женевьев, казалось, давно и безоговорочно отдала себя Северу и спокойно жила в этой духовной пустоте, где скука становилась фоном, а мрак — соучастником невысказанных преступлений. — Что-то вроде того, — буркнул он. Рядом Меган тихо хихикнула, но её короткий, сдавленный смех растворился в шуме бледной, будто припорошённой солнечной пылью улицы. Женевьев всё же уловила его и бросила на неё колючий взгляд. — Брысь отсюда, Мег! Найди тот бутик с дамасским шёлком, о котором мне вчера говорила Роза. Джастин резко остановился, не пытаясь скрыть вспышку раздражения, уже готовый возразить на такое пренебрежение к сестре. Меган успела исчезнуть в толпе. Женевьев же продолжала смотреть по сторонам, широко, почти праздно, не замечая его напряжения. — Пусть твоя подруга и показывает тебе дорогу. Мою сестру не трогай, — жёстко сказал он, сжав её руку. Это было не самое подходящее место для ссоры. Они стояли у торгового ряда, который кишел людьми. Толпа толкалась рядом, растекалась вдоль лавок и прилавков; женщины останавливались, сбивались в кучки, возбуждённые жарой и желанием урвать изысканную ткань или экзотическую безделушку — напоказ, к зависти подруг. Женевьев не собиралась уступать никому в этой молчаливой гонке. Она потянула Джастина к какой-то палатке, проталкиваясь сквозь толпу, рассматривая ткани, оживающие под действием страстей, кипевших на главной улице; кружева чуть колыхались, таинственно скрывая за своими ниспадающими складками недра больших торговых шатров; даже толстые свёртки сукна дышали соблазном. Мальчишка, подмастерье суконщика, с вкрадчивой наглостью и бойким красноречием зазывал покупателей, размахивая руками и указывая на груды товара, поднимая вокруг себя шумный вихрь интереса. — Все мои подруги уже были здесь вчера. Одна я, как дура, просидела дома, ожидая, когда ты соизволишь выйти, — холодно сказала Женевьев, отойдя от прилавка и вынуждая Джастина идти следом. Продавцы играли на страстях покупательниц, которых Джастин презирал за легкомыслие, заставлявшее их тратить состояния на бессмысленные тряпки: лионское кружево, тончайшая английская шерсть, китайский шёлк, манто с отделкой из русских соболей, модные французские ткани — всё это будто лавиной ниспадало на улицы столицы, одурманивая и завораживая богатством фактур и пёстрой гармонией оттенков. — Вы с Гейтом — чудесная пара. Вот и гуляли бы вместе, вместо того чтобы разъедать меня, как шакалы. А я бы не портил вам праздник своим мрачным видом, — Джастин сжал губы в презрительной гримасе, с трудом сдерживая раздражение. Он готов был всё поглотить и всех сожрать, подобно оборотню, и не потому, что был голоден, а просто так — ради удовольствия, лишь бы глаза его больше не видели этих сумасшедших людей. — Ты всегда только этим и занимаешься! — огрызнулась Женевьев, оторвавшись от товаров и от продавцов, смотревших на них то с ленивым равнодушием, то с любопытной насмешкой. — Знаешь, что о тебе говорят наши друзья? — Всё, что думает обо мне Меган и Джим Бивер, мне известно, всех остальных, пожалуй, я опущу из списка своих «друзей». Это тебе повезло со знакомыми, не мне, — сухо бросил Джастин, не утруждая себя любезностью. — Сестра-монашка и тот старый вонючий вояка с гнилыми зубами, с которым ты напиваешься каждый вечер — вот твои настоящие друзья? Прискорбно, но, пожалуй, утешительно думать, что с такой компанией ты ещё не успел пропить всё состояние. На это у тебя ушла бы вся жизнь, — сказала она в ответ, и это прозвучало как плевок. Решимость уйти только укрепилась от её слов. Прогнав в себе остатки сомнений и натянув привычное высокомерие, Джастин резко развернулся и зашагал прочь. — Ты куда, Джастин? — Пойду напьюсь с горя. Я же самый одинокий человек в этом городе и самый презираемый. Ах да… ещё один из пяти самых богатых людей столицы, и, кажется, только деньги пока удерживают меня от пули в лоб и от злых языков, да, дорогая? — он обернулся, не сделав и нескольких шагов, и уставился на неё неподвижным взглядом, но ни одна черта её императорской маски не соблаговолила смягчиться. — Даром, что не родился карликом или уродом — уже давно плавал бы в реке с выпотрошенным брюхом. Ни тебе, ни Крису не хватает смелости добить меня, — хмуро закончил он. Джастин никогда не смог бы преклонить колени перед изваянием божественного кровопийцы и безропотно лобызать свои цепи — слишком долго он был пленником. Сначала он повиновался нравоучительному пустословию отца, затем — приказам армии. Но он ни за что не стал бы рабом женщины, не пожелавшей поддержать его в затяжной войне с самим собой. С него было довольно подчинения. — Что ты такое говоришь? — изумлённо произнесла Женевьев. Мир вокруг поплыл от зноя. Рассудок Джастина пасовал перед людским шумом, подсовывая ему пугающие видения капризного рта Женевьев, застывшего в ехидном оскале. Яркие платья дам начали выцветать, превращаясь в грязное серое сукно. Джастин моргнул, но наваждение не исчезло. На долю секунды ему показалось, что нарядный господин, стоящий у прилавка, лишён половины лица, а из его раскрытого в улыбке рта вместо слов сыплется сухой чернозём. Женевьев молча изучала его, сосредоточенно хмурясь. Она видела, как по его лицу пробегают тени, которые он не в силах был скрыть, и в её глазах не было жалости — только холодное, испытующее любопытство. — Тебе нездоровится, — голос её прозвучал почти сочувственно. — Джастин, тебе стоит показаться врачу. Этой нервной лихорадке должно быть объяснение. Он смотрел на девочку с розовым бантом, но в одно мгновение её чудное лицо потемнело и съёжилось, точно опалённое невидимым пламенем. Пышный бант в волосах ребёнка вдруг показался Джастину кровавым пятном. Лицо её на глазах утратило жизнь: кожа сморщилась, обнажая кости, а молодую плоть безжалостно сожрала внезапная гниль. Он отшатнулся, ища спасения в реальности, но нашёл лишь беспощадные глаза жены. Её губы кривились в улыбке, в которой было больше яда, чем в его собственных видениях. Желудок Джастина сжался от спазма — ему стало по-настоящему тошно. — Объяснение ждёт меня на дне бутылки, Женевьев, — сказал он и оставил её у очередного шатра, где она тотчас же скрылась в толпе, как только Джастин сделал первые шаги прочь.

***

Его ежедневные прогулки по городу обычно начинались у Пенсильвания-авеню, где каменные фасады ещё держали видимость порядка, но стоило свернуть в сторону, и город начинал расползаться, теряя строгость линий, растворяясь в пустырях и хозяйственных дворах. Он приказал кучеру остановиться. Здесь начинался квартал под названием Падь Убийц. Прибежище бродяг, шулеров и проституток. Гнилая сторона столицы, погрязшая в дешёвой выпивке, драках и крови. Уличные шайки годами не давали покоя полиции, прославившись жестокими выходками и крикливыми призывами. В этом районе города всегда было немноголюдно — нищета здешних кварталов отпугивала людей среднего класса, а зажиточные граждане предпочитали не появляться поблизости вовсе, брезгливо читая в газетах о новых убийствах и разбоях, произошедших в этом месте. Узкие кривые улочки с ветхими домишками, удушливый смрад мусора и содержимого ночных ваз, по старинке выплёскиваемых из окон — хорошо, если не на головы зазевавшихся прохожих, — и пустырь у разбитого моста, огороженный мшистой каменной стеной, где раньше был склад. В памяти воскресал момент, когда они с Александром смотрели с балкона на пылающий город, хладнокровно наблюдая, как огонь пожирал мост и промышленный район. Джастин взглянул на белоснежные манжеты рубашки, стянутые серебряными запонками, такими изящными, что казались игрушками. Глянцевый цилиндр и французские лайковые перчатки полетели на подушки ландо. Джастин нетерпеливо сбросил летний пиджак, оставшись в жемчужном шёлковом жилете. Плотный шёлк облегал фигуру без единой складки, придавая ему подобающий вид, но эта безупречная посадка мешала двигаться свободно. Мужская мода требовала очень жесткого, «корсетного» силуэта, что для Джастина с его прошлым это было особенно неудобно. Цепочка дорогих часов выглядывала ровно настолько, насколько того требовал этикет. Самому Джастину было глубоко безразлично всё это притворство. Если бы не журналы Женевьев и постоянные поучения Гейта, он давно ходил бы в одной рубашке и брюках. Однако положение обязывало. Перед прогулками он неизменно избавлялся от всего, что слишком явно выдавало его состояние. Не было зрелища нелепее, чем расхаживать по трущобам Вашингтона, ещё не оправившимся от войны, в дорогих нарядах известных портных. Показная роскошь неизбежно притягивала ненужное внимание. Джастин считал это попросту неразумным. Он выругался сквозь зубы, распутывая затейливый узел галстука, скреплённый бриллиантовой булавкой, затем сдёрнул жилет и ослабил туго накрахмаленный воротник. Револьвер вынул из кобуры и заткнул за пояс, чтобы не бросался в глаза прохожим. Поверх он накинул поношенный пиджак из грубого шевиота. В этой бесформенной тряпке, которую в Пади Убийц носил каждый второй, Джастин перестал быть джентльменом. С безымянного пальца правой руки он снял широкое обручальное кольцо из египетского золота, с левой — тяжёлый перстень из чёрного оникса в виде буйволиной головы. Он купил его на прошлогодней ярмарке, куда был вынужден сопровождать Женевьев. Украшение привезли из Пруссии. Громоздкое, но исполненное редкого мастерства, оно нравилось ему своей суровой лаконичностью. В нём чудилось нечто от скрытой силы, опасности и упрямой злобы. Чёрные рога казались оружием, предупреждением всякому, кто рискнёт подойти слишком близко. Женевьев долго не могла простить ему столь «чудовищно безвкусную» покупку, и её недовольство лишь убеждало Джастина в правильности выбора. Обручальное кольцо он убрал в кошелёк, оставленный на сиденье ландо, а перстень положил в карман брюк из саржевого хлопка, сам не понимая, почему решил оставить его при себе. С собой он взял часы и монокль, без которого редко выходил на улицу. После ранений от артиллерийских разрывов и болезней лагерной жизни, у него заметно ослабло зрение, в меньшей степени слух. Врачи говорили о последствиях сотрясений, но это его мало беспокоило. Молчание в ответ на очередную колкость Криса или недовольное шипение Женевьев он теперь бессовестно списывал на одностороннюю глухоту, хотя большинство звуков по-прежнему прекрасно различал. Только зрение всё чаще подводило его в повседневной жизни, а бесконечная возня с бумагами лишь ускоряла этот процесс. Он направился вдоль реки, ничего не сказав кучеру, зная, что тот будет ждать его сколько потребуется, даже сутки, если Джастин того пожелает. Он шёл, обходя людей, валявшихся в лужах помоев, то ли мёртвых, то ли мертвецки пьяных. Самых опасных на вид он старался миновать стороной, держал голову чуть опущенной и ни с кем не встречался взглядом. Чем глубже он забирался в этот район, тем заметнее становилась пропасть между ним и тем Вашингтоном, где жили чиновники, сенаторы и прочие хозяева страны. Здесь не было ни величия столицы, ни её благопристойного фасада. Казалось, весь городской сор стекался сюда и оседал между покосившимися домами, кабаками и ночлежками. Даже воздух был другим — густым, затхлым, пропитанным дешёвым виски, человеческой бедностью и постоянным ожиданием насилия. Дальше дорога опускалась к каналу, тяжёлой полосе стоячей воды, где между складами и пристанями тянулись тёмные бревенчатые настилы и ветхие строения. Берега тонули в грязи, по которой бродили оборванцы, пьяницы и дети с одинаково голодными глазами. От доков тянуло речной сыростью, смолой и гнилью. Воздух здесь становился плотнее, с тёплым, сладковатым запахом застоя, и сам город словно отступал, оставляя место влажный низине. Ещё ниже, где застройка редела и раскрывался Потомак, начинались участки редких посадок и забытые полосы земли вдоль берега, где склонялись старые ивы и платаны. Спускаясь к Потомаку, Джастин видел, как плотная застройка уступает место редким посадкам и заброшенным пустырям. Здесь, у самой кромки воды, замерли старые ивы и платаны, склонив свои ветви к реке. Одна из таких полос земли казалась совершенно нетронутой, отделённая от Вашингтона невидимым барьером тишины, она вела его узкими тропами сквозь завалы гниющих досок и обломков каменной кладки. Джастин любил эти прогулки не столько ради расслабления, сколько ради памяти, которая оживала в тени деревьев. Он вспоминал беседку у ручья в его доме, скрытую среди елей и сосен, где он когда-то сидел в плетёном кресле рядом с матерью, за тихими разговорами и чашкой чая. Джастин долго шёл вдоль берега, наблюдая, как мутные воды Потомака лениво лижут каменистую почву. Чем дальше он удалялся от центральных проспектов, тем гуще становились заросли прибрежной травы и тем меньше попадалось прохожих. Река была его единственным спутником. Дорога вывела его на пустынную площадку у самого берега, открытую всем ветрам, и упёрлась в массивные опоры старого моста. Тот стоял перекрытым ещё со времён войны. Поднявшись по отсыпавшемуся откосу, Джастин увидел, что широкую мостовую наглухо перегораживала высокая, уродливая баррикада, сложенная из бревенчатых клетей, набитых песком, словно брошенные на стол детские кубики. Балки, ящики и мешки лежали неподвижно, скованные сном. Вокруг тянулись склады и пристани. Пядь Убийц давно пользовалась дурной славой. Из канала нередко вылавливали тела карточных шулеров, воров и неудачливых пьяниц, исчезавших в окрестных переулках без лишнего шума. Джастин, задумчивый и опьянённый, стоял у пологого пролёта моста, тяжёлым изгибом перекинутого над каналом, свесившись через потемневший парапет, и смотрел вниз, на тёмно-зелёную гладь, где солнце дробилось мелкой, рваной рябью, будто чешуёй. От поверхности поднимался тёплый, томный, сладковатый запах, удушливый, как дыхание низины, повисшее над городским каналом. Иллюзия свободы заставляла трепетать каждую фибру его тела — безумной жаждой движения и слова, того, чего ему так долго не хватало. Синеватые облака медленно, нехотя ползли по горизонту, тёплый ветер рванул с воды и донёс до лица лоснящиеся брызги. Он отошёл от парапета. Джастин чувствовал себя внезапно, пугающе созревшим. Пройдя сквозь борьбу, страдания и смерть, он теперь слишком остро ощущал изнанку этого спокойного, выдержанного мира. Тот казался ему оскорбительным и почти враждебным, особенно на фоне теней прошлого, что застыли в памяти, как немое, непроговорённое проклятие. И в нём продолжал клокотать вулкан негодования, которому не было конца, где бессонные ночи оставили свои чудовищные следы. Этот послевоенный мир был умиротворён, как старая колыбель, пустующая в тёмной комнате — глухая к человеческим словам и мокрая от слёз матерей. Где-то далеко океан просыпался, шевеля мягкие волны и окутывая туманом таинственные острова, где горели редкие костры аборигенов, живые и тёплые в своей простой, почти недостижимой тайне. Там жизнь оставалась нетронутой войной, не истлевшей под слоем сомнений и смерти. Здесь же, вместо лазури океана, тянулась зелень реки, а вместо костров далеких племён — огни города. Джастин с поразительной ясностью ощутил, что для него нет места не только в этом городе или штате, но и во всей стране. Ему дико захотелось бежать — в холодные или, напротив, удушающе жаркие земли, в надежде вернуть потерянное время и то, что у него было. Но всё, что осталось, — нелепый шрам на лице да запах стоячей воды, точно из кошмаров. Таков был итог его усилий. Он коротко оглянулся на трущобы. Деревянные лачуги горбились, как измождённые старики, припавшие к земле; дешёвые пансионы тонули в грязи узких переулков, зажатые между заброшенными складами и пустующими конюшнями. А затем, охваченный бурлящей уверенностью, он ринулся к баррикадам, преграждавшим путь на ту сторону моста. Ему уже давно надоело копаться в старых газетах в поисках заголовков о неуловимом Александре Эллингтоне, исчезнувшем так, будто его никогда и не существовало. Джастин больше не мог выносить пустые дни без него. Он метался на кровати в безумной тоске, и едва проснувшись, видел, как тают ночные объятия, как вместе с ними исчезают грёзы, а руки сжимают лишь призрак. Пустоту. Сомнения исчезли, стоило ему коснуться балки. Он подтянулся, встал на ящик и замер. В этом коротком физическом усилии не осталось места ни для страха, ни для колебаний. В траве на берегу стрекотали цикады, стремительно взлетая и ударяясь о раскинувшиеся ветви. Джастин лез вверх, через завалы камней и досок, быстро, насколько хватало сил; звуки берега гасли, как выдох на последней черте, оставляя прелый запах взболтанных речных водорослей. Забыв о всякой осторожности, он едва не сорвался с высоты на каменную мостовую, но успел ухватиться за выступающую ветку. Он знал лишь одно: по ту сторону моста шла дорога, уводящая за пределы города, к лесу, а дальше — к старой железнодорожной станции и гарнизону, куда его тянуло с неубывающим нетерпением. Он мог бы и дальше замыкаться в хитиновый панцирь неуверенности и жалости к себе, но желание увидеть Алекса, коснуться его, убедиться, что он жив, оказалось сильнее всякой слабости. Безумная жажда жизни прошла по его жилам жарким огнём. Он открыл глаза — уже иной, собранный, готовый на всё. Джастин не знал, с чего начать поиски. За всё время в столице ему так и не удалось выйти хотя бы на слабый след Александра. Капитан был наделён недюжинным умом, и угнаться за ним казалось почти невозможным, но Джастин не мог заставить себя отказаться от навязчивой мечты, в которой жила вера в исцеление от сжигающей страсти. Былые свежесть и живость чувств давно угасли, и если бы ему удалось остаться живым хотя бы на полвдоха, он был бы спокоен. Жизнь его прошла бы не в одиночестве замкнутого безумца, а рядом с человеком, с которым он впервые пробудился. Джастин изнывал без родственной души и той сумасшедшей любви, принесшей ему столько радости и боли, зародившейся в разгар войны и угасшей вместе с её исходом. Он так и не научился препарировать свои желания по законам рассудка, и потому, когда ноги его коснулись земли, а город остался позади, он смело двинулся в чащу леса, не зная, что именно хочет найти на месте бывшего лагеря военнопленных.

***

Он шёл по заросшей, но ещё различимой тропе, где под ногами похрустывал гладкий мох, а косой дневной свет, зеленоватый от листвы, ложился редкими полосами. Тело, измотанное часами ходьбы, стало неподъёмным. Каждый мускул горел, а каждый новый шаг требовал всё больше усилий, но усталость быстро отступала на второй план, когда в голове всплывала картина, как министр, сидя в кабинете после театра, раздражённо пощёлкивает пухлыми пальцами в ожидании так и не явившегося Джастина. А рядом с ним Крис, захлёбывающийся собственной яростью, и от этого зрелища у Джастина на губах проступала довольная улыбка. По его расчётам, в город он вернётся не раньше следующего дня — до гарнизона оставалось ещё около пяти часов пути. Стрелки на часах приближались к шести вечера. Он пересекал просторные поляны, заросшие цветущим вереском, где лиловые ковры сменялись лесной глушью — то серой, то зелёной, в зависимости от густоты листвы. В кустах слышался шорох крыльев, вороны с хриплым криком взлетали на дубы. Перед ним проносились стрекозы, вспыхивая в воздухе разноцветными бликами, и бабочки, лёгкие и беспокойные, будто сама жизнь в своём мимолётном движении. Лес убаюкивал, приглушал мысли, и только ближе к реке это спокойствие обрывалось. Там начиналась буйная, резкая живость воды, способная застать врасплох. Внизу по течению находился брод, не размываемый даже сильными дождями. Джастин легко спустился к нему, скользя по илистому склону. Река то вилась между скалистыми выступами, то уходила в каменные теснины, и ему приходилось взбираться по мокрым наростам, чтобы не сбиться с пути. Он знал, что через город к гарнизону не пройти. Дороги к старым укреплениям всё ещё контролировались военными, и на первом же посту его развернули бы без лишних разговоров. Оставался обход через лес, и потому, несмотря на крюк, именно этот путь казался самым надёжным. Где-то совсем рядом тянулись нити железной дороги, но Джастин старался держаться от них подальше. Именно здесь когда-то должен был промчаться поезд, везший в себе весть, которой так и не суждено было попасть в руки адресата. Он вспомнил, как после побега скитался целый день в этих лесах одиноким свирепым бродягой, прячась в горах, делая огромный круг по крутым утёсам, перед тем как попасть в лагерь Гейта. И как ползал в камышах по острым камням у этой реки, слушал разговоры и песни у костра, солдатские байки, обрывки чужой жизни, к которой сам уже не принадлежал. Разговаривал с Джимом, ставшим потом его близким другом, и с Беном — молодым, задорным мальчишкой, который поразил его странной коллекцией рыбьих косточек в маленьком мешочке. Джастин невольно застыл у берега, переводя дыхание. Рука сама скользнула в карман, нащупав талисман Бена. Он надеялся, что эта вещица принесёт ему больше удачи, чем её прежнему владельцу. Он выдохнул и двинулся дальше. Ему вспомнился Дерек, бесследно исчезнувший на кровавых полях войны, и долг перед ним, который уже никогда не будет оплачен. Перед глазами возникло лицо Майкла, оставшегося в Вайдеронге и, вероятно, погибшего вместе со страшным лагерем смерти. Дерек и Майкл — призраки минувших дней, заклеймённые военными годами, исчезнувшие так, будто их никогда и не было. И только память Джастина ещё удерживала их, уже за пределом времени, как преданных соратников его едва пережитой борьбы. Уже начало темнеть. Река Булл-Ран оставалась его единственным ориентиром в этом лесу. Джастин изрядно устал, но ноги упрямо несли его вперёд по песчано-илистой полосе, а руки раздвигали низкие ветви. Вскоре он перешёл неглубокий брод, пробираясь по холодной воде, навсегда погубившей его летние ботинки из мягкой жёлтой кожи, высокие, до колен, со шнуровкой доверху. Почти не останавливаясь, он, балансируя на скользких камнях, выбрался к пологому спуску и замер, вдыхая свежий запах лесных цветов, поражённый внезапно открывшимся видом на долину, затуманенную сумеречной синевой. Он остановился на высоком утёсе, где трава сбивалась в причудливые узоры, и долго смотрел на ровные, без единого дерева просторы, расстилавшиеся, как огромные полотнища сурового холста, испещрённого чёрными провалами выжженных участков. Заброшенный форт бывшего гарнизона в сумерках казался чудищем, которое взирало на тусклый мир пустыми глазницами окон — равнодушно, как порок, оторвавшийся от своего хозяина. Когда Джастин приблизился к форту, он не обнаружил ни караула, ни оцепления. Он с коротким смешком отметил недальновидность охраны, очевидно сосредоточенной на открытых трактах и подъездах со стороны города, тогда как лесные подходы, тёмные и неудобные, оставались без внимания. Он ожидал, что придётся пробираться под покровом ночи, и потому, не встретив сопротивления, быстро вошёл на территорию. Он шёл по центральному двору свободно, как никогда, изредка оглядываясь. Внезапно он вздрогнул, различив пепельно-серые силуэты, снующие в тумане среди обвалившихся пролётов и провалов света. И через мгновение до него дошло, что это были его собственные видения, старые гости, пришедшие вслед за ним в самое сердце его боли. Он прошёл дальше, больше не обращая на них внимания. Местами стены обрушились, своды осыпались. Джастин слышал, что к концу войны часть гарнизонов была резко сокращена, а некоторые форты законсервированы или оставлены в полузаброшенном состоянии; другие использовались как склады, посты или временные казармы. С уходом коменданта здесь, казалось, оборвался и последний след устойчивого порядка. При Алексе эти укрепления держались крепко, теперь же становилось ясно, что без него гарнизон быстро пришёл в упадок. Эллингтон хорошо понимал устройство подобных мест и умел использовать продуманную человеком архитектуру как инструмент — для защиты или разрушения, в зависимости от цели. Джастин устало брёл среди каменных стен, чувствуя, как пальцы подрагивают в ответ на пульсацию этого оплетённого смертью пространства, что меняло обличья у него на глазах. Здесь всё казалось пропитанным памятью о власти, которая когда-то толкала людей на завоевания и войны, не оставляя места ни сомнению, ни пощаде. Теперь от этого могущества остался только пустой каркас, обнажённый до костей. Гарнизон поднимался перед ним как переломанный скелет, выпрямившийся вопреки смерти; каждый его обвалившийся пролёт будто свидетельствовал о чьём-то давно завершённом приговоре. И чем дольше Джастин смотрел, тем сильнее это место давило на него — не страхом, а тяжёлым, навязчивым ощущением чужой, давно истлевшей воли. Он потерял счёт времени и пришёл в себя уже затемно. Над землёй клубилась опустившаяся темнота, но Джастин ступал уверенно, как при дневном свете, двигаясь под блеклым лунным сиянием, озарявшим знакомые до боли окрестности. Тьма обволакивающе ползла по руинам, и ему на мгновение показалось, что они могут сомкнуться в любой миг. В нём поднялась волна беспокойства, и он сбавил шаг, осторожнее ступая среди обломков, будто боялся потревожить застывшую здесь смерть. Но именно в этом страхе Джастин находил желаемое умиротворение и покой, упиваясь трепетом и тоской. Он раздумывал наведаться в Вайдеронг. Высокие стены неподалёку притягивали взгляд, но Джастин никак не мог заставить себя шагнуть на территорию лагеря, нерешительно кружа вокруг среди хозяйственных построек и рабочих дворов, пустых складов и конюшен, у подножия фортовых валов и вдоль рядов казарм. Его шаги были едва различимы, мягкая подошва и стёртые каблуки тихо утопали в земле, и Джастин не мог ошибиться, когда за спиной раздался шаг незримого преследователя. Он резко остановился и, встрепенувшись от пронзительного звука, обернулся. Ещё раз окинул округу беглым взглядом. Ни души, ни следа человеческого присутствия — всё стихло, и только жуткий крик ночной птицы разорвал тишину над головой. Казалось, что нечто невообразимо чудовищное, иная, неземная сущность, дышащая промозглой влажностью, уже поглотила это место. На мгновение он оцепенел, уверенный, это призраки вновь настигли его наяву и разум, изнывающий в тисках недуга, решил окончательно предать его, рисуя образы того, чего нет. Но ни одна тень не шевельнулась, храня пугающую, мертвенную неподвижность. Мысль о ночном патруле мелькнула и тут же угасла. Военные не стали бы скрываться, а сразу задержали бы его за проникновение на военный объект. — Кто ты? — крикнул он, и звук его голоса прожужжал в воздухе, как пущенная в упор стрела. — Покажись, иначе я убью тебя, как только найду. Он выхватил из-за пояса револьвер и взвёл курок, не зная, куда направить оружие, но не решаясь опустить руки в бездействии. Справа от него виднелся большой зал, куда когда-то по широкой разрушенной лестнице, каждый день спускался Алекс, отдавая распоряжения подчинённым. На этот раз на лестничном пролёте появилась другая мужская фигура, шагнувшая к нему. — Здравствуй, лейтенант, — безмятежно произнёс незнакомец, начиная спускаться к настороженному Джастину; и через двенадцать ступеней, несколько томительных секунд, его лицо обрело ясность. — Опусти. Или так теперь ты встречаешь давних знакомых? Голос эхом застыл под каменными сводами зала. Голубая дымка мерцала и искрилась, ночной свет пробивался сквозь разрушенные стены, выхватывая лицо молодого человека, остановившегося напротив Джастина с лёгкой улыбкой. — Нет, Роберт, так я встречаю тех, кто преследует меня месяцами, словно тень. Скажи, почему я должен встречать тебя радушно? — Потому что я тебе не враг. Или ты забыл, что я помогал тебе бежать? — насмешливо отозвался Роберт. Джастин тяжело молчал, прикусив губу, чувствуя жгучее стеснение в груди, пока тот негромко продолжал говорить с ним, словно слова, брошенные в темноту, могли усмирить его жаркое непонимание. Голос звучал неубедительно, фальшиво, с едва уловимыми нотами необоснованного веселья. — Забавно выходит, что ты пришёл сюда, — хмыкнул Роберт, приближаясь. — Чем это кладбище лучше тех, что в городе? Или тебе просто нравится изводить себя, возвращаясь к прошлому, и заодно дергать меня? Вместо того чтобы сейчас сидеть в баре с девкой, я гоню лошадь через лес, рискуя, что она переломает ноги в сумерках, лишь бы ты не вляпался в очередную историю. Его узкие ладони были заключены в плотные чёрные перчатки, которые он медленно стянул в привычной заносчиво-насмешливой манере, запомнившейся Джастину лучше всего. Его радовало, что у Роберта хватает благоразумия не подходить слишком близко. Даже его спина, его невозмутимо-прямая спина раздражала. Джастину казалось, что эта напыщенная заурядность проступает во всём, даже в складках сюртука. — Разве может тень ехидничать? — с напряжением спросил Джастин, не понимая, что происходит. — У меня сотни вопросов к тебе, но для начала объяснись: какого чёрта ты всё это время следил за мной? Было странно видеть лицо своего таинственного преследователя после стольких месяцев томительного неведения. Револьвер скользнул обратно за пояс, но рука осталась лежать поверх, застывшей каменной угрозой. — По его приказу, — в руке Роберта что-то сверкнуло. Джастин, подхваченный его словами, будто сорвался с опоры и покатился по волнам, ныряя в тёмные бездны собственной, внезапно ожившей надежды; тёплые мысли разошлись во все стороны, не желая складываться в единую форму. Он не успел сообразить, что происходит, когда Роберт сунул ему в руку какой-то плоский предмет. Мгновение Джастин просто держал его, не понимая. И только потом, как будто сквозь сон, до него добрался ровный, безразличный голос: — Возьми. Это от Александра. Когда он узнал, что ты снова начал курить, решил, что тебе это пригодится. Джастин опустил глаза и увидел портсигар из чистого золота. Пальцы сами потянулись к сапфировой кнопке, и крышка, щёлкнув, открылась, коротко блеснув в свете низко нависшего над землёй месяца. — Алекс… он в Вашингтоне? — хрипло вымолвил Джастин, сжимая золото в руке, как единственный весомый залог реальности происходящего. — Где он, Роберт? — Там, где ты его не найдёшь, — ответил тот с невесёлым, беззвучным смехом. — Где никто не рискнёт искать. — Ты думаешь, я отступлюсь, узнав, что он где-то рядом, в одном со мной городе? Если так — ты полный идиот, — не дрогнув, сказал Джастин, снова посмотрев на абстрактного героя его надежд, заключённого в крепкой влажной руке. «Алекс, ты здесь. Неужели нашей войне пришёл конец». — Не надейся найти его самостоятельно, это невозможно, — сказал тот с почти циничным равнодушием, давящим своей холодной уверенностью. — Поэтому я и спрашиваю тебя: где он? — резко очнувшись, собрав все чувства в один острый ком, рявкнул Джастин, готовый вбить слова Роберта ему обратно в глотку, туда, где они и зародились, однако вслух произнёс иное, сдержанно, но твёрдо: — Ты его глаза и уши, ты докладывал ему всё это время, а теперь отказываешься сказать мне правду? Отвечай, где он? Протяжный крик взвился над землёй и пронёсся по тишине застывшего сонного леса, как угрожающее знамение. Роберт резко стёр с лица улыбку, озадаченный бурлящей злостью Джастина, который пожирал его взглядом. — Отвечай мне! — Я не могу тебе ничего сказать, — отрывисто ответил Роберт, встрепенувшись и пытаясь отогнать внезапную неуверенность. — Я принёс тебе послание от него, только и всего. — Портсигар? — словно не веря, Джастин удивлённо моргнул. Он подался вперёд, делая твёрдый шаг к Роберту, но тот, словно предугадав движение, быстро сместился в сторону и с показной холодностью произнёс: — Он не хочет, чтобы ты искал его, Джастин. Это всё, что я должен тебе сказать. Лицо Джастина исказилось, в нём полыхнуло пламя испуга и ярости. Глаза вспыхнули лихорадочным блеском, когда он вновь пошёл на Роберта — неукротимо, опасно, с пугающей, нарастающей изнутри силой. — Я должен поверить словам, которые Алекс никогда бы не произнёс? — Джастин осознавал шаткость своего упорства, но отступать не собирался. Принять услышанное значило бы добровольно взойти на костёр. — А есть другие варианты? — пряча страх за надменной усмешкой, скривился Роберт. Он дышал неровно, и его чувственно вырезанные ноздри раздувались, точно у породистого коня, почуявшего опасность. Джастина вдруг обуял кровавый бред, обнажив скрытую за напыщенными словами этого щёголя явь. «Он скажет мне всё». От злости у него зарябило в глазах, и всё вокруг стало неестественным: лесные массивы, уходившие вверх, казались чёрными скалами. Джастину стало физически дурно, но руки налились силой, и он резко схватил Роберта за горло. В его глазах вспыхнул испуг, почти мольба. Роберт запрокинул голову, тщетно пытаясь вдохнуть, его белая шея напряглась, по телу прошла дрожь. Джастин только сильнее сжал его, испытывая блаженство утолённой злости, бессознательной мощи от страстной тоски по человеческой крови на руках. Роберт извивался, повиснув, как гигантский удав, шипя что-то невнятное. Всплеск дикой злобой быстро сгинул в те глубины, откуда и выполз мигом ранее. Джастин разжал пальцы, опасаясь задушить единственного человека, который мог вывести его к Александру Эллингтону, о котором уже впору было слагать легенды — как о несуществующем божестве. Роберт вскинул руки, схватившись за горло, остервенело потирая кожу, будто пытаясь стереть ощущение прикосновений. Но стоило револьверу снова оказаться в руках Джастина, он замер. Вглядевшись в каре-зелёные, едва различимые в свете ночных светил глаза и поняв, чем всё может обернуться, Роберт замер. — Вариант такой, — хрипло, нетерпеливо, но с ликующей жёсткостью произнёс Джастин. — Я сейчас прострелю тебе обе ноги, или ты, целый и невредимый, ведёшь меня к Алексу. В противном случае оставлю тебя гнить здесь, живым, с лишними отверстиями в теле. Здесь тебя никто не найдёт и не услышит твой вой. Он держал Роберта под прицелом, как загнанного в угол зверя, холодно наблюдая, как преображается его длинное лицо. — Ты его не найдёшь, брось это, — выдохнул Роберт. Но для обоих было очевидно превосходство свинца в барабане револьвера, который через чёрный зрачок дула в упор взирал на Роберта, вздрагивающего от смеси страха и злобы. — Хватит! — отрезал Джастин, понимая, что этот скользкий, изворотливый человек сейчас полностью в его власти, пока страх сковывает его движения. — Показывай дорогу. Клянусь, я пристрелю тебя на месте, если дашь мне хоть один повод. Толку от тебя всё равно нет. Это была откровенная ложь, скрытая за стальным блеском оружия. Осознавая полный контроль над ситуацией, Джастин резко толкнул зло сопящего Роберта в плечо, заставляя того сдвинуться с места. — Он не хочет тебя видеть, Джастин, — предприняв последнюю попытку вразумить, тихо сказал Роберт, когда тот за его спиной предостерегающе взвёл курок. — Придётся. Где твоя лошадь? — грубо ответил Джастин, осмотрев окрестности, тонущие в темноте и словно сдвигающиеся вместе с ними, съёживаясь, как испуганное живое существо. Конь был стройный, дорогой, длинноногий — видно, что легко ушёл бы от любого врага, если бы этот враг не сидел у него на спине. Выше шести футов в холке, сильный, как две обычные лошади, он спокойно нёс двух всадников в широком седле. Белая полоса, пересекавшая морду, придавала ему почти глуповатый вид, хотя сам по себе он был на редкость разумен. После получаса пути вглубь леса конь заметно сдал: шаг стал медленнее, осторожнее, он боязливо ступал по узкой тропе в почти кромешной тьме. Несколько раз споткнувшись, он тяжело засопел и наконец остановился, отказываясь идти дальше. Джастин спешился, одобрительно огладив коня по шёлковой шее свободной рукой, краем глаза следя за Робертом, который тоже слезал с седла. Рука, державшая револьвер всю дорогу, заметно затекла, но он не убирал его, повинуясь внутреннему, предостерегающе звенящему ощущению — белобрысый слизняк всё ещё мог представлять угрозу. — Твой конь хорош, но даже ему не пройти сквозь эти дебри в такой тьме, — заметил он, глядя, как Роберт поправляет цепь часов, отрешённо уставившись в одну точку. — Перед рассветом всегда темнее всего, — негромко произнёс Роберт, глядя вверх, где в переплетении ветвей вместо неба зияла бездонная чернота. — Солнце скоро взойдёт. — У меня тоже есть часы, — ехидно бросил Джастин. Его лицо скривилось в усмешке, когда Роберт раздражённо посмотрел на него. — Твоя пустая философия мне осточертела. Выходим с первыми лучами. — Ты здесь командир — тебе и решать, — тот небрежно пожал плечами, направляясь к коню. Он искусно разыгрывал безразличие, не замечая, как Джастина захлестнула волна подозрений. Но стоило ему коснуться седельной сумки, как терпение Джастина лопнуло. — Что ты делаешь? — не в силах что-то разглядеть, спросил он, делая шаг вперёд. Ответ последовал незамедлительно. Короткий и точный удар в челюсть застал его врасплох и опрокинул на землю. Роберт взлетел в седло, но конь упрямо пятился, по-прежнему не желая идти в темноту. Пока тот остервенело хлестал брыкающееся животное, Джастин вскочил на ноги и мёртвой хваткой вцепился в поводья, вырывая их из чужих рук. Свистящий удар плети полоснул его по лицу. Джастин вскрикнул, на миг ослеплённый болью, и тут же увидел холодный блеск стали. Нож рассёк воздух в дюйме от его плеча. Джастин резко отпрянул, а испуганный конь вскинулся на дыбы с оглушительным ржанием. Роберт бил точно в руки и плечи, целясь не убить, а обезвредить. Эти приёмы знал и Джастин, которого вовсе не устраивал такой поворот событий. Он быстро поднял с земли револьвер, и одиночный выстрел разорвал тишину, оглушив обоих. В ту же секунду Джастин сорвал Роберта из седла. Тот не успел восстановить равновесие и оказался прижат к земле, а нож, уже в руке Джастина, был приставлен к его горлу. — Ещё одна такая выходка, и я тебя кастрирую, — тяжело дыша, прорычал Джастин ему в лицо, для убедительности оставив неглубокий порез на гладко выбритой коже. — Это я оставлю у себя. Джастин привычным жестом спрятал нож за голенище высокого сапога. Он с горечью признал, что его былая сноровка медленно, но верно уходит. Сойдись они с Робертом в честном рукопашном бою — и тот наверняка бы его одолел, но слабое удовлетворение приносила мысль, что его интуиция — единственное, что война не смогла у него отобрать, — вновь выручила. Всё оставшееся до рассвета время, Роберт просидел на земле, задумчиво и молчаливо глядя себе под ноги. Джастин стоял возле коня, словно сторожевой пёс, и, когда на лужайке среди елей в тёплом воздухе проступил тусклый утренний свет, приказал Роберту садиться в седло. Рыжеватая, как табачная пыль, земля глушила шаги. Конь, ступая, раздавливал подковами шишки, изредка фыркая. Дальше они ехали в напряжённом молчании, не нарушаемом даже звуками лесных обитателей.