Две войны

15 Апреля 1861 Джастин Калверли с трудом открыл глаза и тихо застонал. Пробуждение не принесло ничего, кроме мучительного похмелья. Тяжёлые портьеры были распахнуты настежь, впуская весенний воздух и яркий, слепящий свет. В комнате тянуло сыростью и свежей листвой. За окном клёны блестели от росы, со двора доносились крики кузенов, съехавшихся накануне по случаю помолвки. Он пробурчал проклятие в адрес неугомонной родни и перевернулся на другой бок, морщась от солнечных бликов, пляшущих по лицу. Часы на прикроватной тумбочке безжалостно отсчитывали последние мгновения сна. Едва начавшись, день уже не сулил ничего хорошего. Особняк гудел, как огромный улей, и Джастин вдруг поймал себя на мысли, что сегодня ему едва ли найдётся здесь место. Он лежал неподвижно, пытаясь понять, что именно звучит громче — голоса за дверью или собственная неохота встречать это утро. Грандиозный приём в излюбленной манере его отца должен был собрать всех высокопоставленных персон в один вечер по случаю помолвки младшего сына семьи Калверли с прелестной мисс Женевьев Донохью, любимицей и первой красавицей Конфедеративных Штатов. Джастин всеми фибрами души противился подобной шумихе, но после очередного скандала Джеральд Калверли, привычно не считаясь с его возражениями, всё же добился своего. Он боролся за право провести этот вечер с той же неукротимой настойчивостью, с какой охраняют не просто идею, а наследие. Джеральд был убеждён, что Техасу следует напомнить о значимости их семьи, даже если для этого приходилось говорить громче, чем это позволяли приличия. Джастин сел на кровати, провёл рукой по лицу и снова прислушался. Родственники и прислуга суетились по коридорам, переговаривались и смеялись, словно маленькое шумное море, грозящее затопить комнаты. Основные гости, весь техасский бомонд, должны были появиться к вечеру. Отец, как всегда, приложил слишком много усилий, собирая под одной крышей всех, кто имел хоть тень влияния, особенно родню его невесты, чья фамилия здесь с недавних пор звучала почти как заклинание. Донохью один за другим вторгались в его жизнь — величественные, с длинными носами, надменные представители английской знати, une petite société, чуждой и непостижимой для американской провинции. С родителями и сёстрами своей наречённой Джастин был знаком, но теперь, сталкиваясь с прочими альбионцами этого напыщенного клана, чувствовал, как в нём растёт стойкое омерзение. Он умел его прятать за отточенной вежливостью, учтивой улыбкой, почти безупречным поклоном. Эти надутые павлины, уверенные в собственной исключительности, вызывали у него усталость и отторжение. Как и сама мысль о предстоящем браке с Женевьев. С этого начинались все скандалы и ссоры в семье за последний год. С того момента, как отец, не щадя ни сил, ни аргументов, принялся навязывать Джастину этот союз. После месяцев, проведённых в алкогольной дымке и душевной апатии, Джастин, в конце концов, сдался и согласился связать себя священными узами с девушкой, которую едва терпел. Не потому, что передумал, а потому, что сопротивляться стало невыносимо. Так связывают себя не браком, а цепью. Он не был слеп к её красоте, но разглядел за тем, что было щедро даровано природой, отсутствие добропорядочности. Предвзятое отношение к Женевьев только усиливалось её заносчивой роднёй, для которых громкие фамилии давно служили щитом от любой ответственности. Они с улыбкой взращивали в ней легкомыслие и дерзость, внушая уверенность, будто сама судьба обязана расстилать перед ней дорогу. И, быть может, именно поэтому за каждым её безобидным жестом ему мерещились холодный расчёт и привычное презрение к тем, кто стоял ниже. Под отрепетированной милой маской угадывалась сухая, алчная пустота, от которой его коробило. В ней всё казалось правильным: тонкая талия, нежный оттенок кожи, изящная походка — каждая деталь была выверена до совершенства, как тщательно продуманный портрет. Её образ пленял с первого взгляда, и казалось, что невозможно отвести от неё глаз. И всё же, когда она улыбалась, у Джастина внутри что-то сжималось, словно холодный ветер пробегал по груди. В её прекрасном лице не было ни капли тепла, а голос звучал монотонно, без живой интонации. Манерное кокетство, нарочитое хихиканье, которым Женевьев ослепляла окружающих, вызывали у него резкий отпор. На него самого эти ужимки не действовали. Он ощущал себя в клетке, и клетка эта становилась всё теснее. Женевьев игриво брала его под руку при людях, звонко смеялась, охотно рассказывала об Англии. Но стоило им остаться наедине в коридоре, у распахнутой двери на веранду, как её взгляд менялся, становился тяжёлым, оценивающим. В улыбке появлялось что-то подавляющее, и Джастин чувствовал, как день за днём тускнеет и меркнет рядом с ней. Женевьев не вызывала у него ненависти, скорее усталость. Её смех казался фальшивым, поведение демонстративно беззаботным, и каждое её появление рядом отнимало последние крохи покоя. Он сторонился её не из-за страха, а из раздражающего осознания, что она уже слишком прочно вписана в его судьбу. Джастина воспитывали в духе старого дворянства, не закреплённого титулом, но вписанного в кровь, где манеры и честь ценились выше всего, а каждая мелочь, от жеста до взгляда, имела значение. С детства он усвоил форму уважения к женщине, но не привычку к откровенности и не допускал, чтобы кто-то вторгался в его внутренний мир. Чем сильнее на него давили, чем плотнее зажимали в угол, тем яснее он понимал, что прежнему вежливому и доброму Джастину здесь не место. Страстный по натуре, он жил всем жаром своей души, выражая это в каждом движении — тело и воля говорили за него раньше разума. Джеральд был ослеплён не ею, а возможностью. В Женевьев он видел узел, которым можно стянуть расползающееся имя Калверли, привязав его к влиятельным семьям по обе стороны океана. Каждый раз, когда Джастин пытался возразить, Джеральд срывался на крик или, что ещё хуже, начинал давить. — Не будь глуп, — повторял он. — Женевьев — твой шанс выбраться из этой стагнации. Ты жалок, Джастин, и ты сам это знаешь. Женевьев сделает из тебя мужчину. Джастин удручённо слушал его, понимая, что лучше молчать, но обида, жгущая как кипяток, выплёскивалась наружу. — Ты всегда думаешь, что прав. Что твоя истина единственная, — привычно прошипел он, пробираясь сквозь усталость. — Я не хочу этой свадьбы. Ничего не хочу. — Всё ещё надеешься, что взрослая жизнь тебя не настигнет? — голос Джеральда был холодным, злым, как и всегда, пропитан презрением. — Пришло время повзрослеть. Я не собираюсь разжёвывать тебе каждую деталь. Будь мужчиной хотя бы в этом. Прими реальность. — Меня тошнит от твоей реальности, — тихо огрызнулся Джастин. — Скорее от пьянки, — хмыкнул Джеральд. — Пора увидеть, что вокруг происходит. Или хочешь, чтобы семья вымерла из-за твоей никчёмности? Ты ни разу не сделал ничего стоящего. И если не сделаешь сейчас — я заставлю тебя пожалеть об этом. Джастин прижал руки к вискам, сжимая до боли. Сказанное катилось по груди тяжёлой, протяжной волной. Джеральд, не сказав больше ни слова, развернулся и ушёл в тёмный коридор, оставляя сына наедине с застывшим шлейфом гнева и пустоты. На следующее утро он проснулся с тяжёлым чувством, как всегда после бурной ночи. Похмелье было невыносимым. Как и предсказал отец, он перепил до состояния, когда сам себя едва узнавал. Каждая мышца казалась незнакомой и неподвластной, а желудок выворачивало наизнанку. В конце концов он всё же поднялся, вынул свою лучшую маску, готовый нарядиться в неё для приёма. Женевьев и Джастин считались красивой парой, выгодным союзом, но за спешкой не стояло любви. Скрытое бедствие обрушилось на дом Калверли, определив его судьбу. Он тогда ещё не знал всех подробностей. Они складывались из обрывков, проскальзывали в коротких, оборванных фразах, в глухом напряжении Джеральда, в его тяжёлой, почти болезненной сосредоточенности. Читались в том, как резко смолкала мать, стоило разговору свернуть не туда. Атмосфера в доме стала другой, слова теперь подбирали с осторожностью. Тот вечер стоял в памяти цельно, вопреки тому, что Джастин был изрядно не в себе. Он помнил, как расползался в кресле, медленно и лениво, как будто тело теряло свою тяжесть и переставало быть чем-то обязательным, превращаясь в расплывчатую тень, постороннюю и сливающуюся с тканью. Спинка давила между лопаток, подлокотник впивался в ребро, но он не поправлялся, наоборот, упивался этой вульгарной расхлябанностью, зная, что от неё у отца начинает дёргаться веко. Джастин сидел хмурый, чувствовал, как его присутствие расшатывает членов семьи. Как мать цепляется за пустые темы, как остальные улыбаются невпопад, как брат напрягается, угадывая, куда всё катится. И как Джеральд властвует словами, тоном и паузами, не оставляя ни малейшего пространства для манёвра. Давит так, будто это уже не стол, а плаха. Бокал перед глазами оставался единственным якорем в этой зыбкой реальности. Часы на стене тикали с безжалостным, давящим нетерпением. Их цифры расплывались и наслаивались друг на друга, оборачиваясь в сознании стопками просроченных счетов с пугающими жирными печатями кредиторов. От подступающего ужаса немело лицо. В нос въедался тяжёлый запах жареного мяса. Джастина мутило. Стол был накрыт с выверенной старательностью. Серебро ярко блестело, скатерть была безупречно выглажена, но блюда стояли сытные и простые, без прежнего излишества. — Ты плохо выглядишь, — мягко заметила Шерри. — Тебе стоило бы отдохнуть. Завтра важный день, к нам пожалуют гости. Мать сидела выпрямленная, собранная, словно входила в сервировку на правах обязательного предмета. Джастин с рассеянным интересом рассматривал её высокую причёску, отстранённо думая, как у неё не ломит шею. Закинув ногу на ногу, он почти улёгся в кресле, покачивая грязным ботинком. — Я в порядке, — скучающе протянул он. — Конечно, — сказал отец, делая глоток. — Вчерашние развлечения оставляют след. — Фактически уже сегодняшние, — буркнул Джастин, закатив глаза. — Сара, — вдруг сказала Шерри, улыбаясь. — Вы ведь были в Саванне этой зимой? Говорят, там теперь носят шляпки с более узкими полями. Не такие вычурные, как раньше. Сара улыбнулась, изящная и точная в каждом движении, с проницательной внимательностью, казалось, даже изгиб её губ был тщательно отрепетирован. — Да, — охотно откликнулась она, сложив салфетку. — Сдержанность сейчас в моде. Меньше лент и перьев, всё проще и аккуратнее. Цвета тоже гораздо спокойнее. Говорят, голубые оттенки очень популярны. — О, какая жалость! — вздохнула Шерри. — Мне всегда казалось, что перья — это признак хорошего вкуса. — Мода меняется удивительно быстро, мама, — увлечённо подхватила Меган, поправляя крестик на шее; серебро чуть хрустнуло на цепочке. — Сейчас ценят скромность. Простоту. Это… располагает. — Простота обходится нам слишком дорого, — отрезал Джеральд. — Особенно в этом году. Он сидел прямо, почти не притрагиваясь к еде, сжимая вилку так, будто та была в чём-то виновата. Джастин фыркнул и бездумно уткнулся в тарелку, позволяя себе смотреть на стол лишь краем глаза. Женские разговоры кружились вокруг, как лёгкий дым, извиваясь и играя, иногда почти касаясь его слуха, растворяясь в воздухе. Они были бессмысленны, но в этом и таилась их забавная непредсказуемость. Каждый их лепет был как искра, вспыхивающая в самый неподходящий момент. Он ловил эти мгновения с улыбкой. Было приятно наблюдать, как женщины невзначай раздражали Джеральда, при этом оставаясь естественными и простительно наивными в своей простоте. — Завтра приедут Донохью, — сухо продолжил Джеральд, точно зачитывая деловой отчёт. — Все. И я бы хотел, чтобы в доме не было… эксцессов. — Например, меня? — фыркнул Джастин, заинтересованно повернувшись к нему. Меган бросила на брата быстрый, тревожный взгляд, но он не обратил внимания. Вилка Шерри тихо звякнула о фарфор. — Джастин, — понизив голос, предупредила она. — Пожалуйста. — Что? — он притворно вскинулся в удивлении. — Я просто размышляю. Вслух. У нас ведь теперь так принято? Он стискивал бокал с такой силой, что костяшки пальцев белели, стекло скрипело, и каждая капля отзывалась в нём вибрацией. Лицо дрожало, губы непроизвольно кривились от напряжения. Тишина заняла всё пространство за столом. Шерри старательно разгладила край скатерти. — Шляпки, — склонившись к Саре, поспешно продолжила она, как ни в чём не бывало. — Я всё-таки думаю, что с узкими полями они смотрятся слишком строго… — Мама, — прошептала Меги, почти умоляюще. — Шляпки, — повторил Джеральд с холодной усмешкой, глядя на супругу. — Да. Это сейчас самое важное. Шерри дёрнулась, как от удара, и умолкла, плотно сжав губы. — Если кто-то ещё не понял, положение нашей семьи изменилось, — продолжил Джеральд, оглядывая присутствующих. — Думаю, всем ясно, какие шаги нужно предпринять. Слухи уже поползли по Техасу. Джастин и без его напоминаний знал, что деньги уходят в песок, и вместе с ними тает последняя надежда на возвращение к прежней жизни. Всё вокруг медленно, неумолимо погружалось в упадок, как и его сознание. — Как любопытно, — ядовито процедил он, монотонно покачивая ногой. — Это те слухи про закрытие завода? Про наше «неблагополучие»? Джеральд резко отодвинул тарелку. — Верно. Мой партнёр вышел из дела, оставив обязательства и пустые цеха, — сообщил он ледяным тоном. — Рабочие не получают жалованья. Оборудование взято в кредит. Пока всё работает, но запас прочности на исходе. Долги растут быстрее, чем производство, и скоро банк потребует своё. — Ты вложился в это предприятие, потому что тебе красиво рассказали про Европу. А когда всё пошло не так, твой приятель просто сбежал, — язвительно заметил Джастин. — Ты хотел выглядеть умнее всех. Хотел быть как они, твои европейские идолы. А расплачиваться мне. Обвинение застыло в воздухе. Джеральд молчал, сжав кулаки, суровый и недвижимый. — Ты должен понять, сынок. У нас нет выбора, — добавила Шерри, сочувственно склонив голову. — У меня тоже! — вспыхнув, Джастин подался к столу, громко грохнув ногами по полу. — У тебя есть честь, — парировал Джеральд. — И долг перед семьёй, несмотря на недостающие манеры. — А где была твоя честь, когда ты вгонял нас в долговую яму? — Следи за языком, — предупредил Джеральд, чуть приподняв брови. — А ты следи за деньгами, — передразнил Джастин. — Мы бы сейчас не обсуждали это, если бы ты не… — Довольно, — вмешалась Шерри торопливо. — Сара, вы ведь хотели рассказать про свадьбу вашей племянницы? Там был такой чудесный торт, я слышала, сейчас делают с апельсиновыми корками… — Замолчи, — резко перебил её Джеральд. Шерри вздрогнула, побледнев. — Ты всё время говоришь, — недовольно продолжил он, сквозь зубы. — Когда нужно молчать. И молчишь, когда стоило бы быть полезной. Джастин резко поднялся. Стул скрипнул, больно задев звуком пространство. — Не смей так с ней говорить, — выдохнул он, пошатываясь. — Сядь, — приказал Джеральд, не удостоив его вспышку гнева вниманием. — И слушай. Мы почти банкроты. Именно поэтому и говорим о брачном контракте. О нашем будущем. Он произнёс это так, точно ставил точку, но на самом деле только вскрыл старую, незаживавшую рану. Джастин упал обратно в кресло и пронзил Джеральда недовольным взглядом, даже не пытаясь скрыть раздражения. Ему стоило немалых усилий удержаться, чтобы не сорваться в брань прямо за обеденным столом. — Контракт? — слабо переспросила Меган, морща лоб. — Формальность, — быстро отозвалась Шерри, сглотнув неприятный осадок, выпрямившись и возвращая привычный, сдержанный вид. — Просто формальность, дорогая. — Да, просто формальность, сестра, — повторил Джастин, переняв сдержанную интонацию матери, но с заметной насмешкой. — Которая должна покрыть долги завода и неурожай табака. Он сделал паузу. Налил себе ещё, демонстративно, не заботясь о том, что бокал был уже почти полон. Вино плеснуло через край, оставив тёмный след на скатерти. — А на самом деле… — руки непроизвольно дрожали, злость прорывалась наружу. — Ты продаёшь меня. Потому что проиграл. Каждое слово выдавливало из комнаты спокойствие, а из него терпение. Джастин чувствовал, как жар поднимается к вискам, а сердце бьётся оглушительно громко, почти в такт с его обидой. Меган моргнула и неосознанно дёрнула плечом, пытаясь связать слова Джастина с тем, что происходило в комнате. — Я хочу сохранить хоть что-то, — ответил Джеральд. — В отличие от тебя. Тебе, как всегда, достаточно одного — собственного удобства. Джастин отвернулся и всё же выругался вполголоса, не сдержавшись и не обращая внимания на недовольство отца и замечание Шерри. Внутри что-то заискрило. Он снова посмотрел на часы. Тиканье лезло под кожу, как и они со своими ожиданиями, контрактами, будущим, в которое его уже записали без спроса. Шерри опять открыла рот: — Меги, ты ведь хотела новые занавески в гостиную… — Хватит! — рявкнул Джеральд, ударив ладонью по столу. — Хватит этой бессмыслицы! Фарфор звякнул, и воцарилась тишина, густая, как техасская ночь. Джастин сжал кулаки до хруста, и в этой тишине становилось ясно, что ужин окончен, а вот разговор — только начинается. То, что час назад казалось обычной сделкой, теперь обещало стать настоящей войной. Он опрокинул в себя вино одним движением, почти с яростью, не смакуя и не дыша. Терпкая жидкость обожгла изнутри, но Джастину было всё равно, лишь бы заглушить мысли, прервать их поток, утопить крик. На секунду пришло облегчение и мир перестал быть таким беспощадно ясным. Комната сжалась в острие, сузилась до одной точки. Джастин не отступал. Он шёл прямо, проверяя, где треснет тонкая оболочка лицемерия. Даже манеры, вбитые воспитанием, истлевали под натиском алкоголя и отчаянного сопротивления. — Интересно, — протянул Джастин уже не совсем трезво, но ещё достаточно внятно, чтобы его можно было игнорировать. — А приданое Сары… — он покрутил бокал и резко сделал большой глоток. — Оно, выходит, тоже растворилось в отцовских долгах? Или это уже потом выяснилось, по факту? — Джастин, — негромко вмешался Джеффри, откинувшись в кресле сбоку от него. — Вот только деньги моей жены считать не надо. — Да брось! Я же без злобы, — отмахнулся он, раскачиваясь чуть вперёд-назад. — Отец любит порядок. Цифры, сроки, подписи. Всё должно сходиться, — он хмыкнул. — Забавно, что со мной никогда не сходилось. Джеральд что-то сказал, жёстко и с угрозой, почти приказом. Но Джастин не стал вслушиваться. Стены поглотили слова, скользнувшие мимо, как вода по стеклу; осталась только интонация, тихо дрожащая отголоском далёкого грома. От неё каждый раз до ломоты в челюсти сжимались зубы. Его взгляд блуждал по комнате, по лицам, по мелькающим отражениям света, не задерживаясь ни на одном. Внутри медленно, но уверенно крепло раздражение, тлеющее под поверхностью сознания, грозящее прорваться в любой момент. — Ты должен согласиться, — не терпящим возражений тоном продолжил Джеральд. — Потому что это не просто приём. Это будущее нашей семьи. — Нашей? — Джастин скривился. — Или всё-таки твоё? Джеральд медленно, с подчёркнутой аккуратностью, поставил бокал. Казалось, одно лишнее движение могло сорвать его с места. — Ты правда думаешь, — произнёс он тише обычного, и сжатая, холодная решимость ощутимо нависла между ними, — что я стал бы унижаться, если бы не был вынужден? — Что ты знаешь об унижении? — выдохнул Джастин, сдерживая рвущиеся наружу обвинения и ограничившись коротким ворчанием. Речь шла не о том, что принято, не о семье и уж точно не о нём. В сердце нужды тлела необходимость — безоговорочная, приговорная, без права на снисхождение. В ней не было ни мольбы, ни оправданий, только неизбежность, с которой нельзя торговаться и от которой не отвернуться. Джастин всё понимал, и оттого становилось ещё тягостнее. Времени в обрез, их положение ухудшалось день ото дня, а сам он был загнан в тупик, разрываясь между долгом перед семьёй и собственным выбором. И спорить ему вдруг перестало хотеться. Поймав мгновение затишья в разгорячённой беседе, Шерри поспешно заговорила, внимательно и с участием заглядывая ему в лицо: — Никто не унижается. Это прекрасный союз. Женевьев… она воспитана, образована, красива, а её семья… — Её семья, — перебил Джастин, раздражённо вскинув брови. — Да. Вот это я слышу уже год. — Потому что ты упорно отказываешься слышать остальное, — резко прервал его Джеральд. — Мы на краю, Джастин. И если ты этого не понимаешь, то ты непроходимо глуп. — Отец, — тихо сказал Джеффри, не поднимая глаз. — Не сейчас. — Нет, сейчас, — Джеральд повернулся к нему, но говорил всё равно Джастину. — Он должен знать, что его упрямство стоит нам слишком дорого. Сезон провалился, урожая на плантации нет, а средств едва хватает, чтобы покрыть даже часть потерь. Скоро банки потребуют полного расчёта. — А моя жизнь? — спросил он, прозвучав тише, чем ожидал. Неубедительно. — Она тоже входит в счёт? Быть бедным, считал Джастин, не страшно. Весь ужас положения в том, что нельзя скрыть свою бедность от других. Бедность не порок, бедность — недостаток. К стеснённым обстоятельствам его семья привыкать не собиралась, тогда как Джастину было глубоко всё равно, отваливаются ли подошвы у сапог, куплена ли рубашка в доме моды или на базаре, и есть ли у него изящный дождевой зонт или простой, самодельный, из козьей шкуры — главное, чтобы служил своей цели. В этом отношении его родственники принципиально расходились с ним во мнении, всячески пытаясь скрыть только что начавшуюся нужду. Джастин хмыкнул, прищурился и окинул притихших женщин мутноватым, но внимательным взглядом. Он остановился на Саре — вежливо отстранённой, прямой, почти прозрачной в своей кротости, как тихий ручей. А его бросало в другие воды, где Женевьев подхватывала, как скрытое подводное течение, быстрое, холодное и непредсказуемое, уносящее туда, куда он сам не стремился. Он скосил глаза на брата. Джеффри был воплощением послушания, рассудительности, ответственности. Сын, каким Джастину не стать. Даже сейчас он держался так, будто всё происходящее его не касается. Напротив — Меган. Слишком тихая для своих лет, она пальцем водила по краю тарелки с той самой улыбкой, которой встречают гостей, а потом забывают стереть, когда те уходят. Она была блистательной ученицей и в свои годы уже понимала, как важно знать и чтить законы родителей. Джеральд с гордостью смотрел на них, а на Джастина — с усталостью и досадой. Они всегда будут его радостью, а не унижением и позором, тяжким бременем, оставляющим проблески седины на висках. Единственное, что могло спасти Джастина в глазах отца, — шаг на путь исправления, исполнение долга. Звон приборов терзал слух, впиваясь в уши. Слуга поднёс новый графин вина. Джастин не сказал ни слова и сразу схватил его. Джеральд смотрел на него тяжело и непримиримо, молчание сжималось вокруг, как кулак. Он зло сопел, вероятно раздумывая над предстоящим наказанием. Но Джастину было плевать. На свободу уже посягнули, деньги уходили сквозь пальцы, а развлечения он добывал исключительно благодаря щедрости лучшего друга Кристофера. Свобода, которая осталась, была слишком коротка, чтобы бояться очередного гнёта. От монотонного тиканья часов саднило в горле. Джастин снова отпил вина. Голова раскалывалась, и в душе рвалось желание одним махом закончить весь этот фарс. Ничто не изводило его так, как требование быть прилежным сыном — трезвым, мирным, послушным. Как само требование быть. — Хотя, знаешь… тебе бы пошла голубая шляпка, — вдруг обронил Джастин, словно между прочим, вполголоса, ровно настолько, чтобы это услышали все. — С этими твоими… блондинистыми кудрями, — он неопределённо махнул рукой в сторону Сары. Сара окончательно смутилась. Выдавила дежурную улыбку, совсем неловкую, неискреннюю, явно не решаясь принять странный комплимент. Её губы слегка дрожали, а глаза широко распахнулись, полные изумления. Джастин чуть пригнулся вперёд, его взгляд задержался на ней дольше, чем следовало, вызывающе изучая каждый жест, каждую невнятную реакцию, словно видел её впервые. — Да, — протянул он, задумчиво наклонив голову. — Красоту нужно подчёркивать… так, чтобы её видели не только глазами. — Джастин! — шипнула Шерри. — Это… это невежливо! Сара — супруга твоего брата. И это совершенно не смешно. Джеффри? — А что? — безучастно отозвался тот, медленно ковыряя морковь. — Джастин прав. Голубой ей к лицу. Джастин налил себе ещё. Быстро, резко, почти броском. Звон бокала, ударившего о стол, показательно и провокационно разнёсся по комнате. — А вот моей невесте, — продолжал он с тягучей, нарочитой небрежностью, перекатывая слова, — подошёл бы красный. Не этот безобидный оттенок… а глубже. Для светской дамы, которая знает, как держать когти под перчатками. Они смотрели на него с напряжённой сосредоточенностью, в их взглядах смешивались недоумение и осторожное любопытство. Это робкое внимание само тянуло его вперёд, вырываясь наружу, не подчиняясь контролю и правилам. — Вы на меня так смотрите, — небрежно бросил Джастин, усмехнувшись. — Будто я сейчас разденусь прямо здесь. Успокойтесь. Это будет позже. Или не будет, как получится. Если я окажусь достаточно мерзок, может, она передумает идти замуж за такого? Женщины ахнули разом, будто по условному знаку. Он уловил, как на мгновение сбилось их дыхание, как дрогнула рука Сары, сжимавшей вилку. Шерри закашлялась, нарушив иллюзию невозмутимости, а Меган глубже вжалась в спинку кресла, пытаясь исчезнуть. И это доставляло гнусное, неправильное удовольствие — намеренно выходить за рамки, не сглаживать углы там, где от него ждали учтивости. Джастин слишком хорошо знал, где черта, и потому особенно тщательно её нащупывал, продавливал, смещал, переступал, позволяя себе нарушать приличия, но не потому, что не понимал границ, а потому что границы были единственным, что у него ещё не отобрали. Джеральд рывком встал. Лицо его было красное, как у больного, жилы на шее вздулись. — Ты пьян, — сказал он, угрожающе нависая над сыном. В обманчиво ровном голосе уже трещал гнев. — И выставляешь себя посмешищем. — Я выпиваю, — спокойно поправил Джастин, невинно пожав плечами. — Это, знаешь ли, совсем разные вещи. Джастин залпом принял новую порцию вина, сжимая бокал с такой яростью, что казалось, ещё миг, и он пустит его в ход, врезав кому‑нибудь в лоб. — И ещё, — добавил он, с вызовом глядя прямо на Джеральда. — Если уж говорить откровенно… я, кстати, блондинок люблю. Но это, разумеется, не входило в условия сделки. Тишина оглушительно хлопнула, как дверца шкафа. — Что ты такое говоришь? — прошептала обескураженная Шерри. — Предпочтения, мама. Вкусы, — развёл он руками с лёгкой насмешкой. — Странно, что никто не удосужился ими поинтересоваться, прежде чем искать невесту. Но ничего. Привыкают же как-то. Джефф расхохотался. Громко, от души, с долгожданным облегчением и то, что давно и неловко застревало на языке, наконец обрело форму. — Господи, Джастин… ты неисправим. Джастин посмотрел на него, медленно повернувшись всем телом. Резкий смех подкатил не к месту, как икота. И он тоже засмеялся, хрипло, надломленно, потому что если остановится, то придётся слушать, как тикают часы. А этого он сейчас не выдержал бы. Смех застрял, сорвался в кашель, снова полез наружу, уже без радости, без смысла, превращаясь в завывания. Он вновь выпил, чтобы промочить саднящее горло. — Спасибо, брат, — пробормотал Джастин сквозь хохот. — Хоть кто-то понимает, как весело может быть… всё это… Джеральд одним движением выбил бокал из его рук. Стекло звонко рассыпалось, и вино — его привычное успокоительное — растеклось по полу, красным пятном разливаясь между обломками. Джастин громко цокнул, прикрыв глаза. Он расползался в кресле, как тёплая слизь, будто сама грязь вдруг ожила и мерзко захихикала. — Джастин! Прекрати поясничать, иначе… Но Джастин продолжал смеяться всё громче, перебивая смех истеричными вздохами. В этом липком, пьяном, дерзком смехе ужин окончательно развалился. Составление брачного контракта прошло быстро, и Джеральд Калверли был уверен, что им повезло. Для сложившейся ситуации трудно было представить лучшую кандидатуру: богатая, образованная, красивая и очаровательная. Казалось, сама судьба привела Женевьев на порог. К тому же она была ровесницей Джастина, старше его всего на несколько месяцев, и все питали надежду, что юные сердца, присмотревшись друг к другу, вскоре сойдутся. По брачному соглашению плантация и большая часть активов Калверли формально не отчуждались, однако переходили под контроль траста Донохью. Управление Калверли оставалось лишь номинальным; вся финансовая опора, кредиты и решающий голос по земле закреплялись за женой. Приданое покрывало долги, но вместе с этим из их рук постепенно уходили рычаги власти над имением: право заключать сделки, распоряжаться доходами и принимать любые деловые решения. Будущие дети, становясь наследниками защищённого капитала Донохью, окончательно закрепляли переход собственности. Калверли сохраняли имя над землёй, но не саму землю. Джастин ночами лежал без сна, раздавленный чувством унижения. Ещё недавно он распоряжался своей жизнью, а теперь был продан, заложен, как вещь, выставленная на аукцион. Его не спрашивали, хочет ли он спасти семью, хочет ли он спасать хоть кого-то. Впервые столкнувшись так близко с реальным миром, он вновь захотел позабыть о нём и уйти. В слепые бессонные ночи он погружался в лауданум и виски, предаваясь скорби, которая вытягивала из него все соки. Он уже воспринимался вполне взрослым человеком, с чем не был согласен Джеральд, считавший, что у инфантильного Джастина серьёзные проблемы. Его страсть к бродяжничеству, пьянство, кутежи, ночи в сомнительных заведениях, драки и прочие выходки, в которые он ввязывался, Джеральд переносил болезненно, будучи убеждён, что подобное поведение недопустимо ни для одного члена их уважаемой семьи. Только Джастина это больше не беспокоило. Его терпение лопнуло. Семнадцатилетний, он юридически ещё оставался несовершеннолетним, но в обществе уже числился мужчиной, несущим ответственность за своё имя. Джастин находился в самой болезненной из возможных позиций, где от него требовали зрелых поступков, но свободы взрослого по-прежнему не давали. Поэтому он поступал по-своему и как подобает джентльмену его круга, проводил время в частных клубах, салунах, на скачках, в игорных домах и на музыкальных вечерах, часами охотился с друзьями в окрестностях, неизменно предпочитая шумные мужские компании. До свадьбы оставалось время, и пока брачный контракт ещё не был подписан и на пальце не сверкало обручальное кольцо, Джастин упрямо продолжал пить и проигрывать последние деньги за карточным столом, прожигая это время так, как умел, избегая встречи с тем, что должно было стать его будущей жизнью. Он был плотно прижат к стене — ему некуда было отступать. Если и было что-то в потустороннем мире, то он уже был готов отдать всё, лишь бы исчезнуть и оказаться где-то в иной реальности. Джастин продолжал существовать, хотя его дух был истощён до предела. Жизнь его резко изменилась, свернув в тёмные дебри. Сегодняшний день должен был стать началом конца, ведь с официальным объявлением помолвки пути назад уже не было, и он оставался бы навсегда блуждать в этой непроглядной чаще. Собственная свадьба представлялась ему не просто кошмарным сном, а анафемой. Он спустил босые ноги на холодный пол и медленно поднялся. Земля шевелилась, тело не слушалось. В зеркале маячило чужое отражение: мертвенно-бледное лицо с потухшими глазами и явными следами ночного возлияния. Каштановые волнистые волосы свисали колтунами на плечи. Он провёл по ним непослушными пальцами, но только сильнее спутал пряди, которые упирались и не поддавались, ровно как и мысли. Джастин зло зашипел и оставил всё как есть. Зашнуровав ворот рубахи, он, пошатываясь, кое-как доковылял до лестницы. Нисколько не смущаясь своего вида, в одном ночном белье спустился в холл, где суетились чёрные слуги, покорно склоняя головы. Большой зал поместья уже сиял праздничной подготовкой: высокие окна с резными наличниками впускали мягкий свет, скользящий по паркету и играющий на золотых рамах портретов предков, отражаясь в хрустальных бокалах и зеркалах. Стены обнимали тяжёлые бархатные панели, а потолок украшала люстра с мерцающими канделябрами. Столы отодвинули к стенам, освобождая гладь пола, которая вскоре должна была стать ареной танцевального вихря платьев и фраков под звуки скрипок и рояля. Прислуга спешила по залам, вынимала из погребов лучшие вина и коньяки, ликёры и шампанское, вычищала пёстрые лоскутные ковры на натёртом до блеска полу; звенели приборы, разносился скрежет передвигаемых стульев. Повсюду слышались голоса и смех слуг, радующихся празднику по случаю помолвки их юного хозяина. Всё было устроено так, чтобы ни у одного из приглашённых господ и землевладельцев не возникло и тени подозрения о подлинной нищете, скрытой под этим великолепием. Оставалось благодарить отца Женевьев за щедрость — этот вечер должен был пройти безупречно.