Жидкое солнце

      Мужчина пахнет смертью. Этот запах Адонис хорошо знаком. Рядом с ним она готова захлебнуться собственной беспомощностью, словно морем, кое-как приглушая кисло-сладкий привкус тошноты, ползущий по глотке вверх. Адонис не пугается смерти. Для нее этот запах отнюдь не крови, трупных разложений или глухой, навязчивой безнадеги. А запах лекарств, пресловутого холода и чуть-чуть, — стали. Робкой надежды с привкусом мятного чая, соленого ветра, тяжелого сапога на виске, подошва которого явно недавно топтала помойку.       Пустой желудок крутит узлом, легкие рвет в лоскуты холодный — вот совпадение, — воздух стальной, белой комнаты. Потом почти сразу приходит тоска, когда замешанная на адреналине смелость уступает здравому смыслу, а мгновением позже за тоской, будто вспышка, приходит безразличие. Обманчивое и тонко-прозрачное. Маска, покрытая сетью трещин, с щербинками, крошащаяся по краям и сползающая с лица вместе с кожей, обнажая то, что видеть никто не должен.       Очень хотелось укрыть лицо в ладонях, спрятаться от чужих глазах, спрятать немой вопль о помощи, уродливо застывший на разбитых губах, быстро потухающую ярость и влажные дорожки слез на нездорово-красных щеках. Безумно стыдно.       Адонис не знает, почему не отбросила протянутую руку. Не сбежала, отозвавшись на окликнувший ее голос, готовая в любой момент цапнуть блуждающие по изрезанной ладони пальцы. Она старательно изображает равнодушие к происходящему, боясь взять больше, чем дают. Боясь попросить еще, потому что бесплатной помощи не существует. Сомнения пружиной натягивают нервы, но разум настойчиво уговаривает помощь принять, как нечто необходимое. Нужное. Уговаривает загнать сомнения подальше, куда-то в легкие, изобразить покорность, позволить мягким пальцам и дальше себя касаться.       У мужчины серые глаза, загорелая кожа и черные волосы. Хотя он молод, совсем юноша, кажется намного взрослее. Обладает странной подавляющей аурой, но не располагает к немедленному доверию. От его взгляда тянет под ложечкой, всплывает желание стать тише и незаметнее. Тише не получается, незаметнее тоже; стоны срываются время от времени с губ, испаряясь где-то под потолком серой пылью.       Тем не менее, Адонис держится, пробует держаться, прикрывает глаза, пока спасший ее человек берется за иглу, с интересом рассматривая уродливые порезы. И этого хватает, всего на мгновение, чтобы вернуться в сы­рой, про­пах­ший зас­то­яв­шимся воз­ду­хом трюм. В ржа­вую клет­ку с тя­желым зам­ком. И к сле­зам. К прикосновению металла к запястьям; кайросеки выпивает, тянет силы, лишает желания бороться и сопротивляться. Притупляет жгучую боль от колотых ран на пылающей, словно опущенной в кипяток, ладони. Кровь падает тяжелыми каплями на пол, пропитывает собою перетягивающий порезы жгут из куска рубахи. Почти согревает.       Адонис помнит все ощущения до последнего: чувство безысходности, стыда и паники, когда в первые несколько часов впиваешься руками в скрипучую дверь, скребешься о прутья, ломая ногти в жалкой попытке докричаться до тех, кто так подло бросил на съедение мраку, ужасу приходящей ночи. Голоду. А потом, обессилев, сходя сума от вездесущей, пока еще чистой, приторной боли, вяло опускаешься на пол, едва сдерживая всхлипы и мокрый кашель.       Адонис помнит все, что было до этого. Тогда на душе становится гадко: оседающий на щеках перегар, отборная ругань. Щедрые удары осыпаются градом, хотя бьющий пытается сдерживаться. Это не помогает: уклоняться, катаясь по полу, не легко. Ее все равно хватают, тянут обратно, наматывая на кулак волосы. Остается лишь закрывать лицо, подставляя под удары спину, и надеяться, что органы и кости останутся невредимыми.       Затем волосы выпускают и ее, уже охрипшую от воплей, вновь вжимают в пол. В последней попытке спастись, отползти подальше, Адонис плюет бившему ее человеку в лицо, после чего тот срывается окончательно. Что им движет в тот момент, останется для нее загадкой. Звенит смачная пощечина, Адонис отбрасывает на доски пола, словно тряпичную куклу, больно прикладывает лопатками и затылком. В глазах мутнеет. Она пропускает первый удар. Уже не кулаком: лезвие кинжала, ранее висящего у человека за поясом, входит в раскрытую, прижатую к полу ладонь, пронзает незащищенную плоть в коротком замахе. Брызгает кровь…       После второго удара Адонис сучит ногами, шипя сквозь зубы. Прокусывает щеку, коротко всхлипывает. После третьего сипло глотает воздух, задыхаясь, подвывая сквозь зубы. После четвертого практически закатывает глаза, на грани обморока умудряется выпростать свободную руку, отгородиться невидимым щитом, хотя сила ее не слушает. Щит выходит слабеньким, а ярости человека нет конца. И все же, когда пропадают бесцветные осколки, ее больше не бьют. Хватают за пропитавшийся чужим дыханием свитер, тянут на палубу, по дубовым ступенькам, добавляя к уже имеющимся синякам еще и еще. Потом, наконец, приходит забвение. Оно заботливо обволакивает пустотой, глушит и ослепляет; чужие разговоры, истеричный гогот избившего ее человека, неловкая тишина и топот множества приближающихся ног — последнее, что Адонис удается запомнить. И она рада. Потому что не чувствует, не слышит раззадоренной человеком толпы, не ощущает множества рук на своем побитом теле, хотя знает — они есть. Жадные, похотливые и потные. И только голос капитана, осадивший своих подчиненных, пробившийся через собранную по кусочкам разодранного сознания стену, позволяет не думать о последствиях, о том, как бы здорово было сейчас сигануть с реи, показав напоследок этой толпе средний палец. Не быть добычей или трофеем, не становиться жертвой чьего-то гнева, а отдать себя морю, уповая на чудо, которое, конечно же, не произойдет.       К вечеру, когда сквозь единственное окошко в трюм скользят прощальные солнечные лучи, Адонис удается успокоиться, кое-как свыкнуться с ранами, улечься у боковой стены, прижав к груди колени, и понять, что умирать она не хочет. Совсем не хочет. И не будет. Понимает, что обязательно выберется, что не позволит себя топтать и что созрела для того, чтобы вгрызться в горло любому, кто войдет в ее клетку, ставшую крепостью…       Ключ в замке поворачивают глубокой ночью: человек, еще днем самый близкий и родной, а недавно, так жестоко с ней поступивший, с порога падает на колени, вымаливая прощение. От него все еще пахнет алкоголем, но он трезв. Валяется у нее в ногах. А его широкие плечи сотрясают рваные рыдания, как еще несколько часов назад рыдала она. Адонис же стоит рядом, в полной растерянности смотря на человека сверху вниз, и чувствует, что не испытывает к нему ненависти. Ни обиды, вообще ничего. Только непростительное чувство вины: ее предали, потому что предала она. Кто же знал, что неосторожно брошенная фраза обернется тяжкими побоями и унижением?       Поднявшись с колен, человек протягивает туго набитую чем-то сумку, спешно перевязывает рану, предварительно сунув ей в рот обезболивающую таблетку, кладет на здоровую ладонь увесистый кошель — наверное, его собственные сбережения — и швыряет табуреткой в окно. Тесное пространство трюма не пропускает звуков, прохладный ночной воздух наполняет помещение, вынуждая Адонис поежится: путь к свободе открыт, через кусочки битого стекла, через мрак и холод, за границей ее доселе маленького мира, сузившегося до одной единственной точки — корабля, служившего ей домом почти пять долгих лет. Разумеется, покинуть его она планировала и раньше, но не подозревала, что именно вот так: украдкой, с душевными и телесными травмами, словно преступник, пойманный на горячем.       В тот самый миг, когда она протискивается за окно, осторожно ступая по невидимым глазу «ступеням», начинается новая жизнь. Не с чистого листа, но все равно новая, только ее…       Адонис поднимает глаза на своего благодетеля, выныривая из блаженного беспамятства. Девочка знает, что бескорыстных людей нет, они давно вымерли, и даже те, кто, якобы, помогает по доброте душевной, всего лишь прикрываются понятиями совести, дабы в итоге урвать часть выгоды для себя. А возможно, Адонис верит, что заблуждается. Не успев слиться с серой массой, живущих по старому принципу людей, она ищет новые цвета в бесцветном небе, ждет рассвета там, где поселилась темнота и грезит о солнце, где вечно идут дожди. Однако, она не верит, что пират с холодным взглядом мог спасти ее просто так, принять на свой корабль лишь из сострадания. Прихоти? Да, она жалкая, уставшая, изможденная. Голодная, без крыши над головой и израненная. Не только телом. Но ведь это не повод помогать? Не повод же? Скрытый мотив? Или врачебный долг?       «Я доктор».       Слишком много вопросов, казалось бы несущественных, но задавать их, хотя бы молча, Адонис перестать не может. Следит за каждым движением пирата, за каждым жестом, будто выискивая подвох, намек на оный, внутри уже почти доверившись его теплым пальцам, принимая помощь, позволяя коснуться разбитых губ, чтобы вытереть струящуюся по подбородку кровь, задеть волосы…       Когда заканчивается операция, Адонис все еще смотрит, впивается взглядом в его спину, пока тот моет руки, пока не видит. Крепко сжимает край кресла. Шипение вырывается случайно: мужчина оборачивается слишком резко, и ее нервы вновь начинают шалить.       «Вот сейчас… сейчас он… разве нет?».       Пережитое всплывает в памяти бледным пятном, туго стянув шипастой веревкой внутренности: Адонис пулей срывается к своей сумке, оставленной у стены, рычит, жалобно так. Пират же никак не реагирует, подступает ближе, пока их не разделяет шага четыре, изучающее смотрит, будто что-то для себя решая. — Тебе нужно поесть, — его голос ровный и бархатный, звучит обыденно, словно перед ним не подобранный на улице ребенок, давший отпор двум здоровым мужикам, которого он минуту назад закончил зашивать, а кто-то не заслуживающий внимания в принципе. — Но сначала…       Вырываться из сильных рук довольно трудно, особенно если не за что ухватится: стены на корабле гладкие, углы встречаются редко, да и пират не церемонится. Адонис затихает лишь когда он перебрасывает ее через плечо. Поза не особо удобная, в некоторых смыслах — смущающая, но тяжесть ладоней на теле успокаивает и не вызывает отвращения, склоняет довериться почти незнакомому человеку, который действительно не причинит вреда, спасет или поддержит. Пусть не много, даже если к вечеру его «доброта» исчерпается, этого будет вполне достаточно, ведь раны уже зализаны, а без них идти дальше гораздо, гораздо проще.       Вот только одна крохотная деталь не дает Адонис покоя: она девочка, принятая за мальчика. И она не хочет, чтобы обман раскрыли. Да и не обман это вовсе, пират сам пришел к ошибочному выводу, а Адонис подобный расклад устраивает. Так легче: она то знает, пять лет живя на корабле в образе худенького мальчишки. Впрочем, сейчас, кубарем летя с сильного плеча, девочка не имеет понятия, что может ее ожидать, и подавно не имеет понятия, как с ней потом поступит пока еще спаситель, но знает — хуже уже не будет. Возможно. Хотя ошибаться свойственно всем.       В душевой прохладно и сыро. Когда за пиратом закрывается дверь, Адонис не медлит. Рывками стаскивает с себя одежду, поджимая губы от неприятных ощущений на спине, где — хоть она не видит, — наверняка много синяков и ссадин, которые непременно будут жечь, стоит лишь встать под воду. Но она не против потерпеть: хочется просто смыть с себя дорожную пыль, грязь и запах пота, что так не понравились пирату. Хочется промыть волосы, избавится от настырного зудения, подставить лицо под теплые струи, закрыв от удовольствия глаза. Поэтому девочка торопится, однако по привычке, не бросает, а аккуратно складывает одежду на скамье. Затем, выбирает место под душем, открывает кран…       Пар заполняет помещение спустя минут пятнадцать, и ей кажется забавным разгонять руками белые клубы, собирать в ладошку душистую пену, надувая сквозь сложенные колечком пальчики мыльные пузыри. Открыть один за другим все краны, наслаждаясь шумом воды, представляя вместо маленькой комнаты водопад, а вместо скользкого кафеля — мокрую после дождя траву.       Пара становится больше, и, заигравшись, слишком расслабившись, несмотря на неприятные ощущения на коже спины, Адонис не слышит звук открывающейся двери. Не успев опомниться, бросает на звук шагов первое, что попадает под руки. Мыльница впечатывается в дверь, слышатся несколько резких слов знакомым голосом, и Адонис охватывает паника, настолько сильная, что контролировать собственные действия она не в состоянии: выстроенная за последние два дня защита с треском ломается, ледяную маску прорезает сеть трещин, приглушаемый мнимым спокойствием, страх вырывается на волю вместе с криками. Отчаянными и жалкими.       Она мечется у дальних стенок, тщетно надеясь ускользнуть. Не потому что боится повторения недавнего кошмара, а потому что не желает разоблачения. Не желает, чтобы ее жалели, видели слабой и надломленной, сорвавшейся на крики. Беспомощной. Сейчас, в этот самый момент не спасет даже дарованная морем сила, применить которую Адонис просто не в состоянии — память о ней блокирует пережитый два дня назад шок и приближающийся осязаемой тенью мужчина. Он не реагирует на крики, ступает твердо, явно недовольный ее глупыми выкрутасами. Дабы хоть как-то скрыть стыд, она не находит ничего лучше, чем упасть на пол, закрывая себя руками.       Чужой серый взгляд более чем ощутим, скользит по ее сжавшемуся телу холодным слизнем, вызывая повторную дрожь, толику временного безумия и стыда. Позже, изумленно изучает там, где нельзя, и по лицу пирата заметно, что увидеть перед собой не мальчишку он явно не ожидал. Тогда в Адонис что-то лопается, гордость и стыд исчезают, уступая нахлынувшей волне ненужных, подавляемых ранее эмоций. Теперь она не просто принимает, готова принять его помощь, но и умоляет о ней.