Жидкое солнце

— Остаться… — Ло повторяет произнесенную девушкой реплику медленно, местами специально растягивая звуки, жует ее, катая на языке утратившей вкус жвачкой с тем же оттенком отвращения, с каким несколько мгновений назад смотрел на шарнирную куклу. — Остаться. — Кивает та, бросив на Роджерса встревоженный взгляд. — Не насовсем, — быстро уточняет она, прижимая к ране покрытые наливающимися волдырями пальцы, словно боится получить отказ. — Я отработаю.       Не насовсем: Ло уверен.       Отработает?       Пират переваривает предложение быстро, потратив на раздумья меньше минуты; он находит выгоду во всем, за что можно уцепиться и с чем невозможно прогадать. Оглядываясь на события четырехлетней давности, припоминая себе минутную прихоть, переросшую в месяцы немого спектакля, Ло, так или иначе, получает свою долю, пойдя на сделку с совестью, частенько у него отключавшуюся, оживавшую лишь в крайних случаях. Особенно, если вспомнить сражение, одно из первых крупных, на береговой дуге с отрядом дозорных. Тогда потери удается свести к минимуму, пускай победой команда обязана далеко не ей. Тем не менее, посильную помощь в битве девушка оказать умудряется, удивив и капитана и команду. Хотя бы тем, что выжила, отделавшись незначительными ссадинами. Хотя бы тем, что не испугалась крови, свиста пуль, дикого грохота взрывающихся снарядов. Не испугалась убивать, защищая тех, кто ее приютил и принял.       Сегодня Ло видит выгоду тоже, переводя издевательский взгляд на Роджерса. — Я сойду на ближайшем острове, — отрезает мужчина скрипуче, сплевывая за борт рассыпавшийся на языке от пережеванной сигареты табак, всем видом демонстрируя, насколько пират ему противен. Более того — отвратителен.       Забавно, учитывая недавнюю исповедь в операционной с достойным самурая коутоу.       Однако Трафальгар не отворачивается, будто этой фразы недостаточно. Прослеживая на покрытом грязной испариной лице след размазавшейся помады, дергает в скупом оскале уголки губ. Затем, не спеша, поворачивается обратно к девушке. Последние волны адреналина, извращенной эйфории, наконец схлынули, ее тело начинает бить вялая дрожь от проснувшейся усталости, которую более не сдерживало волнение, боль и чужеродный, неприжившийся страх. Что-бы поджечь за одну ночь десятки зданий и улиц необходимо много усилий, невероятной смекалки. Фантастическая удача. Много упрямства, чтобы огромный каменный город закричал в панике от полученных ожогов.       Ло поднимается, не выпуская дротик, оглядывается на суетившуюся на палубе команду, ловко выловив за шкирку одного из подчиненных и, не размениваясь на пояснения, указывает в сторону девушки, а затем и в сторону Роджерса, бросив короткое: — Займись.       Сам же, отдав еще пару распоряжений другим подчиненным, уходит в темноту камбуза, зная, как использовать предложенное «отработаю». Он не оборачивается, поэтому никто за его спиной не видит едкую полуулыбку на безгранично довольном лице.       Трафальгару не нужно думать долго, изощряясь в формах исполнения любезно предложенной работы. План ее применения выстраивается сам, крепко прилипая к уже составленному на недели вперед, обрастает дополнениями, деталями, упрощает то, что недавно упрощению не подлежало.       Трафальгар не настроен на эксперименты, но узнать насколько хорошо тело несчастья, по ее словам, переносит яды, ему крайне необходимо. Для упомянутой работы. В этом случае, его логика довольно проста: сделать что-то не своими руками, а подвернувшейся так кстати пешкой, вполне способной упростить поставленную ранее задачу, значительно ускорить процесс ее выполнения.       Теперь дело за малым. Пират не любит неопределенности, поэтому хочет быть готов к ним заранее с несколькими тузами в рукаве. На выбор, так сказать. И его безмерно радует результат: остатков крови на острие дротика хватает для анализа, определения степени невосприимчивости, пускай просидеть над микроскопом в окружении всевозможных склянок ему приходится довольно долго.       В конечном итоге, Ло остается доволен результатом. Иммунитет условной подопытной вполне устойчив к таким ядам, как аконит и рицин. Конечно, от последнего возможна малоприятная побочка. Только кого это на самом деле волнует?       Покрутив в руке ненужный уже дротик, Ло откидывается на спинку стула, вполне удовлетворенно улыбаясь. Если все продуманное пойдет как надо, начатое им недавно дело наконец сдвинется с мертвой точки. Нужно лишь внести корректуры в первоначальные планы, а потом посвятить в них свою вновь преобретенную пешку.       Ло не считает такой подход верхом эгоизма или цинизмом, потому что ступив на борт субмарины, Адонис заранее подписывает согласие на все, чего бы он ни попросил взамен. Возможно, на все.       Он кисло кривиться, нехотя отбрасывает от себя неправильные мысли и берется за склянки, смешивая нужную субстанцию: пешку необходимо протестировать прежде, чем принимать окончательное решение.       Ло так же знает, что пешка — живой человек и именно ей, такой неоскверненной пока пиратством и всем вытекающим, предстоит с головой окунуться в грязь с его, Трафальгара, подачи. — Я знал! — Дакки ходит по палубе злой, взъерошенный. Нервно курит, едва не тыча в девушку сигаретой, — я знал, что с тобой что-то не так! — Он косится на капитана, однако от комментариев в его адрес, по понятным причинам, воздерживается. Впрочем, в глазах мужчины читается простая, человеческая, какая-то детская обида, наряду с легким разочарованием. То ли от того, что мальчишка оказался вовсе не мальчишкой, то ли от лет стылого неведения.       Остальные пираты, столпившись вокруг неожиданного попутчика, шумно галдят, энергично жестикулируют и явно рады видеть старого знакомца столько лет спустя. Пускай знакомца, внезапно для них, «сменившего» пол. Но удивлены не все; некоторые лишь немного мнутся, топчась рядом у кольца из дюжины рослых тел, так же поглядывая на капитана и так же молча улыбаясь в ворот курток. Они знали.       Возможно не сразу, возможно поначалу только догадками, добровольно подыграв его воле, в их с Адонис безобидном спектакле. Теперь, когда эмоции схлынули, а давешняя суета улеглась, расплескавшись по палубе потеками соленой влаги, у них было достаточно времени обмозговать тогдашнюю авантюру, сделав для себя определенные выводы.       Они не осудят за маленькую ложь; они поддержали бы, если бы эту ложь пришлось продолжить, потому что у каждого из них, как у любого пирата, много своих тайн, по своему личному скелету в шкафу, вытаскивать наружу которые не стоит и не следует.       Они — понимают. Где-то заметив, где-то углядев подвох, они молчат вместе с капитаном, вместе с Бепо. Медведь, невзирая на звериный нюх, не распознает маленького худого паренька в цыганке, пахнущей дешевым парфюмом, вместо смеси весенних трав и лекарств. Он стоит рядом с Дакки, растерянно тянет носом воздух, виновато смаргивая.       Ло выжидает у двери, ведущей в камбуз, привычно обнимая Кикоку. Оправдываться перед командой, что-то пояснять недовольным, ему банально влом, поэтому он сваливает эту работу на саму девушку, стоящую в центре всеобщего оживления и, пока еще скромно отмалчивающуюся, с читающимся на лице стыдом. Бежевый комбинезон, выданный в пользование вместо порванного, облизанного пламенем платья, смотрится на ней мешковато-нелепо, даже до смешного забавно, скидывая пару лет. В сочетании со светлой копной волос, частично возвращает тот образ ребенка, за которого ее принял Трафальгар, подобрав в злосчастном порту четыре года назад.       Ей неловко. Из сильной и решительной, почти равнодушно выплеснувшей на город реку огня, она превращается в тишину, робкое безмолвие, стушевавшуюся под напором громких возгласов тень. Отвечает на вопросы обрывками, покаянно поглядывая на Дакки и Ло, бессильно разводит руками, ища у последнего хотя бы минимальной поддержки. К слову, напрасно. Капитан наблюдает со стороны, не собираясь вмешиваться и тем более помогать.       Роджерс стоит рядом по левую сторону от двери, рассматривая ту же картину тревожно. На чужом корабле он, кажется, так и не сумел сомкнуть глаз, как следует отдохнуть после событий в пылающем алыми красками городе; бледная кожа бледна без пудры, под глазами, удачно имитируя расплывшуюся тушь, отчетливо виднеются серые круги. Без помады и женских тряпок он выглядит не столь ярким, потускневшим. Более уставшим. Хотя, стоит признать, довольно стойким и крепким. От него веет неуместным сейчас напряжением с примесью настороженности, немым обожанием, а комбинезон сидит на нем нелепее платья — слишком узкий для таких широких плеч. Поэтому верхнюю часть мужчина не надевает, завязывает узлом на поясе, ограничившись обычной майкой.       Без парика и надлежащей прически его волосы из золотого приобретают насыщенный пшеничный оттенок, падая непослушной челкой на покрасневшие от недосыпа глаза. Он задумчиво курит долгими затяжками, порой бросая на Ло косые взгляды, как сейчас Дакки, дико желая что-то спросить, рассказать. Поговорить. Но отчего-то не решается, порой таскаясь за пиратом следом бестелесым призраком и старательно делая вид, будто просто проходил мимо по каким-то несуществующим делам.       Трафальгар не торопит, однако не заговаривает первым, догадываясь, о чем (о ком?) тот хочет поговорить, или — выговориться. Ло никогда не был расположен к душевным беседам, а потому делает ставку на время, позволяя Роджерсу выбирать между постоянной, тягостной для него молчанкой, и возможностью высказать все, что накопилось, за короткое с капитаном пиратов Сердца знакомство.       Глядя на подросшее несчастье, капитан осознает практически сразу, почему нет между ней и его людьми напряжения, почему никто не смотрит на нее так, как смотрел бы на женщину давно не прикасавшийся к женскому телу пират и совершенно удачно подбирает слово, превосходно описывающее то, что она сейчас собой воплощает: уют. Простое незамысловатое слово. На такую кощунственно смотреть с вожделением, кощунственно желать похотливо, а комбинезон удачно скрывает все выпуклости с изгибами, не приковывая к ним лишнего внимания. Она словно возвращается назад во времени, становясь прежним мальчишкой, любившем сидеть на палубе с кучей книг и тетрадей, пихать за обе щеки подаренные Руди конфеты, редко улыбаться, но оставаться для кого-то теплом, напоминанием о семье, оставшейся на суше. О детстве, с которым многим пришлось рано расстаться.       Вот только Ло знает, что не позовет ее в команду. Попутчиком, пассажиром — да, однако, никак не накама. Уже нет.       Проходит время, прежде чем девушка перестает его обнимать. Ло чувствует неловкость, с которой ее руки отпускают реглан, скользнув ладонями по мятой ткани.       Неловкость легкая, но Ло кажется, Адонис теряется, не ведает, что же сказать теперь, пока еще сказать можно, и мгновение не поднимает глаз, дыша куда-то в ключицу пугливо-осторожно. Затем отступает на шаг, пряча ту неловкость улыбкой, а у пирата мелькает мысль сменить реглан; косметики на белеющем лице почти не остается, лишь тушь, застывшая на нижних веках черными кляксами, толика помады в уголках губ.       Пират не ждет лишних реплик, а почти сразу шагает мимо к столу с инструментами, наполняя шприц очередной прозрачной жидкостью, выцепив взглядом капли крови на столе, влажные от нее бинты и обрывки нитей, извлеченные ранее из криво сшитой раны.       Он небрежно смахивает это все в мусорное ведро. Тонкой струйкой выпускает лекарство из иглы, поворачиваясь к замершей в ожидании Адонис. — Знаешь, Ло, — пока игла заново протыкает кожу, впрыскивая лекарство растекаться по венам — и это ее в который уже раз «знаешь», звучит нелепицей, — но Трафальгар не прерывает. — Четыре года — долгий срок. — Решила исповедаться?       В какой-то миг пират думает, что, возможно, поспешил с иголкой и гадко — ну, почти, — усмехается. Команда возвратится нескоро. И вечер можно было бы скоротать иначе запланированного. Дурная мысль проходит быстро, к сожалению или к счастью, не успев засесть в мозгу поглубже.       Трафальгар считает эту мысль дефективной, неуместной — не сегодня, и не вовремя. — Мне просто хочется, чтобы ты знал, — Адонис прикрывает место укола ладонью, подбирая пальцами проступившие после капли. Улыбка ее гаснет быстро, с этим выражением — серьезным, непривычным после недавней короткой ласки, как когда-то давно нечитаемым и взрослым. — Даже если мне знать не хочется? — Пирату действительно не хочется. Он бы предпочел уйти в свою каюту или в камбуз, с бутылкой рома под мышкой, однако следующая реплика его удивляет. На миг он забывает, что делал шаг к двери, собираясь попросить гостью либо удалиться с глаз долой, либо найти себе отдельный угол до возвращения ее ряженого товарища. — Ты мне должен. — Что?       Ло не верит собственным ушам и столь невиданной наглости, пускай голос Адонис звучит серьезно, не насмешкой и не сарказмом. Полушепотом, твердо и слегка иронично. Ирония, правда, слабая, бесцветная. И все же, ее достаточно, чтобы пират начал слушать, внимая произносимым словам с нескрываемым интересом. Внезапным. Даже злым. — Ты мне должен, Ло. Я не шучу.       Она не шутит. Это видно по глазам — они блестят, как маслянные, с расширившимся зрачком, отчего радужка темнеет, словно полностью им заполненная. Чем-то вязким. Густым. — Продолжай.       В голосе пирата нет ни ноты раздражения, сплошное непробиваемое спокойствие. Он нависает над девушкой неожиданно близко, сместившись от стола обратно — на расстояние недавно прерванных объятий, и ей приходится говорить, задрав вверх голову: глаза в глаза. А Ло не трудно сохранять лицо безразличным, впрочем, он не против хищно усмехнуться еще раз.       Он собирается дослушать до конца: снотворное подействует не сразу.