Жидкое солнце

      Ло восемнадцать. Ло пират, живущий уже не в долг, без белых пятен на коже, зато с угольно-черным тату на смуглой, загорелой груди. Ему больше не снятся кошмары про алый цвет на свежем снегу, про звуки выстрелов в зимнем небе и смазанную улыбку арлекина, навсегда въевшуюся в память прочерком красной помады. Ло тот, кто умеет улыбаться в пустоту, плотно стиснув тонкие губы, и прячет густой антрацит глаз под козырьком нелепой, пятнистой шапки. Пока еще не Хирург Смерти, но уже давно доктор. Не зрелый мужчина, но и не юноша. Во всяком случае, не по возрасту. Наверное, слишком взрослый для своих лет, чего, возможно, не замечает сам. А замечая, не придает значения: так нужно, так проще. Так легче.       Нечитаемый усталый взгляд, сухие теплые руки, и — клинок, поющий погребальную. Единственная цель, граничащая с подобием мечты, легкого безумия. Быть может, ненавязчивой одержимости. Жизни ради одного конкретного момента.       Поэтому лишнее Ло отсекает сразу, словно зараженную гангреной конечность. Ни сильных эмоций, ни других, отвлекающих его от этой цели, мыслей. Допустить подобное — практически роскошь. Но иногда он позволяет себе расслабиться, разделив цель и рутинную повседневность ровными границами. Событиями, в эту его жизнь не вписывающимися, однако регулярно в нее врывающимися. Впрочем, слово «рутина» к молодому пирату вряд ли применимо. Скорее, неприемлемо вовсе — не суть.       Слой за слоем разматывая пропитанный кровью бинт, Ло опускает взгляд на свое несчастье, которое имел неосторожность подобрать в недавнем порту. Просто так. Всего лишь минутная прихоть, за что — пират чувствует — когда-то придется расплачиваться. Именно «свое». Именно «несчастье». Потому как теперь ответственность за спасение чужой жизни целиком и полностью ложиться на его крепкие, жилистые плечи. У Ло нет желания тащить на себе не вовремя подвернувшуюся ношу, а сожалеть уже поздно; рука помощи протянута, и вырывать ее, не оказав этой помощи тому, к кому сам шагнул навстречу, пират не может. То есть, нет, конечно может. Даже хочет. Но не сейчас. Не тогда, когда касается пальцами мокрого бинта и кожи. Покрасневшей, сочащейся гноем и опухшей. Потому что доктор. Потому что ему интересно; у мальчишки красивые глаза. Цвет меда? Или темной карамели? Жидкое солнце, южное, опаляюще-жаркое.       Он не смотрит на Трафальгара, кажется, вообще не замечает ни его, ни исследующих искалеченную ладонь пальцев. Только прикусывает рассеченную в драке губу, тискает край убогой рубахи, вдавливаясь в старое скрипучее кресло, тихо-тихо постанывает. Но не плачет, ни слезинки. И Ло любопытно, самую малость, какая боль острее. Та, что снаружи, или же та, что бьет кнутом изнутри? Ло готов поставить на второе, однажды испытав ее сам и вряд ли сумеет забыть, стереть из памяти начисто: это премерзкое чувство, мешающее хвататься за жизнь уже обреченным, тем, кто продолжает борьбу или тем, кто бороться устал. Оно оставляет внутри гадкий кислотный след, медленно стягивающийся, гниющий ожог и тошнотворный привкус на языке.       Пират обрабатывает рану неторопливо, изучающее, порой угрюмо хмурясь: сквозных порезов несколько. Четыре удара кинжалом — ножи так не режут — по узкой детской ладони широким лезвием. Раны почти не пересекаются, они слишком аккуратны. Повреждены лишь мягкие ткани, а кость цела, и это удивляет. Вероятность не задеть оную с таким раскладом весьма мала. Еще меньше — вероятность остаться с рукой. Однако мальчишке, видимо, свезло: калекой не станет, сживется.       Раны заставляют пирата всмотреться пристальней, чуть стиснув ладошку (теперь заплачет, или нет?), промыть, взяться за иглу с какой-то пугающей изощренностью.       Инструменты аккуратно разложены на столике, приготовлен антисептик, пузырьки с мазями и свежий бинт: придется оперировать, прочистить порезы, удалить отмирающие ткани, вычистить гной и сшить.       Дело принципа.       Скальпель маняще блестит в свете лампы. Игла мягко входит под кожу, разнося по венам лекарство. Наркотик действует сразу: лицо мальчишки меняется, исчезает напряжение, а хрупкое на вид тело больше не бьет мелкая дрожь. Он впервые облегченно выдыхает. Настороженно косится в сторону, туда, где у стены лежит брошенной его дорожная сумка. В ответ на взгляд Трафальгара, поднимает глаза, не моргая смотрит в упор. Этот взгляд нельзя прочесть, в нем нет благодарности, нет испуга, есть холодное, стальное безразличие, что цепляет; дети так не смотрят. Не те, кто сломался, не те, кто прогнулся под мир. Не те, кто однажды упав, подняться так и не сумел. Такого взгляда Ло не наблюдал давно: первобытный голод, жажда жизни, почти запредельная, которой он едва не лишился сам. И утолить ее довольно трудно. Мальчишка смотрит неотрывно, исподлобья, приоткрывает рот, слизывая с губы проступившие темные капли. С сомнением принимает предложенную помощь, и явно решил, что с него потребуют что-то взамен.       В комнате витает запах лекарств и пота. Пират про себя усмехается. Протягивает чистый платок, дабы вытереть струящуюся по подбородку алую нить, задевает немытую прядь волос; они блестят влажно и грязно, длинные, спутанные, пахнут въевшимся ароматом трав, неуклюже ползут по лопаткам, перетянутые тонкой тесьмой.       Трафальгару хочется немедленно срезать их под корень, но он терпеливо берется за скальпель, с нескрываемым удовольствием проводит первый надрез, ожидая чужой реакции. Что думал увидеть — непонятно. Отчаяние? Панику? Однако мальчишка не из робких: побледневший, он следит за процедурой затаив дыхание, теперь забывая моргать. Беззвучно кривит губы, скребет ногтями по подлокотнику. Сводит вместе колени, застывая в нелепой позе, подобно нескладно вытесанной из камня фигуре.       Так проходит минут двадцать. Коварное время незаметно ускользает прочь, оставляя Ло наедине с мыслями о том, что делать дальше. Особенно, когда последний шов наложен, бинт обвязан вокруг запястья и туго стянут.       Ло закрепляет поверх бинта защитную пленку, неторопливо убирает инструменты, выкидывает перчатки и идет мыть руки, нутром ощущая на своем затылке пронизывающий медовый взгляд. В пустоте помещения слышится сдавленное шипение, стоит пирату обернуться, размашисто подступая обратно. Ло готов поклясться, что теперь слышит рычание. Предостерегающее, и хищно-жалобное. Мальчишка ретируется к лежащей на полу сумке со скоростью пущенной стрелы, прижимает ее к груди, будто щит: не дикая кошка, а замученный, потерявший доверие к людям щенок, машущий хвостом на брошенный кусок мяса, и скалящий клыки при виде бросившей мясо руки. А Трафальгар не настолько жесток, чтобы выкинуть щенка на улицу после того, как подлечил. Трафальгар всегда дальновиден, всегда имеет в запасе план, на случай непредвиденных обстоятельств, и менять принятых решений не собирается.       Мальчишка, в свою очередь, становится занозой с первых минут появления рядом. Занозой глубоко засевшей, зудящей. Невероятно проблемной. Он брыкается, хватается за все, до чего дотягивается, когда пират протаскивает его по коридору, искренне жалея, что не влил тому в глотку убойную дозу успокоительного. Еще пират удивляется, уже второй раз за день, откуда в этом худом теле столько силы: мальчишку приходится буквально отдирать от первого угла, когда он слышит, куда его собираются вести. Но Трафальгар не церемонится. Сцепив зубы, хватает за растянутый ворот и, игнорируя протестующие вопли — не достаточно громкие, чтобы потревожить экипаж, зато достаточно раздражающие, — перебрасывает несчастье через плечо. Удивительно легкое на подъем. Он невольно ощущает жалость, мазнувшую по лицу грязной прядью. Но лишь на миг. Затем с силой толкает ногой нужную дверь. Та отзывается металлом, поддается немедленно, слышится громкий звук цоколя, а мальчишка кубарем катится на мокрый кафель, сдавленно взвизгнув. С опаской рассматривает пропахшее мылом и хлоркой помещение. Недоуменно поворачивается к Ло, по-девчачьи прижимая к груди раненую ладонь.Теперь его взгляд читаем: кислая обида, немой непередаваемый… ужас?       Ло скептически выгибает бровь, молча указывает на душевую, на висящие на крюках полотенца. — Полчаса, — говорит он ровно, правильно истолковав мальчишечий взгляд, — сюда никто не войдет.       Дверь с шумом захлопывается. Ло некоторое время стоит, облокотившись о стену, слушает шорох снимаемой одежды, шлепки босых ног и звук льющейся воды. Он жмурится, вспоминая раны, гонит в затылок желание узнать, откуда они и кто их оставил. Гонит так некстати пробудившуюся, где-то ранее дремавшую человечность. И в конце решает в ближайшие сутки плюнуть на условности, пустив все на самотек, впервые за несколько лет позволить себе обойтись без четкого плана, продуманного на десяток ходов вперед… И впервые за столько лет совершает ошибку, войдя в душевую без стука, когда несет мальчишке одежду.       Сначала в него летит мыльница, потом шампунь и пемза. Броски сопровождаются криками «Уходи!» и «Прочь!», а по заполненной густым паром душевой уже мечется нескладная фигура, пытающаяся слиться с ее белыми стенами. Ло бросает одежду в угол, решительно шагнув в облако пара: подобного поведения на своем корабле он терпеть не намерен.       Чужой голос почти дрожит, надрывается до хрипоты, наполняясь горькой обреченностью. Различимы глухие всхлипы. Спустя мгновенье, крик повторяется вновь, а потом пятящийся ребенок падает на кафель, скрутившись в три погибели. Утыкается лбом в нагретые водой плиты, обнимает плечи. Его трясет сильнее, чем раньше, но Ло непреклонен, он приближается по скользкому полу, намереваясь выяснить причину истерики, хотя не уверен, что хочет знать. И не ошибается. Замерев в полушаге, пират ощущает легкий озноб, желудок сворачивает в узел, а по спине пробегается ошалелая стая мурашек; он ожидает чего угодно, уродливых шрамов, даже постыдного стояка. Но только не этого. Ло не верит своим глазам, следующую минуту борясь с собой, наклоняется, дабы убедится в реальности увиденного: спина мальчишки синяя. Синяя от синяков. Это хорошо заметно на бледной коже: сплошное лиловое пятно, определенно свежие ссадины, многочисленные ушибы и царапины. Они видны на ребрах, на локтевых сгибах, на предплечьях, и на доступном глазу участке ног.       «Сколько же тебе лет?»       Ло невольно сглатывает.       «Десять? Двенадцать?».       Ранам не больше двух дней, как и ранам на покалеченной ладони; щедрые отметины наталкивают на определенные мысли, но Трафальгар гонит их прочь, как и подступившую к горлу тошноту. Насилие над детьми… самое отвратное, что можно было себе вообразить, хотя за свою недолгую жизнь насмотреться на искалеченные, изрубленные тела он успевает вдоволь. Успевает привыкнуть. И даже улыбаться, глядя на чьи-то выпущенные кишки. — Эй… — зовет Ло, наклоняясь ниже.       Пират не умеет проявлять нежность или сочувствие, и пожалеть свое «несчастье» подобающим образом не может.       На четвертом «эй» у него заканчивается терпение. Он резко тянется вперед, хватая подопечного пониже плеча, резко вздергивает вверх, пытаясь поставить на ноги. Не ожидавший столь низкого и грубого поступка, мальчик сползает на колени, смотря растерянно. Более чем испуганно. И Ло осознает всю абсурдность ситуации: сука-жизнь умеет бить с размахом, издевательски ржать над ухом и сыпать соль на самые развороченные раны. Ло всматривается в заплаканное лицо с широко распахнутыми глазами, опускает взгляд на тонкие ключицы, немного ниже ключиц на… крохотную, едва начавшую наливаться, совсем не мальчишечью грудь. И, ожидаемо, еще ниже — на гладкий живот, на тонкую талию, а потом, между ног, совсем не на то, что есть у мальчиков. Мужчин… — Девочка? — губы Ло сжимаются в тонкую полосу, пальцы выпускают руку.       Браво, капитан!       Как не доглядел? Как не заметил?       Тишина, нарушаемая шумом воды, отзывается в ушах диким звоном, а все, что чувствует Ло в замкнувшемся до размеров душевой мире — едкая досада. Она оседает на языке противной липкой массой, стекает вниз по горлу, вплетаясь паразитом в кишки. Отмахнуться уже не получиться, не получиться запить и забыть. — Не говори… никому, — в штанину впиваются чужие пальцы. Трафальгар смотрит вниз, едва фокусируясь на маленьком теле у своих ног, борясь с желанием отшатнуться: несчастье жмется к нему беззастенчиво, забыв про стыд — не оттолкнешь. Чужое отчаяние, просьба и мольба одновременно бьют почти ощутимо под дых.       Заноза врезается в поддавшуюся плоть Ло глубже, саднит и ноет сильней.