Жидкое солнце

      Особняк меланхолично догорает, потрескивая на слабом ветру, словно ломаемые одна за другой сухие веточки. Сливается цветом съедающего его пламени с алыми оттенками вечерней зари, слегка разбавленной пятнами лиловых облаков.       Роджерс задумчиво щурится, закуривая вторую по счету сигарету, прикидывает сколько времени у них осталось, чтобы успеть сделать ноги, прежде чем в городе поднимется шумиха. Подсчеты оказываются не утешительными: минут двадцать, а то и меньше. Со стороны побережья уже слышится невнятный шум. Кто-то, видимо случайно, пальнул в воздух, округа оглашается звонким эхом. Над лесом, сонно клекоча, взлетает стая птиц.       Невзирая на явную опасность, уходить почему-то не хочется. Хочется остаться, чтобы пронаблюдать до конца, пока не угаснет последний уголек. Пока густой черный дым, струящийся к небу, не превратится в прозрачный дымок, несущий в себе запахи золы и пепла. Роджерсу думается, будь с ним его флейта, он бы непременно сыграл погребальную, но она горит вместе с особняком где-то на нижних ярусах, погруженная в глазницу одного из людей, которые этот особняк уже не покинут. Жаль, хорошая была вещица, памятная.       Рассеяно сглотнув, мужчина ощущает укол в левом плече, задетом падающей балкой, рефлекторно прижимает к нему испачканную чем-то скользким ладонь. Обычный человек давно бы получил перелом, или вовсе лишился руки. Ему же счастливится отделаться легким вывихом и содранной кожей, обильно смоченной проступившей испариной. Роджерс морщится, вспоминая, насколько неприятно вправлять выскочившую из суглоба кость, колючую боль и скрипящую на зубах штукатурку.       Его руки все еще дрожат от выплеска адреналина, полученного в недавней резне, дыхание выравнивается постепенно, что не мешает с наслаждением затянуться, причмокнув губами. Выбросив окурок, он косится на стоящую рядом девушку, стараясь особо не пялиться, но глаз не отводит. Взгляд сам липнет к бледному лицу с проступающими следами пропущенного удара: синяк на скуле вырастет приличный, нижняя губа, по которой медленно проходится влажный язык, напухает, сочась крохотными капельками крови. Рот же растягивается в пугающе мечтательной улыбке. Правда, в отличии от губ, ее взгляд не смеется. Медовый цвет с некогда плескавшейся по почти янтарной радужке яростью, воплощенной теперь в жаре сгорающего здания, ловит оранжевые блики, заполняясь живой, почти осязаемой тьмой, поглощающей любые попытки проникнуть глубже. И тем, что Роджерс мог бы — но не рискует, — назвать сожалением, только тихо озвучивает внезапно возникший вопрос, кивнув в сторону особняка.       Девушка усмехается, устало потерев лоб подушечками пальцев. — Ну, а ты… Эви, ты жалеешь, что пошел за мной? За незнакомым тебе человеком убивать отчасти знакомых тебе… — Они не люди! — обрывает Роджерс, сплевывая. Сминает пустую пачку, с остервенением швырнув на землю. — Они — подобие людей, жалкая их тень, выцветшая без солнца. А я не привык сожалеть о том, что делаю. Во всяком случае не тогда, когда уверен, что поступаю правильно.       В его голосе сквозит едва различимая досада. Кадык дергается, будто тот приглушает медленно ползущий по горлу стон, пытаясь сглотнуть накопившуюся за день горечь, утопить в желудочном соке, а потом залить литрами крепчайшего вина в ближайшем трактире, чтобы захлебнулась и неподвижной тушкой опустилась на дно воспоминаний, как ненавязчивый быстро разлагающийся кошмар. — Сорок три часа назад я собирался получить за тебя награду, — продолжает он, запустив пятерню в растрепанные кудри, — десять часов назад уже бил морду собственному нанимателю. С наслаждением бил. Каждую кость сломать готов был за твои ногти, если бы время не поджимало, — парень разочаровано вздыхает. — Три часа назад в этом доме оборвалась последняя жизнь, а к утру, когда придут разгребать обломки, найдут разве что обгоревшие останки, по которым даже опознать никого не смогут. И не факт, что найдут.       Роджерс нервно передергивает плечами. В вязком, темном меду вновь пляшет ярость, меняясь на темный янтарь, пугающий своей непроницаемостью. — Так вот скажи, сожалею ли я?       Вместо ответа, к его предплечью прижимается горячая щека, тонкие пальцы с какой-то не логической беспомощностью цепляются за края куртки, а слух ловит тихие всхлипы. Разом вся отвага жавшегося к нему маленького тела куда-то испаряется, не оставив и следа от той, кто дикой, проворной кошкой, вспарывающей чужие глотки, прорывался вместе с ним в особняк, воплотившей в себе все человеческие пороки, грязь и зловоние. — Она верит в очищающую силу огня, — Эви Роджерс, махом осушив первую кружку эля, смотрит на Ло доверительно, будто к давнему товарищу обращаясь. С тоской косится на ополовиненную бутылку, одну из трех принесенных. Раздосадовано фыркает, сокрушаясь, видимо, что не притащил больше. — Боится, но все равно верит. Как показала практика, огонь таки очищает. Догадываешься, почему?       Ло не отвечает. В библиотеке, где Роджерсу удается его подловить, царит приятный полумрак; настольная лампа, дающая достаточно света для чтения лежащей на столе книги, на данный момент является единственным источником света. Впрочем, продолжить чтение, столь бесцеремонно прерванное, капитану не улыбается. В ближайшее время — точно. Мужчина, наконец решившийся поговорить с ним, вместо того, чтобы угрюмо таскаться следом при любой удобной возможности, сперва робко вползает в помещение, самозабвенно прижимая к груди бутылки с элем, раздобытых, видимо, среди запасов где-то на кухне. Несколько мгновений топчется на месте, а потом, собравшись с духом, подходит ближе к столу, за которым, собственно, удобно расположился Ло, несомненно занятый чем-то важным.       Роджерса же, на сей раз красноречиво суровый взгляд не отпугивает: от парня уже изрядно несет спиртным — не иначе махнул для храбрости, — однако пьяным он не выглядит. Невозмутимо ставит перед пиратом бутылки, выуживает откуда-то заранее припасенные кружки, с громким обреченным вздохом присаживаясь на соседний стул. Придвигается ближе, молча изучая книжные страницы, видимо гадая: прогонят или нет.       Ло не прогоняет. Хотя может. Ему почему-то интересно, что такого готов ему выдать этот некогда бегавший в женском платье мужчина, не погнушавшийся пойти на унижение перед пиратом, дважды вынужденно встав на колени. С момента побега из горящего города проходит не так уж много времени: дней пять. За эти дни Роджерс успевает сдружиться с командой, понравиться им настолько, чтобы называться «своим». С удовольствием распевает песни, сидя под открытым небом, бренчит на гитаре, взятой у кого-то из подчиненных, когда субмарина всплывает на поверхность, травит байки, словом — идеально вписывается в разношерстную команду, пусть пиратом его не назовешь. Вот никак.       Ло умеет разбираться в людях, и уверен, что в пиратах парню делать нечего. Слишком мягкий, что ли. Какой-то доверчивый, пусть далеко не наивный дурачок, каким казался поначалу. Роджерс — своеобразная темная лошадка с превосходно скрытой безуминкой. Он малость напоминает Руди. Возможно, искренностью и открытостью, поэтому скептически настроенный Дакки, явно обижавшийся на капитана ранее после открывшейся правды о подобранной четыре года назад девчонке, в конце оттаивает. Сам лезет к Роджерсу с расспросами, в обнимку с ним же завывая под звуки гитарных струн. — Мы сожгли особняк, — вещает бывший трансвестит, поднося к губам бутылку с остатками алкоголя, делает громкий глоток, утираясь рукой. Говорит ровно, не запинаясь, редко бросая на Ло странные взгляды. Вежливо ожидая вопросов или реплик. Делает характерные паузы, а не дождавшись, продолжает толкать занимательно-бесконечную речь.       За два часа одностороннего монолога, мужчина выплескивает на Трафальгара не только все, что думает о нем самом, но и о себе. О «Сайв». Ло же в основном отмалчивается, что-то деловито чиркая в блокноте. — Со всеми, кто там жил, — к предполагаемому концу беседы глаза у Роджерса уже порядком осоловевшие. Хрипловатый голос содержит отнюдь не ноты раскаяния, скорее гордости за сомнительное достижение. Однако Ло, как ни странно, понимает. — Тех, кто оказывал сопротивление, убивали. Знаешь, как трудно вырезать несколько дюжин людей в четыре руки? А потом поджечь огромнейший дом с прилегающей территорией? — Вы подожгли целый город. С чего мне удивляться?       Трафальгар роняет фразы редко, сочащиеся порой едким сарказмом, на что собеседник возводит очи горе, затем продолжает вещать, будто не к нему обращались с откровенной насмешкой, желая ужалить больней, проверяя выдержку и психическую устойчивость. Впрочем, если бы Трафальгар хотел основательно поиздеваться, давил бы острее, с большим воодушевлением. Сейчас его фразы не несут в себе цели ударить основательно, не стремятся разворотить застаревшие, еще не до конца затянувшиеся раны. Скорее, в силу привычки.       Роджерс же, раскрасневшийся от принятой на грудь дозы спиртного, льет все больше воды, вовсе не задумываясь над тем, что в ней, среди бесполезной информации, Ло умело вылавливает нужную. Годную. Ту, что однажды сыграет против него же. И против «Сайв», но почему-то продолжает говорить, неизвестно чего ожидая в ответ.       Ожидая ли? — Мы познакомились при весьма удручающих обстоятельствах. Я тогда нанялся к одному богатею. Не подозревал, каким чудовищем тот окажется. Всегда думал, у зажиточных просто свои причуды, свои хобби. И даже узнав о пристрастиях всей семейки, научился в нужный момент закрывать глаза. Молодым был, глупым.       Эви допивает бутылку уже из горла. Поизучав пустоту за стеклом, щедро сморкается в выуженные из кармана салфетки, прежде чем продолжить. — Сайв, скорее всего, и имя его забыла. А вот я помню. То ли барон, то ли граф. Кьофу.       Ло дергает уголками губ; о графе с дурной репутацией в узких кругах он слышал. Слышал также о пожаре, сгоревшем особняке со всеми обитателями. О неподтвержденных слухах про странные увлечения владельца оного, никогда не копая глубже. За ненадобностью. Никогда не предполагая, кто, на самом деле, за этим пожаром и смертями стоит.       Надо же. Ветерок оказывается не столь невинной, какой ее мнил покойный Руди.       — Педофил, — Роджерс произносит слово, вкладывая в него все свое презрение, схаркивает с отвращением, и цедит содержимое следующей бутылки опять из горла, словно пытаясь смыть обратно в желудок подступившую тошноту. Затем чиркает спичкой, затягиваясь сигаретой. Ненавязчиво предлагает полупустую пачку пирату, видимо, забывшись, и не обижается, когда встречает не менее презрительный взгляд. — Он подбирал беспризорников, прикрываясь благотворительностью. Очень умело, должен признать. Уверен, власти тамошнего города прекрасно знали, для чего ему на самом деле нужны дети. Знали и бездействовали; граф за молчание платил щедро, в принципе — был выгоден. По сути, очищал улицы от побирушек, имея безупречно-надежную крышу. Дети при нем оживали, радовались, не голодали. Я единственный не подозревал, что он с ними делал после; работал наемником всего три месяца, на добровольных началах творящиеся бесчинства игнорируя. А дети просто исчезали из особняка, куда — не спрашивал.       Кажется, хмельной Роджерс сам возвращается на годы назад, где ему волею пустого кармана, как и тягой служить, защищать — не важно кого, — выпадает наблюдать многие человеческие пороки во всей их многогранной красе: лицемерие, похоть, безразличие — самое малое из того, что ему приходится увидеть. В чем приходится против воли участвовать. Он погружается в воспоминания так глубоко, что перестает моргать, а сонный взгляд упирается Ло в переносицу, лишь иногда соскальзывая куда-то вниз.       Роджерс прекрасно осознает, для чего вываливает на малознакомого пирата тогдашние переживания, эмоции, весь их спектр и за себя, и за Адонис, поэтому начав, не в состоянии остановиться; пирату ведь все равно, что они вместе с ней натворили. Ему нет дела до чужих ошибок. Нет дела до оправданий. С другой стороны, мужчине выпадает шанс выговориться; он тянется к Трафальгару, говорит много, горячо надеясь, что его не прервут. Не выставят вон. Он напоминает все ту же Адонис в ночь после гибели Руди, потому Ло слушает, сквозь скрип зубов и вялое раздражение, отдавая должное за два унижения, два поклона на коленях, которых Роджерс не устыдился.       В тихом хрипловатом голосе нет и толики сожаления, словно мужчина пытается обелить чужие поступки, их совершившего, с несвойственной многим людям жертвенностью, святой верой в собственные убеждения, непоколебимой уверенностью. Это не фанатизм, это преданность. И пока не важно, одному ли человеку, или все тем же убеждениям. — Кьофу осторожен в выборе жертв. Он приводил в дом самых грязных, самых ненужных. Которые за кусок хлеба, за место у камина готовы привселюдно вылизать его дорогущие ботинки.       И до поры, Роджерс не задумывается, как обходятся с теми, в ком еще остается крупица упрямства. В ком инстинкт самосохранения превышает чувство голода. Страха. Зеленый новичок, недавно вставший на путь наемнника, он так же свято верит в то, что должен быть бесприкословно предан нанимателю. Ведь, в конце-концов, кто Роджерс такой, чтобы возражать упивающемуся вседозволенностью богатею?       Зрелище жалкое, правда только — не один Роджерс частично погрязает в прошлом, коря себя за то, чего не сумел предотвратить, поэтому Ло воздерживается от саркастической колкости, не судит за участившиеся всхлипы и в открытую размазываемые по пьяной роже слезы. — Кьофу не трогал детей при посторонних, уводил туда, куда у меня не имелось доступа. А однажды привез Адонис.       Тут пират перестает чертить в блокноте непонятные мужчине символы. Привычное имя вместо противного уху «Сайв» вынуждает его посмотреть на собеседника внимательней, заметить застывшую на лице безнадегу, чистое раскаяние и проступившее влагой на нижних веках чувство вины. — Обычно, дети были не старше двенадцати лет, — растолковав чужое внимание по-своему, мужчина ведет ладонью по столешнице, украдкой заглядывает в блокнот, зависнув на несколько минут в отключке, затем, желая чем-то занять руки, до хруста стискивает пустую бутылку. — Скорее всего из-за внешности: маленькая, тощая, похожа на мальчишку. Падкий на худеньких мальчиков, Кьофу увел ее сразу после ужина. Столько нетерпения в его жестах, голосе, я ранее не видел. А к ночи в доме что-то взорвалось. Где-то глубоко в подвале, на нижних ярусах. Кьофу объявился к охране взбешенный, брызжущий слюной, словно дьявол.       Роджерс замолкает, трет кулаками глаза, пряча в сгибе локтя отрыжку. Стыдливо поджимает губы. — Мне долго снились дети, которых уводили туда — на нижние ярусы. Как смотрели на меня, спускаясь по лестнице за чугунную дверь, откуда уже не вернуться: сыто, счастливо, доверчиво держа за руку опасное чудовище, психа, худшего из людей.       А пират мысленно поправляет: «Не худшего». Отчетливо слышит пьяный, но искренний всхлип уставшего от собственных кошмаров мужчины, видимо, не простившего себе давних ошибок. — Вырванные ногти, сломанные пальцы. Залитая кровью сорочка; я до сих пор не знаю, что с ней делали до побега. Не нашел в себе храбрости спросить о главном… — Надругательство? — левая бровь Трафальгара ползет вверх. Четыре года назад, он не гнушается задать Адонис вопрос напрямую, чтобы оказать своевременную помощь при разрывах после определенных… действий, если бы таковые имели место произойти. И не считает подобное зазорным, возмутительным. На откровенное тогда «изнасиловали?», девушка отрицательно мотает головой, непроизвольно сведя колени вместе. Это Ло убеждает мало: верить людям на слово он не склонен…       Роджерс же покаянно пожимает плечами. — Кьофу насиловал их не сразу… думаю. Представляешь, она ведь отсекла ему ухо, когда бежала. Подозреваю, выручил Дьявольский Фрукт… — Прежде, чем я позволю тебе продолжить, скажи, — Ло перебивает плавно. Со вкусом. Приподнимается, опираясь ладонями о столешницу, и нагибается к мужчине ближе, демонстрируя кривую, глумливую усмешку. Роджерс не успевает отшатнуться, липнет к спинке стула, словно в замедленной киносъемке, едва не выронив бутылку на пол. — Какой мне прок от твоей пьяной болтовни? — Потому что ты слышишь, — мужчина смаргивает. Повернув голову в сторону, откашливается, прочищая горло. — Мы. Сожгли. Особняк. — Он говорит размеренно, подбирая слова. Нервно облизывает губы, непривычно бледные без помады, фокусируется на гадливой улыбке собеседника, демонстративно пробуя изобразить похожую. — Ты не остановил мою пьяную болтовню ранее. Держу пари, шкурный интерес у тебя уже возник. — Очередная сделка? — Почти. Проведи параллель между особняком и портовым городом, разница лишь в масштабах и задействованных силах. Мы очищали его от пороков, скопившейся там гнили. Огнем. Не без препятствий, конечно.       Роджерс смелеет. Образ пьяного малодушного бедолаги как-то сразу уступает проявившейся наглости. Неустрашимости и дерзости; мужчина то ли собирается начать качать права, то ли вынудить Ло в этой сделке пойти на попятную, чего тот, разумеется, делать не станет. Однако подыграть — пожалуйста. — Ты мне должен.       Вероятно, пешек у него прибавилось. — Теперь я хочу послушать о главном: как вам двоим удалось сжечь этот чертов город. В подробностях. — Не пойми превратно, я должна тебе за сейчас, однако не обязана за тогда. — Произнесенная Адонис фраза напоминает далекий шум моря, настойчиво-убедительная, обманчиво-спокойная, — не благодарна. — Я тебя излечил. — Ло абсолютно не возражает, скорее — уточняет. И откровенное нахальство его банально веселит. — Ты меня доломал.       Ло считает, у каждого человека свое особое безумие, которое проявляется весьма своеобразно. Безумие Адонис тихое, прозрачное. Оно не рвется наружу из исковерканного пережитками прошлого сознания. Оно предпочитает отсиживаться в тени, выжидать. Не скалит зубы, не выбирает форму. Оно просто есть где-то там внутри, проявляясь обрывками, в словах и действиях. Покидает обжитое местечко изредка, укрепившись там корнями прочно, словно красивый сорняк. — Ломали тебя те двое. В порту…       Их реплики чередуются, переплетаясь в ровный диалог; как-то потешно, услышь кто третий. Ни криков, ни споров. Размеренная речь, с примелькавшейся слабой иронией. — Под ботинками двух здоровых мужиков ты выглядела вполне живой, чертовски умело сопротивляясь.       Ло не язвит, едкость, впрочем, в его голосе просачивается. Почти родная. Привычная. На что девушка едва заметно ведет плечами, набирая в легкие порцию воздуха. Очевидно, для реплики подлиннее. Другая бы дала пощечину. Адонис — не другая. Поэтому Трафальгар позволяет ей маленькую вольность. В пределах уместного, конечно. — Я решила людям впредь не верить. Думала, впущу в себя ненависть ко всему и вся, и жить будет попроще. Ни угрызений совести, ни сострадания. Пока меня топтали воняющие помоями ноги, мечтала стать кем-то, кого будут бояться, возможно, ненавидеть. А ты пришел и вытащил меня из грязи, в которой я едва не захлебнулась. — Виноват.       Ло искренне разводит руками. Минутная прихоть обходится ему дешево, в бесценок, аж удивительно: лишним ртом на борту, дополнительной боевой единицей — почти задаром. Пометкой в капитанском дневнике, расходами на медикаменты. Она окупает себя с лихвой, компенсируя потраченные в процедурной бинты, мази и время. — Ты меня вылечил. Не приказывал, не заставлял делать то, чего бы мне делать не захотелось. — Заметь, — пират повторяет жест, склоняясь ближе, чуточку тесней, почти шепча, — я не знал, сколько моему несчастью лет. — Не важно, знал ли. А я-то, представляешь, все ждала… боялась, ты однажды просто потребуешь плату: трахнешь на столе в операционной, когда раны сойдут, хотя и понимала, насколько те выводы абсурдны. Разве пиратам не все равно, где брать? — Вот прям на этом?       Ло поворачивается к упомянутому столу. Шаг назад. Трафальгар глядит лукаво, нехорошо, зловеще и насмешливо. Проводит по столу ладонью. Откровение, чего греха таить — увлекательное.       Хотел ли он?       Ничуть.       А может? — О, у меня имелось много мыслей, более абсурдных, — взгляд девушки прослеживает движение без настороженности, без опаски. Опять и вновь то глупое доверие, которого — Ло знает, — не заслуживает. — Ты спас меня, встряхнул, толкнул жить дальше. Стал протектором, чудесным избавителем в глазах ребенка, хотя на самом деле ты — холодная, расчетливая тьма, которая будет использовать, причинять боль и мучить…       Девушка пошатывается, борясь с подступающей дремой. Покорно подступает следом к злосчастному столу, переместив взгляд на руки пирата, рисунок татуировки, потом — на испачканный косметикой реглан. — Жаль, последовать примеру, стать такой же тьмой, вопреки желаниям, я не сумела.       Снотворное действует постепенно.