Две войны

I'm just a step away, I'm just a breath away Losing my faith today I am just a man, not superhuman Someone save me from the hate It's just another war, just another family torn Just a step from the edge Just another day in the world we live I've gotta fight today to live another day Speaking my mind today I've gotta make a stand but I am just a man My voice will be heard today It's just another kill The countdown begins to destroy ourselves Skillet «Hero» Апрель 1861 В день, когда Вирджиния проголосовала за выход из Союза, Джастин и Крис уже знали свой путь. Наутро они явились в пункт сбора ополчения, где вовсю формировались добровольческие роты. Техас не испытывал нужды в людях, добровольцы шли лавиной, стремясь защитить родные границы, и записывались в местные отряды почти не глядя. Но тех, кто рвался не в ополчение, а на восток — в Вирджинию, где уже стягивались в железный узел главные силы, — было немного. Джастин и Крис были из их числа. Никто тогда ещё не знал, в какую часть их определят и кто будет ею командовать, но оба были уверены, что с самого начала они должны оказаться именно в Вирджинии. От прежней спеси почтенных плантаторов, ещё вчера твердивших, будто войны удастся избежать, не осталось и следа. По всему штату тысячи мужчин сбивались в отряды, привыкали к весу оружия и готовились к отправке на фронт. Задолго до войны у них существовали конные милиционные отряды, где мальчишек с ранних лет приучали к строю и седлу. К семнадцати годам многие уже уверенно держались верхом, свободно обращались с саблей и ружьём и нередко превосходили в этом взрослых. Джастин в таких отрядах не состоял, но схватывал всё быстро. Верховая езда, стрельба, строевые приёмы давались ему легко; в лагере это вызывало зависть у некоторых рекрутов и одобрение инструкторов. К концу подготовки Джастин всё яснее понимал, что решение ехать в Вирджинию было верным. Путь предстоял дальний, но именно там, казалось, начиналась та свобода, которой ему так не хватало. Он вырывался из-под родительской опеки, из круга обязательств, годами стягивавших ему грудь. А вернувшись, сможет наконец встретить взгляд отца и, быть может, впервые увидеть в нём гордость. Его жизнь лежала на плечах тяжёлым грузом, похожим на спутанный, беспокойный сон, из которого хотелось проснуться любой ценой. Джастин пытался обуздать мысли, вынудить себя признать в них нечто достойное: чёткое, бездушное функционирование военного механизма, крепкий солдатский дух. Но вместо этого перед ним вставали чистые, светлые лица людей — и уже одно это казалось ему изменой. Он не хотел признавать в них ничего. Джастин желал, чтобы ненависть масс возвела вокруг его неуверенности гранитную стену, изолировала её, сделала общей и потому выносимой. Они все должны были оказаться в смертельной замкнутости, вместе с ним балансируя между страхом и ужасом. Однако его соотечественники были беспечны и, что хуже всего, явно наслаждались ощущением внезапной причастности к великим событиям. Джастин понимал, что одних лишь благ души, питаемых духом справедливости, недостаточно. Джефф оказался прав и в этом. Сила духа — это ещё не всё. Волнение сгущалось до тумана и поднималось вверх, дрожа, наполняя всё напряжением. Поэтому Джастин тренировался усерднее всех, чувствуя, как жжёт его время. В последнюю неделю перед отъездом он почти не общался с отцом. Джеральд делал вид, что его не существует. Джастин предпочитал не оставаться дома, чтобы избежать неминуемых конфликтов. Ранним утром он уходил на полигон и возвращался к вечеру, изнурённый, не в силах думать об этом. Джеральд не настаивал на разговорах. Шерри же, напротив, искала его общества неотступно, и Джастин не мог не видеть, что её точит глубокая, непосильная тоска, что плечи её поникли под тяжестью невысказанного горя, а черты лица обрели мертвенную неподвижность мрамора. Но едва он пытался коснуться этой раны, она порывисто надевала привычную личину безмятежности. Эта театральность бесила его, вызывая почти физическую тошноту от её натужного, искусственного спокойствия. Джефф вступил в пехоту и недавно отбыл к месту службы, вскоре прислав короткое послание: «Пишу вам из лагеря под ясным небом Луизианы. По милости Господа я жив и здоров и готов исполнить долг перед родным краем. Прошу вас не предаваться излишней тревоге обо мне — я нахожусь среди добрых друзей и не знаю нужды ни в чём, кроме вашего общества. Верю, что наша разлука не продлится долго. Мысленно я возвращаюсь домой и храню вас в своём сердце. С неизменной любовью, ваш Джеффри». В тот день Джастин пришёл в ярость и приговорил две бутылки ликёра, проклиная собственную слабость. Он хотел отблагодарить его за ту ночь, за то, что тот избавил его от самонадеянной, геройской глупости. Слишком поглощённый переживаниями и бесконечными тренировками, он потерял всякую связь с реальностью и, очнувшись, понял, что не успел. Меган не переставала хныкать и таскаться за Джастином, умоляя его быть осторожнее. Слишком слабая для своих лет, она часто страдала от недомоганий, а с началом войны тревога только усилилась. Она металась по дому, не в силах усидеть на месте, день за днём молясь о спасении братьев. Её постоянное поскуливание за спиной изматывало Джастина, и он не выдержал. Выхватил из её дрожащих рук чётки и в ярости швырнул их в камин, надеясь, что это остановит нескончаемый поток молитв. Джеральд, сидевший у огня, медленно опустил газету на колени. Джастин почувствовал, как по спине пробежала дрожь. — Что ты устраиваешь? — впервые за долгое время процедил он, повернувшись к нему. — Я просто устал, — коротко отмахнулся Джастин. С виноватым, скомканным движением он потянулся к Меган, пытаясь удержать её за руку, но она резко вырвалась и, не оборачиваясь, почти бегом поднялась наверх. Тяжёлые шаги глухо отозвались по лестнице, прежде чем дверь в её комнату оглушительно захлопнулась. — В Вирджинию, значит, — вдруг произнёс Джеральд. Голос был ровным, но в нём отчётливо проскальзывало холодное раздражение. Джастину резко захотелось провалиться сквозь землю. — Скажи-ка мне, какого чёрта тебя несёт через половину страны? Джастин стоял у окна, сгорбившись, опершись ладонью о подоконник. Он уже пожалел, что вообще явился домой этим вечером. Гораздо разумнее было бы остаться в городе, в комнате, снятой на ночь, или у Криса. — Там формируют большую кавалерийскую часть, — ответил он после паузы. — Говорят, одну из крупнейших на всём фронте. Я там пригожусь. Газета тихо шелестнула. Джеральд медленно сложил её и поднял голову. Взгляд стал тяжёлым, неприязненным, как у человека, вынужденного мириться с тем, кого он предпочёл бы не замечать вовсе. — А что, в Техасе кавалерии уже не осталось? — протянул он с ленивым презрением. — Или наши полки для тебя слишком мелки? Джастин вздрогнул. Под кожей вспыхнул знакомый, едкий зуд плохо скрытого напряжения. — Я просто хочу быть там, где будет главный удар. В Вирджинии всё решится. — Решится, верно, — сухо хмыкнул Джеральд. — И ты, конечно, будешь в самой гуще. Наш храбрец. Он откинулся в кресле и некоторое время молча смотрел на сына, будто изучая какую-то досадную трещину в стене. — Знаешь, что я думаю? — сказал он наконец. — Ты просто бежишь туда, где можно спрятаться за чужими спинами. Джастин сжал пальцы, царапнув ногтями раму. — Это не так. — Именно так, — перебил Джеральд. — Если бы у тебя была хоть капля здравого смысла, ты бы записался в техасскую кавалерию. Или в арканзасскую часть. Там хотя бы люди знают, что делают. Он махнул рукой, словно отбрасывая неприятное насекомое. — Посмотри на Джеффа. Вот он поступил разумно. Уехал в Луизиану, в нормальный полк, без этих твоих геройских фантазий. При упоминании брата Джастин сник. — Я не поеду в Луизиану. Я с детства её терпеть не могу, — сказал он упрямо. — С тех пор как провёл там то лето. Болота, жара, комары и эти зубастые твари… я туда не вернусь. Несколько секунд в комнате стояла тишина, потом Джеральд усмехнулся. — Боже мой, — проговорил он. — Слушать это просто невозможно. Он поднялся из кресла и подошёл ближе. Лицо его скривилось от недовольства. — Ты понимаешь, как это звучит? — спросил он тихо. — Мы говорим о войне, о службе на благо страны и Правого Дела. А ты рассуждаешь о комарах. Джастин угнетённо молчал, невольно потупив взгляд. — Ты убог, Джастин, — продолжил Джеральд почти спокойно. — Убог и по-детски глуп. Всё ещё мальчишка, который выбирает дорогу по прихоти. Он отвернулся, демонстративно заканчивая разговор, хотя Джастин и сам готов был покинуть дом, лишь бы прекратить это. — Делай что хочешь. Мне всё равно, где именно ты выставишь себя на посмешище. Джеральд снова взял газету и направился прочь из зала. — И будь добр, — бросил он на ходу, не оглядываясь, — больше не утруждай меня подобными разговорами. Джастин постоял ещё несколько секунд, чувствуя, как между ними растёт привычная пустота — старая, закоренелая, непроходимая пропасть, знакомая с детства. Он с трудом подавил желание крикнуть вслед, что вообще-то не он начал этот разговор. Но остановил себя, до крови прикусив язык. Мерзкий вкус прокатился во рту, и он молча направился к бару, чтобы его запить. После этого случая Меги смогла немного совладать с паникой, но на поправку так и не пошла, продолжая болеть. Джастину было стыдно за свои срывы. Он любил её безгранично, хоть они и были разными. Уже несколько лет он не посещал церковь и не молился с семьёй перед ужином, вызывая всеобщее осуждение. Среди протестантского Техаса их семья оставалась католической, наследуя старые ирландские корни и неизбежно выпадая из местного уклада, а сам Джастин не относил себя ни к одной конфессии. Не то чтобы он не верил — напротив, его терзало извечное сомнение. Верил он в то, что Бога нужно либо обрести в своей душе, либо навсегда похоронить, но и для того, и для другого его, Бога, нужно было сначала найти, а делать это было решительно некогда. На следующий день Джастин купил Меган новое серебряное распятие, куда красивее и изящнее старого деревянного, сгоревшего в огне, и, как почти все его последние траты, за счёт Криса. В тот день он долго бродил по городу без цели, пока не оказался у собора. Из распахнутых дверей тянуло женскими духами и свечным воском; внутри начиналось венчание, и гости торжественно входили внутрь. Белый свет ложился на их лица, голос священника и хор сливались в ровный, почти нереальный поток. Джастин задержался у входа лишь на мгновение. Ему всегда казалось странным, с какой лёгкостью чужие судьбы скрепляются простыми словами. Внутри у него давно уже не отзывалось на такие звуки ничего. За званым ужином собственную свадьбу пришлось отложить на неопределённый срок. Женевьев едва сдерживалась, спасаясь лишь воспитанием и гордостью леди, тогда как члены семьи Донохью отнеслись к ситуации куда спокойнее и с большим пониманием. — Всё закончится прежде, чем мы успеем соскучиться по тебе, дорогой Джастин, — уверенно сказал её американский дядя Эллсворт, откинувшись в кресле. — Такая ерунда, как эта стычка, ничего не значит. Вскоре мы вернёмся к подготовке торжества. — Действительно, — подхватил мистер Донохью, улыбнувшись и совершенно не обращая внимания на поникшую дочь, — кто бы мог подумать, что эти хлопоты затмят наше радостное событие? — Юноши желают показать себя, — благодушно добавил Эллсворт, не поднимая головы от тарелки. — И это похвально. Пускай поразвлекаются — через месяц никто и не вспомнит об этой затее. Вилка негромко скрипнула по тарелке, и Джастина передёрнуло. Выученная дежурная улыбка застыла, так и не успев родиться. Он отложил приборы не в силах больше ни есть, ни разыгрывать учтивость. Прямо перед собой он видел только лицо Женевьев и её тёмные глаза, полные ледяного непримиримого гнева. Она молчала, но её тонкие пальцы беспощадно терзали салфетку. Джастину пришлось собрать остатки воли в кулак и поговорить с ней наедине после ужина. На веранде висела удушливая тишина, которую прорезал монотонный стрёкот цикад. Женевьев стояла у самых перил. Лунный свет обливал её серебром, и Джастину казалось, будто перед ним не живая женщина, а холодное изваяние. — Оставь эти исповеди о патриотизме для наивных дурочек, Джастин. Женевьев медленно обернулась, и её внимание прошибло его насквозь. — Ты решил бросить меня у самого алтаря, выставив этот позор как подвиг. Отрадно, что ты нашёл способ поразвлечься. Но когда тебя привезут домой в гробу, а мне придётся носить траур по жениху, который так и не стал мужем, ты думаешь, кто будет посмешищем округи? Я или твой труп? Она сделала шаг вперёд, и её голос упал до ядовитого шёпота. Джастин даже не шелохнулся, его взгляд по-прежнему был устремлён в темноту. — Наконец-то мы избавились от приличий. По крайней мере, теперь ты говоришь на своём настоящем языке, — спокойно произнёс он. — Тебя никогда не заботила моя жизнь, Женевьев, так не строй из себя оскорблённую добродетель. Женевьев не отступила. Напротив, она шагнула вплотную, так что Джастин почувствовал аромат её духов, приторный, как запах цветов на кладбище. — Мне был обещан ты и то, что причитается к твоему дурному, невыносимому характеру. И я не дам тебе превратить моё будущее в пустую бумажку. Наш контракт без венчания не стоит даже чернил, потраченных на него. Она дерзко положила ладонь ему на грудь, прямо туда, где под тонкой тканью бешено колотилось сердце. Джастин почувствовал, как вопреки воле, вопреки всем доводам рассудка и острой брезгливости, по его телу прошла унизительная, горячая волна. — Я не собираюсь извиняться за то, что твоя сделка сорвалась, — резко выдохнул он, перехватив её кисть. — А я не позволю, Джастин, чтобы моя первая брачная ночь была принесена в жертву, — бросила она, и в её голосе не осталось и тени девической слабости, только вибрирующая струна едва сдерживаемого гнева. — Не ради этой мальчишеской потехи. И уж точно не для того, чтобы ты тешил своё тщеславие в столь вульгарной игре в солдатики. Джастин отступил и тяжело опёрся о косяк двери, отдаваясь на милость усталости. — У меня сейчас нет сил, Женевьев, — тихо отозвался он. — Не то что на близость… кажется, у меня не осталось сил даже на саму мысль о ней. Как нет больше сил и желания доигрывать этот фарс, чтобы обеспечить тебе место в завещании. В первом он лгал, во втором же был честен до боли, и она это прекрасно видела. От её ледяного достоинства не осталось и следа. Лицо Женевьев перекосилось, и когда маска леди рухнула, в её глазах, тёмных и зорких, промелькнула насмешка. Раздался хлёсткий, громкий звук. Пощёчина была такой силы, что голова Джастина дёрнулась в сторону. — Не лги мне, — она сжала край шали так, что кружево жалобно треснуло. — Похоже, поля сражений — это единственное, что тебя по-настоящему возбуждает. Женевьев не стала ждать ответа. Она резко развернулась и ушла, быстро и дробно постукивая каблучками по деревянному настилу; этот ритмичный звук напоминал барабанную дробь. Джастин стоял неподвижно, вглядываясь в чернильную густоту ночи, где неистово вопили цикады. Сквозь их нестройный хор он вдруг отчётливо услышал собственное тело. Сердце в груди больше не билось, а маршировало, верным тактом выстукивая по рёбрам военный шаг. Его руки ныли от тяжести винтовки, которую он не выпускал уже много дней, а спина горела знакомой тупой болью, как всегда бывало после бесконечных часов в седле. И всё же этот свинцовый привкус скорой беды бодрил его разум куда сильнее, чем любой хмель. Женевьев была права. Он больше не искал ни любви, ни утех. Он искал тот парализующий ужас, который один только и мог пробить броню его усталости и заставить сердце маршировать в полную силу. Кровь закипала по-настоящему при мысли о холодном дереве приклада и липкой грязи под ногами. Мысль о близости вызывала тошнотворную скуку; и только ледяное остриё страха становилось единственным мерилом жизни. Джастин прикрыл глаза, позволяя темноте поглотить себя, но даже она не могла скрыть дымные горизонты Вирджинии. Он уже давно перестал понимать, где его место, но точно знал, что его истинный алтарь воздвигнут не под сводами церкви, в которой он никогда не бывал, а там, в вязкой грязи, под торжественный гул канонады, где ему ещё только предстояло оказаться. Он жаждал этого кровавого обряда, где цикад сменит рёв металла, а страх станет самым священным трепетом, который он не смог бы испытать к женщине. Он до дрожи боялся этой войны, не знал, хватит ли у него мужества встретить пулю, но одно ведал твёрдо: этот кровавый союз — его единственный путь к спасению. Только в грохоте орудий, он сбросит с себя цепи и станет свободным. В победном клике или в предсмертном хрипе — он искал лишь право больше не принадлежать этому миру. И эта жажда была сильнее страха. Внезапно оставшись наедине с собой впервые за долгие дни, Джастина опрокинул в себя приступ дикой, почти неконтролируемой радости.

***

Тишину южной ночи разрезал сладковатый запах древесины и далёких цветущих магнолий. Летучие мыши шипели над головой, скользили в полумраке, а тёплый бриз с реки Колорадо шелестел в листьях и трепал его влажные от пота волосы. Едва держась на ногах, он с грохотом обрушил кулак на дверь мирно спящего особняка. Деревянная панель дрогнула, и сонный слуга, не успев окончательно пробудиться, приоткрыл дверь. — Ой… господин Джастин… — робко пробормотал темнокожий немолодой мужчина, зажмурившись от неожиданности. — Дорогу, — Джастин оттолкнул его плечом. Спотыкаясь, он ввалился в просторный холл, где разворачивался лабиринт тяжёлых теней и мерцающих отблесков редких свечей. В этом полумраке всё вокруг превращалось в смутное видение. Пятна света дрожали перед глазами, занавески шептали бессвязные речи, колыхаясь на ветру, а отражение в зеркалах казалось искажённым призраком самого себя. По стенам висели портреты дома Гейтов, строго и надменно взирающие на ночного нарушителя спокойствия. Величественная лестница с хмурыми резными перилами вилась к верхним покоям. Массивные двери с бронзовыми ручками заполняли боковые коридоры, будто намеренно приглушая каждый его нетрезвый шаг. — Ну и как всегда… — саркастически протянул Крис с верхней площадки лестницы, наблюдая, как тот теряет равновесие. — Твои полночные визиты, Джастин, уже стали привычкой, правда? Джастин вскинул голову слишком резко, чтобы устоять на ногах. Шатаясь, он опёрся о перила, вцепившись в испещрённую тонкими трещинами древесину; слова вываливались спутанным потоком сознания, он не успевал их удержать. — Ну да, — пробормотал он, покачиваясь. — Полночь — самое дурное время. Она всё равно наступает, хоть костры жги. Не отгонишь. Неизбежно… как крокодилы в болотах. Его вело, как если бы пол под ним медленно кренился. Он запаздывал с каждым движением, стоял широко расставив ноги, пытаясь поймать равновесие. — Они жрут человечину… ты слыхал? И война — тоже, — обрываясь на полуслове, прошептал он, роняя голову на грудь. Крис быстро сбежал вниз по широкой лестнице, ловко перепрыгивая ступени, с лёгкой кошачьей грацией, едва слышно посмеиваясь. — Крокодилы, говоришь? — протянул он, останавливаясь на последней ступени. — Очаровательно. Только, знаешь ли, в моём доме они не водятся. — Недоумок… — выдохнул Джастин, с таким усилием, будто слова были тяжёлым грузом, который приходилось тащить наружу. — Эти… чёртовы болота в Луизиане. Зачем люди там живут? Среди чудовищ… Крис оказался перед ним прежде, чем Джастин успел опомниться. Скрип старого паркета звучал глубоко и нежно, как протяжный вздох, оживая под его шагами. Лицо его отливало холодным лунным светом, губы скривились ехидно. — Ах, Луизиана, да? Прекрасно, — Крис фыркнул, обводя его снисходительным взглядом. — Ну конечно, это всё объясняет. Он шагнул ближе, улыбаясь с привычной смесью весёлого любопытства. Улыбка была лёгкой, почти беззаботной, но в ней читалось напряжённое внимание. Он увлечённо разглядывал Джастина, скользил по его распущенным волосам с запутавшейся в них лентой, следил за хаотичными движениями рук. — Ты не понимаешь, — Джастин мотнул головой, и люстры над ним поплыли, закручиваясь в воронку. — Всё… такое шаткое. Думаешь, стоишь твёрдо, а на самом деле уже по горло увяз. И Джефф, он… Он замолчал; покрасневшие от недосыпа глаза метались по комнате, затем уставились куда-то вверх, в фарфоровую белизну статуэтки под потолком. Пот стекал по впалым щекам, губы шевелились в пустоту, и едва различимый поток слов бился о полумрак. — О, так вот в чём дело. Твой брат, — Крис закатил глаза. — Без семейных призраков ночь была бы неполной. — Он уехал… — тихо произнёс Джастин, устало навалившись на поручень. — Знаю. — Что-то не даёт мне покоя. Чую неладное. — Ну пойдём, пророк болотный, — Крис рассмеялся. — Я не намерен смотреть, как ты устраиваешь ритуал на моих коврах. Он подхватил Джастина под руку. Тот дёрнулся, упрямо упираясь ногами в пол. — Я туда не пойду, — буркнул он. — Мне… мне не по себе. Крис наклонился к нему, встряхнул за плечо — не грубо, но и без особой деликатности. — А я тебя не в Луизиану тащу. Я зову тебя в постель. Чистую. С простынями. Они, клянусь, никого ещё не убили. — Крис… я знаю, ты ни во что не веришь. Ты смеёшься, — Джастин хрипло застонал, вырываясь из крепкой хватки. — Потому что не слышишь, как всё трескается. Как будто мир разваливается… У меня дурное предчувствие. — Нет, — Крис фыркнул, держа его за руку и волоча за собой. — Я смеюсь, потому что ты пахнешь как трактир после пожара и снова решил, что постиг устройство вселенной. Поверь, это у тебя регулярно. — Я серьёзно. Внутри неспокойно. Будто что-то уже случилось или вот-вот случится. — Расслабься. Ты пьян ровно настолько, чтобы начать верить собственному воображению. — Да нет же… достань, — вяло взмахнул рукой Джастин, едва ворочая языком. — Сигарету из кармана. — Вот ещё, — отрезал Кристофер. — Чтобы ты мне дом спалил? Он провёл Джастина через холл и столовую, осторожно, но без всякой нежности, с заметным весельем направляя его к гостевой спальне. Джастин спотыкался, норовил вырваться и снова что-то мямлил про предчувствие. — Оставь свои предчувствия на крыльце. Им тут тесно, — зубоскалил Крис, настойчиво подталкивая его вперёд. Каждый вздох и каждый шорох отдавались эхом в ушах. Мерцающий сумбур огней в коридорах казался древним заклятием, медленно накатывавшим на рассудок. В спальне Крис без церемоний уронил его на кровать. Джастин плюхнулся на матрас, хватаясь за вельветовое изголовье, как за последнюю лодку на мутной, клокочущей воде. — Вот видишь, — Крис усмехнулся, указывая на то, как Джастин устало пытается приподняться. — Не трясина. Просто комната. Канделябры под потолком и вдоль стен отбрасывали разбегающиеся тени, как чернильных монстров, готовых наброситься из темноты. Джастин заставлял себя сосредоточиться, но мысли путались и ускользали, оставляя только острое чувство тревоги. Каждая тень подхватывала его страх, растаскивая его по тёмным углам. — Аллигаторы, — вдруг коротко хмыкнул Крис. Джастин резко вскинулся, но мир тут же поплыл, и его снова отбросило на подушки. — Чего? — выдохнул он сквозь боль, стучающую по затылку. — Крокодилы во Флориде, — спокойно пояснил Крис. — А Джеффри в краю аллигаторов. Джастин слабо усмехнулся, не открывая глаз. — Как и все мы… как их ни назови. Крис уселся на край кровати, скрестил ноги и с улыбкой, полной злой иронии, добавил: — Твоё постоянство начинает раздражать меня меньше, чем твои теории о неизбежности. — Уверяю тебя, — Джастин рванулся и вцепился в рукав его рубашки, превозмогая головную боль, — это не теория… Это как дрожь где-то внутри, понимаешь? Сначала еле-еле, а потом всё гремит. Я не умею объяснять такие вещи. — О, да, — загадочно изрёк Крис, не пытаясь высвободить руку. — Обычно озарение посещает тебя после третьего стакана. Так сколько было сегодня? Слова растягивались, ломались и осыпались по комнате, пока Джастин, наконец, сел и тяжело перевёл дух. — Я хотел исчезнуть, — вырвалось у него внезапно, слишком резко для признания, слишком честно для пьяной бравады. Пальцы судорожно сжали ткань, пытаясь удержать не тело, а расползающееся изнутри решение. — Думал, война сотрёт всё лишнее. Крис прищурился, глядя на него уже без всякой усмешки. — Разумеется, сотрёт, — ровно сказал он. — Ты излишне изводишь себя напрасными размышлениями. Мир не станет легче от твоих тревог, а судьба не подождёт, пока ты найдёшь в себе смелость. — А если в самый важный момент пойму, что это всё ошибка? — Джастин поднял на него влажные, лихорадочные глаза, блестящие не от слёз, а от напряжения, которому не находилось выхода. — Что тогда? — Тогда ты сделаешь то, что делают все, — Крис наклонился и аккуратно разжал его пальцы, накрыв кисть ладонью. — Проглотишь это и пойдёшь дальше. Спокойствие Кристофера, его уверенная мягкость действовали одновременно отрезвляюще и притягательно: тепло его руки вилось по коже, лёгкое, но настойчивое давление заставляло собраться, ощутить, как пульс выравнивается, а сердце замедляет ритм, даря краткое облегчение. Дрожь утихла, хаос в мыслях отступил, и паника начала отпускать. — Ты говоришь так спокойно, — удивлённо прошептал Джастин. — Будто тебя это не касается. — Меня касается то, что ты сейчас свалишься с кровати и разобьёшь себе голову, — Крис поднялся, не спеша поправил манжеты и усмехнулся чуть теплее обычного, но всё так же колко. — А война подождёт. Он наклонился, осторожно подтянул одеяло, словно заново очерчивая вокруг Джастина границы тела и реальности. Тот ворочался, упираясь в порыве ещё что-то сказать, но настойчивость Криса мгновенно уложила его обратно, как ребёнка, не знающего меры. — Выспись. Завтра ты проснёшься, будешь страдать и клясться, что больше никогда. И это станет отличной историей. Но сейчас… Он на мгновение замер, затем коротко ткнул Джастина пальцем в лоб, рассмеявшись. — Моя жизнь была бы невыносимо скучной, если бы не ты, Джастин, — приговаривал он, доставая из внутреннего кармана его жилета смятую сигарету и коробок спичек. — Редкий талант — переворачивать всё с ног на голову с такой непосредственностью. Джастин хотел что-то возразить, рассказать о дыме, о выстрелах, о том, как Юг пахнет порохом ещё до первого боя, но слова предательски рассыпались, так и не сложившись во что-то внятное. Крис, прихватив подсвечник, скользнул в коридор, прошептав почти ласково, прежде чем прикрыть дверь: — Лежи смирно. Пусть твоё пребывание здесь не испытывает меня больше, чем нужно. На грани беспамятства и сомнамбулического бреда Джастин погрузился в сон, уходя с головой в тёплую, густую ночь.

***

Беспокойный, суетный апрель сменился жарким маем, ознаменовав собой начало их пути. Джастин и Кристофер прощались с семьями и друзьями. Счастливый Крис, предвкушающий, как отыграется на янки, внушал Джастину уверенность и даже какое-то подобие оптимизма. Он не находил себе места, не мог сдержать улыбки, и рядом с ним Джастину становилось проще удерживать равновесие. Истощение от волнения сдавливало его тем ледяным, отрезвляющим щекотанием в мозгу, которое возникало всякий раз, когда страх укоренялся в сердце. В Техасе железные дороги ещё не охватывали всю территорию, и станций для отправки в армию не было даже в Остине. Приходилось сначала добираться до пункта сбора новобранцев, где их распределяли и сводили в группы. Оттуда уже ехали в Галвестон, Хьюстон или Бренем, где ждали составы, чтобы отправить их в Вирджинию и другие стратегические районы. Пыль, поднятая повозками и людьми, медленно оседала в жарком воздухе. Мужчины в самодельной форме с ружьями и сумками на плечах суетились, прощаясь с родными, пришедшими проводить их в путь. Безостановочно прибывали повозки, на которых новобранцы отправлялись к ближайшей железнодорожной станции — в их случае это был Бренем. Повозки выглядели неуклюже: тяжёлые, сколоченные наспех из грубых досок, они скрипели на поворотах и тряслись на каждой кочке. Внутри вдоль стен тянулись деревянные скамьи, покрытые сетью трещин и заусенцев, столь же неудобные, как и сами повозки. Джастин вдыхал запах дерева, перемешанный с потом и пылью дороги. Для него это было почти утешением — простая, грубая реальность без прикрас. Зато настоящая. Уже простившись с семьями, они стояли в стороне, на краю погрузочной площадки, подальше от суеты, махая в ответ и ловя последние взгляды провожающих. — Смотри, — пихнул его под рёбра Кристофер, указывая куда-то в толпу. — Кто тут к тебе пришёл. Джастин нехотя повернулся и увидел Женевьев, выходившую из кареты вслед за матерью и старшей сестрой. Пышная масса тёмных кудрей была собрана на затылке и перехвачена ярко-красной лентой; несколько прядей спадали на высокий лоб и тонкие плечи. Талия была стянута лентой на несколько тонов светлее платья, и лёгкая ткань едва заметно колыхалась на ветру. Тёмные глаза сверкали озорством, а улыбка подчёркивала играющие на щеках ямочки. Они провожали своих американских родственников. Насколько Джастин помнил, сыновей Эллсворта, тех из них, кто ещё был достаточно молод, чтобы добровольно ввязаться во всеобщее безумие. Джастин с раздражением отметил, что эта проклятая война затягивает всех без разбора: люди сами становятся в строй, называют это честью и доблестью. Слепцы — точно такие же, каким был он до недавнего времени. Женевьев быстро заметила его и улыбнулась своей ослепительной улыбкой, с таким восхищением, что Джастин немного смутился и поспешил перевести внимание обратно на семью. Удивительно, как после его поведения она ещё могла улыбаться ему. Любая леди с теми же манерами, из того же многоуважаемого общества, едва ли простила бы жениха, который принципиально отложил свадьбу в самый последний миг. — Вот это удачное появление… — выдохнул он сквозь зубы. — А теперь что, мне улыбаться в ответ? — Улыбкой тут не отделаешься, — заржал Крис, подталкивая его локтём и с явным удовольствием разглядывая хмурое лицо. — Она просто хочет увидеть, как первоклассная скотина уплывает из-под носа. — Отлично, — процедил Джастин. — Теперь непонятно, на чьей ты вообще стороне. — На своей, — с едкой ухмылкой ответил тот. — Но будь я на месте её отца, свернул бы тебе шею. Перенести свадьбу, когда всё уже готово… Это почти то же самое, что отказаться, только звучит красивее. Хотя, знаешь, она молодец. Перепробовала все способы. Посей ты в ней семя — и считай, подписал себе приговор ещё до брака. Весьма недурной ход. — Я не намеревался её оскорбить, — пробормотал Джастин, сжимая кулаки: сама мысль о ней выводила его из себя. — Я сказал, что устал и не хочу этого. И обсуждать это дальше тоже не собираюсь. Отцепись от меня, Крис! Ты и так всё знаешь. Наверное, зря я тебя посвящаю в такие подробности. — Знаю, Джей, знаю, — продолжал глумиться Гейт. — Я всегда говорил, что ты странный. Ты отлично понимаешь, как всё провернуть без последствий. Лапать потаскух из баров — это у тебя выходит мигом, а как уложить настоящую красотку и довести дело до конца — тут ты сразу пас… — Крис, иногда мне кажется, что ты сын фермера из Чёрной Долины! — в который раз с притворным ужасом воскликнул Джастин. — Твой лексикон оставляет желать лучшего. — Как и твои манеры, — в тон ему заметил Крис. — Ох, ну да, — скривился Джастин. — Но я хотя бы стараюсь выглядеть воспитанным, а не каким-то грубым деревенщиной. Крис в ответ только громче рассмеялся. Он давно привык к чрезмерной прямолинейности Криса, но при случае всегда старался сбить с него спесь. Джастин знал, что только когда Кристоферу доверяли, тот мог высказать истинную провинциальную простоту, и на него вполне можно было положиться. Несмотря на редкие, но ценные советы и готовность выслушать и прийти на помощь, дерзость и грубость его часто оставались для Джастина непонятными. Тем не менее он научился с этим уживаться. И всё же было в друге кое-что весьма отталкивающее. Крис был из тех мужчин, которые для прогулок предпочитали ухабистую землю гор, каменистые склоны и крутые тропы ровным, вылизанным дорожкам равнин. В свои девятнадцать он казался матёрым, словно годы закалили его тело и дух раньше, чем природа обычно дарует опыт. Моложавые черты лица выдавали юность, но прямые плечи, уверенная осанка и проницательный серый взгляд создавали впечатление зрелого человека, привыкшего рассчитывать каждый шаг. Он был эксцентричен, заносчив, но надёжен. Умение быстро соображать сочеталось в нём с леностью. Крис легко мог придумать гениальное решение, но без сильной мотивации предпочитал наблюдать и ждать, пока обстоятельства сами укажут путь. Ещё он не любил англичанок, просто не переносил их скуки и пресности. Для Криса истинная ценность человека проявлялась в свободе, живости характера и способности идти на риск, а не в соблюдении правил и условностей. «Они хотят или денег, или замуж. Вот француженки — совсем другое дело! Им нужна близость и удовольствие. Хотя, знаешь, по существу все они одинаковы», — обычно говорил он. — Тоже мне, — беззлобно хмыкнул Крис. — От кого слышу-то? Это не от того ли паренька, которого больше привлекает подозрительная сыпь и засаленные волосы проституток, чем свеженькая девственница в шёлковом белье? — Ещё одно слово — и я дам тебе по зубам, — огрызнулся Джастин, задетый его словами. — Ты, между прочим, о моей невесте говоришь. Крис, будто пронзая каждый аспект его существования, не оставлял места для личных границ, и его неуместное вмешательство вызывало нарастающее недовольство. Словно он подглядывал за ним через замочную скважину и имел наглость спокойно заявлять об этом. — Хочешь — хорошо, не хочешь — не надо. А время терять глупо, — пожал плечами тот, скривившись. — Пока ты возишься с такой стервой, может быть, десять других красавиц сидят где-нибудь на террасе и умирают, чтобы их кто-нибудь взял. Уверяю тебя. Они только об этом и мечтают. Над ними не надо много работать, ведь им самим до смерти хочется… Никогда не знаешь, что эти богатые девки придумают. Ты волен выбирать, раз уж не хочешь её. — Предпочитаю не делать выбор вовсе, — спокойно сказал Джастин, отмахиваясь от надоедливого разговора. Иногда ему казалось, что Крис просто презирает женщин. В другие моменты — что он ненавидит всех людей. Джастин слушал его с долей отвращения и понимания. Он сам уже задумывался, всё ли с ним в порядке. Его отношение к женщинам становилось всё более пренебрежительным и отстранённым. Сомнительные развлечения с легкомысленными девчонками не отягощали обязательствами, а потому казались приемлемыми. Все остальные душевные переживания он предпочитал не анализировать, заглушая их алкоголем. Если уж на то пошло, Джастин сильно сомневался, что эта своенравная особа, так вызывающе виляющая бёдрами, всё ещё девица. Он вполне допускал, что ещё в Англии, до переезда в Штаты в прошлом году, Женевьев вела себя так, как подсказывало ей свободолюбивое сердце, особенно в отсутствие пристального родительского надзора. Её оставили на попечении далёкой родственницы и наставниц, чьи уроки музыки, танцев и языка скорее дисциплинировали форму, чем сдерживали порывы характера. Джастин знал множество женщин, — разных, порой весьма откровенных — и умел безошибочно распознавать те нотки в голосе, взгляде или жестах, что выдавали опыт. Женевьев, при всём своём утончённом воспитании, говорила телом куда больше, чем словами. Однако он не спешил делиться своими подозрениями ни со Стивом, которого знал с малых лет, ни тем более с Кристофером, чей норов порой приводил в тихое бешенство, а высказывания доводили до нервного срыва. В последнее время его всё больше коробило от любой его колкости. Возможно, Джастина злила сама нерушимость их странной связи, которая давно уже переходила все грани норм, установленных обществом, в чём-то даже ограничивала волю постоянным присутствием. Привыкшие с детства проводить время вместе, они предпочитали не расставаться вовсе. Подстрекать друг друга к опасным авантюрам стало дурной, но укоренившейся привычкой. Делить постель с одной девушкой на двоих тоже превратилось в нечто обыденное. И постепенно праздность общего времяпрепровождения начала всерьёз утомлять Калверли. Его мучили параноидальные размышления о том, что, совершая прелюбодеяния, он растворяется среди обольщений и ласк, которые не были желанны на самом деле, столь же лживых, как и всё, что его окружало. Чаще всего он принимал участие в подобных утехах не из вожделения или азарта, а от скуки и внутреннего протеста против надоедливых правил, засевших в голове, словно бегство от одного лицемерия к другому. В центре внимания Джастина всегда были девушки, лежащие на постели перед ним, а вот про своего друга он уже не мог сказать с уверенностью. Совсем недавно ему стало казаться, что фокус внимания Криса заметно сместился. Его тревожила мысль о том, что Крис, когда-то так легко разделявший их близость, теперь, кажется, был доступен и раздражён тем, что этой доступностью пренебрегают. Напряжение между ними очевидно чувствовал только Джастин, за последний год переосмысливший многое в своей жизни и мировосприятии. Крис не говорил с ним откровенно и серьёзно, продолжая отпускать непристойные шутки после каждой распутной ночи. Он не предпринимал явных попыток сблизиться с Джастином в процессе, продолжая использовать женское тело как барьер между ними, а Джастин не был готов становиться инициатором неловких разборок. Ему легче было убеждать себя в непроходимой глупости и усталости, запивая смущение алкоголем, чем ошибиться и смертельно обидеть Криса такими вульгарными подозрениями. Его друг всегда был развратным и обаятельным наглецом, а Джастин — неуверенным мальчиком, скрывавшим своё малодушие под маской смельчака, готового почесать кулаки о любое встречное лицо. Даже сейчас, находясь на пути страха и сомнений, он не мог побыть наедине с собой, потому что Крис всегда был начеку, готовый поддержать и развеселить. И Джастин уже не знал, рад он этому общению или нет. Ему нужен был перерыв не только от друзей и семьи, но и от самой жизни. Внезапно он был выдернут из задумчивости громким голосом: — Чёрт возьми, старик, ты просто неподражаем! — расхохотался Крис, расслабленно облокотившись на его плечо, словно бы от смеха не держали ноги. — Со всеми твоими причудами, ты всё же остаёшься ранимым и хрупким птенчиком… И это до тошноты очаровательно. — Лучше будь осторожен, а то птичка может и глаза выклевать, — прошипел Джастин, уже порядком раздосадованный подколками Кристофера, чья неординарность давно переходила границы его терпения. — Да хватит же мне угрожать, в самом деле. Оставь мне мои зубы и глаза. Разучился понимать шутки? — наигранно возмутился тот, и тон его заметно изменился. — Ситуация не располагает к веселью. Может, я и резок, но лишь потому, что хочу, чтобы ты оставил меня в покое с этой темой, — честно ответил Джастин, усердно разглядывая землю под ногами. — Ты мог бы выглядеть немного счастливее, — непринуждённо заметил Крис, окончательно перестав получать удовольствие от препирательств. Он красноречиво обвёл взглядом радующихся рекрутов и толпу провожающих. — Я мог бы быть счастливее. Джастин всё чаще игнорировал его, и даже в моменты конфронтации его беспокоила плохо скрываемая насмешка, будто Крис просто не воспринимал его чувства всерьёз. Джастин не хотел общаться ни с кем. В его тщательно взрощенной изоляции постепенно зарождалось нечто новое. Возможно, это была тяжесть осознания надвигающейся беды или глубокое разочарование судьбой. Он смело посмотрел на Кристофера. За глумливой личиной и лёгким прищуром угадывалось понимание. Он мастерски скрывал серьёзность под напускным безразличием и детской непосредственностью: каждая шутка, каждый издевательский жест были тщательно выверены, а его бесшабашность служила не беззаботностью, а отточенной стратегией. Как броня, прикрывающая что-то уязвимое внутри. Джастин не знал, от кого или от чего он так защищается. Крис почти засмеялся — короткий выдох, из которого всё ещё сквозил сарказм. — Ладно, благородный мой… — сдался он, посылая воздушный поцелуй матери. — И всё равно это странно. Я тебя не понимаю. Что на тебя нашло? — Откуда мне знать? — небрежно повёл плечами Джастин, сбрасывая с себя его руку. — Видимо, я просто трезв. Крис рассмеялся, на этот раз в полный голос. Джастин, наблюдая за ним, ощутил тёмное, необъяснимое и беспокойное веселье, которое казалось совершенно неуместным. И всё же, несмотря на всю усталость, скопившуюся внутри, он тоже не удержался и улыбнулся. Они в последний раз помахали друзьям и родным. А через несколько минут уже заняли свои места в ближайшей повозке.

***

Долгие дни пути в поезде казались невероятно скучными и однообразными вплоть до того момента, пока в голову не ударил алкоголь, удачно прихваченный в дорогу Кристофером. Джастин сорвался и выпил снова, хотя пообещал матери и себе не злоупотреблять в армии. Он и сам понимал, что нарушает данное слово, но удержаться не сумел. Хотелось забыться, пока они не прибудут на место. Впрочем, ему нравилось это ощущение, когда алкоголь медленно размывал напряжение и делал тело легче. Джастин, не привыкший отказывать себе в удовольствиях, пользовался этим, наплевав на обещание. В принципе, это уже вошло у него в привычку — одну из самых дурных. Штат встретил новоприбывших ярким майским днём и палящим солнцем. — Ну что ж, сегодня отметим прибытие? На губах Гейта сияла мечтательная улыбка, походка была нетвёрдой. Стоило им ступить на землю, как Джастину пришлось поддерживать его, чтобы тот держал шаг и шёл ровно, как положено новобранцу. — Ага. Если разберёмся, куда идти, — задумчиво присвистнул Джастин, кивнув в сторону поезда, с которого нескончаемым потоком спускались люди. — Мне кажется, это займёт какое-то время… Одни отряды выглядели нарядно и пёстро в светло-бежевых и зелёных куртках, новеньких сапогах и сверкающем снаряжении, и это были те самые добровольцы из кавалерийских милицейских соединений. Большинство из них казались их ровесниками: молодые, самоуверенные, с осанкой, свойственной детям плантаторов и других богачей. Невдалеке держалась другая группа, более скромная по виду. Домотканая одежда, потёртые жилетки тёмных, серо-зелёных тонов. Джастин прикинул, что это, скорее всего, представители среднего класса — мелкие землевладельцы, фермеры, мастера. Третьи шли совсем без формы в суконных сюртуках, рубахах из дешёвого полотна и старых рабочих ботинках. Обычные люди — ремесленники, арендаторы, бедняки, у которых не было ни денег на обмундирование, ни связей. Всё, что объединяло этих людей, — их необученность и недовооружённость. Зато все они, как один, возбуждённо, весело кричали и шумели, точно направляясь в бар. Вид этих вояк повергал то ли в смех, то ли в ужас. Мужчин и мальчишек было столько, что всего за десять минут после прибытия поезда станция оказалась полностью переполнена. — Смотри, Джей, вон те, — Крис кивнул в сторону группы рослых парней, что толпились поодаль. Все выглядели немного старше их, с загорелыми, самоуверенными лицами. Крис всегда отличался цепким взглядом, мгновенно оценивал людей — девушек или юношей — будто раскладывал их по понятным только ему признакам и делал это с нескрываемым удовольствием. Он любил называть это особым эстетическим чутьём. — Держу пари, эти наверняка из Арканзаса, — продолжил он. — Посмотри на них! Будто на витрине выстроились. Джастин внимательно изучил новобранцев, одетых в новые куртки и гражданскую одежду, приспособленную для службы, с саблями за поясом, и усмехнулся. Такие изнеженные и утончённые — по всему видно, что оружие они держали в руках нечасто, а горделивая осанка и выученная стать выдавали в них людей салонов, а не походов. Себя он к таким не относил. Слишком много драк, слишком много упорных тренировок убедили его, что в схватке он стоит выше этих нарядных франтов. — Знаешь, надеюсь, меня не пошлют с ними в один отряд. Да и в один полк с такими неженками лучше не попадать… И себя угробят, и остальных за собой потянут. Кристофер громко рассмеялся и ободряюще хлопнул его по плечу. — Может, Стиву во Флориде повезёт больше. Джастин мысленно перенёсся в Солнечный штат, представив себе, как Стив, такой же растерянный, как и они сейчас, ждёт распределения. Со стороны товарных путей послышалось ржание, там как раз выводили скот из вагонов. Среди новобранцев было достаточно зажиточных людей, которые, как Джастин и Крис, привезли с собой собственных коней тем же поездом. Остальных по пути реквизировали у фермеров и плантаторов для нужд армии. Джастин оглядел длинную цепь товарных платформ. — Наши кони должны быть там, — нахмурился он. — Их уже выгружают. Не вижу Гоара… Крис только отмахнулся. — Не суетись. Я приплатил одному из тех, кто смотрит за ними в дороге. — И? — Он выведет их из вагона и приведёт в лагерь. В этот момент они заметили движение у конца платформы. К станции приближалась группа офицеров. Они двигались не строем, но с той выверенной уверенностью, что мгновенно усмиряет толпу. Шум оборвался сам собой, и сотни голов повернулись в их сторону. Это были офицеры полкового уровня, капитаны и майоры, в окружении адъютантов и интендантов. Их мундиры не отличались единообразием: кто-то носил старую армейскую форму, у которой просто убрали федеральные знаки и заменили пуговицы с кокардами; кто-то облачился в старые милиционные сюртуки или в обычную одежду, переделанную под военную. Цвета, крои и фактуры отличались, и ни один не был одет одинаково. Высокие сапоги плотно облегали голени, начищенные шпоры звенели при каждом шаге, кепи и шляпы были украшены перьями. Адъютанты держались прямо, почти сухо, с папками и свёртками приказов под мышкой. Интенданты были проще на вид, но их внимательные глаза уже считали людей, лошадей, будущее снабжение. Кони шли ровным аллюром, словно и они чувствовали важность момента. — Осталось найти нашего командира, — многозначительно изрёк Кристофер. — Думаешь, он выпьет с нами сегодня вечерком за встречу, а?

***

Лагерь новобранцев встретил их шумом голосов, скрипом упряжи и сухим стуком сапог по утоптанной земле. Между рядами палаток двигались группы солдат, у столов с бумагами тянулись очереди. Одни только что прибыли, другие уже при деле — с винтовками на плечах или списками в руках. Поток людей непрерывно перетекал от одного шатра к другому, теряясь в пыли. Лагерь оказался куда более многолюдным, чем Джастин ожидал. Попав внутрь, он невольно замедлил шаг, оглядываясь. Ряды конюшен, амбаров и хозяйственных построек тянулись до горизонта, теряясь в пыли. Повсюду стояли караульные посты, склады с провизией, а в артиллерийском дворе хранились пушки и снаряжение. Всё выглядело таким беспорядочным, что он растерялся. Солдаты готовили лошадей, возились со снаряжением, адъютанты сновали с приказами, а офицеры наблюдали и время от времени вмешивались. Набрав полную грудь воздуха, Джастин поправил дорожную сумку на плече и подошёл к группе первых попавшихся на пути парней, оживлённо переговаривавшихся между собой. — Приветствую, — сказал он ровным, уверенным голосом. — Не подскажете, где здесь дежурный офицер? Пошатываясь, Крис врезался ему в спину, засмотревшись по сторонам. Джастин раздражённо шикнул. Солдаты мгновенно обратили на них внимание, оценивая каждого до мельчайших деталей, точно проверяя на пригодность будущего сослуживца. Заговорил, как понял Джастин, самый старший, на вид лет двадцати. Он кивнул в сторону более крупной палатки неподалёку: — Там. У флага. Джастин направился в указанную сторону, а когда обернулся, увидел, что Крис уже оживлённо болтает с тем парнем, в привычно наглой манере утаскивая его за собой. У палатки стоял сонный часовой. Рядом большой стол, заваленный бумагами, картами, списками и стопкой уже исписанных бланков. За столом сидел молодой офицер и, не поднимая глаз, быстро записывал что-то в толстый журнал, почти исчезнув за грудой документов. Джастин встал в очередь, недовольно окликнув Криса, но тот увлечённо рассказывал что-то своему новому знакомому. Перед ним у стола спорили двое новобранцев и капрал, лениво проверявший их бумаги. Он то и дело тыкал пальцем в строки журнала, требуя то подписи, то повторного подтверждения. Один из рекрутов горячо что-то доказывал, размахивая листом; другой стоял рядом, переминаясь с ноги на ногу. — Следующий, — коротко бросил адъютант, не отрываясь от записей. Когда подошла его очередь, Джастин сразу же шагнул вперёд, протягивая документы. — Джастин Тристан Калверли. Прибыл для приписки, — сказал он ровно. — Хотел бы служить в кавалерии. Офицер быстро, без интереса, скользнул по нему взглядом и взял бумаги. Листал молча, время от времени делая отметки в журнале. — Умеешь держаться в седле? — Умею, — охотно кивнул Джастин. — С детства. Офицер постучал пером по списку. — Лошадь своя есть? — Да. Привёз коня. Тот помолчал, затем ткнул пером в раскрытый журнал. — Подпись, дата. Ступай к капитану Мэю. Он собирает эскадрон. Вон тот шатёр у коновязи. Как только Джастин расписался, офицер поставил отметку, оторвал небольшой лист и протянул ему. Перо снова заскрипело по бумаге, и Джастин уже перестал для него существовать. Новый знакомый — то ли от скуки, то ли увлечённый красноречием Криса — пошёл вместе с ними, показывая лагерь. Он тоже служил в кавалерии и потому держался с ними свободнее, говорил охотнее, почти как со своими. Объяснил, что поначалу проще всего ориентироваться по картам: на такой обширной территории без них нужного места и за полчаса не сыщешь, а за опоздание на построение полагался суточный караул. Звали его Норман Ллойд — дружелюбный местный, как выяснилось, из пригорода Ричмонда, до которого было два дня пути, а при хорошей лошади, прикинул Джастин, и того меньше. После распределения они оставались во временном лагере формирования вместе со своей частью. Всё происходило медленнее и беспорядочнее, чем Джастин представлял. Новобранцы прибывали постепенно — на поездах, верхом или пешком: усталые, запылённые, ведя коней за повод или вовсе без лошадей, надеясь получить их позже. Офицеры непрерывно возились с бумагами, переписывали списки, распределяли людей по палаткам, спорили о старшинстве и назначениях. Лагерь их подразделения рос и постепенно делился на небольшие участки, где каждая рота ставила свои палатки и начинала жить отдельной жизнью. По утрам их поднимали на строевую, затем гоняли верхом по пыльному полю за лагерем, обучая держать строй, совершать манёвры и действовать по команде. Между занятиями они возились с лошадьми, чистили сбрую, латали форму и слушали бесконечные распоряжения сержантов. Жизнь здесь текла странно. Все ждали приказа, который однажды должен был снять лагерь с места. Эскадрон, в который его распределили, ещё не успел получить устойчивого обозначения. Части только формировались и постоянно менялись. Офицеры спорили о командовании и порядке организации, не сходясь ни в названии, ни в деталях службы. С формой было проще: каждый добывал её как мог, и серый цвет постепенно стал общим временным решением — простым и нейтральным. Несмотря на горячие споры и неразбериху, Джастину армия нравилась с каждым днём всё больше. Впервые за свои недолгие семнадцать лет он почувствовал себя в центре внимания — нужным и уважаемым, среди людей, для которых его мнение имело значение. Здесь, среди простых парней из обычных семей, он чувствовал себя будто со спущенного поводка, позволяя своей истинной природе проявляться и жить, той, которую строгие родители критиковали, а сплетники-соседи осуждали. Пока поезда привозили свежие партии добровольцев, Джастин играл в покер с новыми друзьями, чаще всего на мелкие солдатские сбережения. Удача ему нередко благоволила. Вечера, проведённые в игорных домах, выработали сноровку. Он мастерски блефовал и знал главное правило — держать лицо, не выдавая себя ни жестом, ни взглядом; и этому правилу он следовал безукоризненно. С выпивкой было туго. Дозволялась скудная порция в баре по вечерам, но только в разрешённые дни. Говорили, у офицеров в штабе прятались целые склады алкоголя, но подтвердить это никто не мог. Джастин не пропускал ни одного похода в бар, а в остальное время довольствовался сигаретами. Каждую неделю на ближайшую станцию приходили грузовые поезда с припасами и табаком. После того как роты сводились в полки и их командиры избирали полковое начальство — штаб-офицеров и командира полка, — начиналось насаждение армейской дисциплины. И Джастин вскоре понял, что кавалерийская служба состоит прежде всего в заботе о лошади. Они поднимались затемно, чтобы напоить коней, вычистить им шерсть и копыта, проверить сбрую. Только после этого начиналась строевая. Основная служба сводилась к нескольким часам строевой подготовки и верховой езды с оружием в руках, приправленных нешуточными угрозами в адрес «чёртовых янки». После занятий, если выпадала среда или суббота, они заваливались в бар неподалёку. За стаканом виски они громко и убедительно разбивали неприятеля, воображая захват Вашингтона и заключение мистера Линкольна в железную клетку. Кавалерийский лагерь ощущался задолго до того, как становились видны палатки. В воздухе смешивались запахи свежего сена, дыма от костров, перегара, овса, сырой кожи и лошадиного навоза. Доносилось ржание, слышались смех и разговоры; повсюду ходили адъютанты, проверяя готовность к завтрашнему дню. Между палатками тянулись длинные ряды привязанных коней, каждая площадка имела определённое назначение: здесь учились манёврам, там отрабатывали смычку и контроль над оружием. Посты, дозоры и караульные линии работали как единый механизм. Лагерь жил по своим законам, где каждый шаг и каждое движение имели смысл, а хаос существовал лишь на поверхности. Джастин наблюдал за этим с лёгкой эйфорией. Шум и сумбур казались второстепенными. Главным было ощущение жизни, слаженности и собственной значимости. В армии его привычная жизнь почти не изменилась: он только и делал, что бездельничал, играл и веселился. Тренировки по-прежнему давались ему с лёгкостью. А спать в палатках было не так уж плохо. Поговаривали, что генерал Роберт Ли объезжает лагеря. Никто не знал, появится ли он здесь, но в последние дни порядок вдруг стал заметно жёстче. Этот день не должен был отличаться от других. Очередная партия в покер — далеко не первая за вечер, обычные шуточки с сальными намёками, которые Джастин уже привык воспринимать как часть рутины. Он больше не стеснялся сквернословить, почти не уступая в этом Крису. Но вечером состоялось внештатное собрание, и размеренная жизнь эскадрона была нарушена. Чаще всего с солдатами общались через лейтенантов, сержантов и сменяющихся на посту адъютантов. Но сейчас на полигоне собрались все командиры подразделений. — Что тут, мать их, случилось? — пробубнил недовольный Норман, только что проигравший Кристоферу свой дневной чай с лимоном, как и все деньги до этого, и теперь мечтавший отыграться. — Чёрт их знает… — тихо ответил Джастин, подходя ближе к первым рядам. Все затихли, когда вперёд вышел коренастый, статный офицер. Его серый мундир был безупречно выглажен, с жёлтой тесьмой на воротнике и груди, золотыми пуговицами и аккуратной бахромой на обшлагах. Чёрная широкополая фетровая шляпа украшалась перьями, а спереди крепилась латунная кокарда с символикой Конфедерации. Шляпы офицеров несли золотые знаки кавалерии, тогда как у рядовых, включая Джастина, были более простые латунные копии — две скрещённые сабли остриём вверх. Шнуры на шляпах, соответствующие цвету рода войск, завязывались строго, подчёркивая принадлежность к подразделению. Джастин внимательно осмотрел генерала с ног до головы. Перед ним стоял Роберт Эдвард Ли собственной персоной, и это, похоже, понял не только он. Люди загалдели, приветствуя старшего военного руководителя Вирджинской армии, о котором все слышали и которого почитали как живую легенду, сошедшую со страниц газет, но большинство никогда не видело. Ли кивнул войскам, поднимая их боевой дух. — Рад видеть вас готовыми, господа, — сказал генерал, и ему ответили дружным гулом одобрения. После приветствия Ли отступил в сторону, а к строю подъехал уже знакомый им всем подполковник Джеймс Стюарт, офицер кавалерии, которому предстояло передать распоряжения. В лагере его называли просто Джеб. — Джентльмены, — он поднял руку, призывая к вниманию. — Разведка донесла, что северные патрули усилили активность на дорогах к западу и югу от Ричмонда. Пока их целей мы не знаем, но они внимательно изучают наши подходы и возможные маршруты. Завтра на рассвете полковник Дэллос соберёт людей для усиления патрулей, осмотра наблюдательных постов в окрестностях, а также для организации дозоров и разведки на подступах к лагерю. Наша задача — быть готовыми к любым действиям противника и обеспечить контроль над дорогами. Послышались выкрики и весёлый свист солдат, наконец-то дождавшихся настоящего задания, и гордое: «Мы их порвём, сэр!» — Третья, четвёртая и пятая рота, — через некоторое время добавил Стюарт. — Завтра утром на боевое построение. Сотни прокуренных голосов дружно затянули всеми любимую «Дикси», перекрикиваясь и веселясь. Джастин, Норман и Крис возликовали, обменявшись крепкими, восторженными хлопками по ладоням. — На этот раз всё будет по-настоящему, парни! — выкрикнул долговязый Норман с таким жаром, словно уже видел, как собственноручно валит на лопатки каждого янки, что попадётся ему на пути. — Покажем, что не боимся тяжёлой работы. А если потребуется — поставим их на место, едва они высунут нос. — Ну, я не думаю, что они будут драться как черти, если дойдёт до дела, — ухмыляясь, протянул Кристофер. — Начнут улепётывать так, будто за спиной у них настоящее пекло. Джастин слушал их с напряжённой улыбкой, чувствуя, как в нём закипает сила — противоречивое желание проверить себя. Как художнику нужна краска, так и ему, против воли, требовались риск и опасность, чтобы завершить ту внутреннюю картину, что с начала войны жила в воображении. И при этом он не переставал отталкивать саму мысль о настоящем кровопролитии. Понимание скорой опасности неизбежно заставляло его душевную безмятежность шататься. Он с давних пор страшился несправедливости собственных суждений, но утешал себя мыслью, что, кого ни возьми, все на самом деле тревожатся и трусят, просто скрываются лучше. Оглянувшись на сослуживцев, которые улюлюкали и ликовали, осыпая грязью невидимого врага и бросая в пустоту неприличные жесты, он вдруг ясно задумался о разнице между собой и теми, кто, как злые духи, жаждущие мщения, прыгали вокруг него. Кристофер довольно зубоскалил, а Норман распевал с остальными «Дикси». Джастина постепенно захлёстывала неуверенность. Он не был создан для этого. Завтра их рота отправится на своё первое задание. Прямого боя не предвиделось, но сердце всё равно билось чаще. Он представлял, как наконец встретит врага лицом к лицу, хотя на деле придётся выслеживать, наблюдать и проверять дороги. Всё же это будет шаг к настоящей войне, и Джастин жадно ловил предчувствие первой возможности доказать, на что способен Юг, и вместе с ним он сам.