Могильная Мразь

— Дорогой? Или я так медленно сморгнул, или нечаянно уснул (хотя поклялся же себе не пропускать ни секунды жизни во сне бесконтрольно!), но жаркое объятье супругов Инститорисов куда-то испарилось, они снова на проклятой дистанции вежливости. — Только ты способен выговаривать это слово нежно с эффектом циркулярной пилы, — Ксавьер, если верить голосу, был измучен на два-три математических порядка. — Режь. Коммандер примерил на себя новый костюм джентльмена. Моё шизофреническое зрение обнаружило кольчугу разлитой по полу в несколько лужиц высыхающей ртути: похоже, она отслужила своё. У меня возникло самоубийственное желание подобрать ее и присвоить, раз уж Ангелу она больше не нужна. Надетый на него строгий пиджак состоял из красных и синих энергетических линий, на пересечении образовывавших мелкую английскую клетку, застегивался на две белые светящиеся пуговицы, из петлицы треугольным контуром торчал белый же классический гангстерский платок… Верно ли то, что я рехнулся? Почему я это вижу, да ещё и в таком высоком разрешении? — Если сейчас я тебя отвергну, ты не умрешь от расстройства, а побежишь утешаться к Дэзу. Тебя удивит, что меня это немножко обеспокоило? — Путаешь тёплое с мягким. Я не чувствую раскаяния за близость с ним, но это не равняется отсутствию печали из-за разрыва или… — Резюмирую, что у тебя получилось, радость моя: ты не воспользуешься фигурной клавиатурой для депрессивного лежания мордой вниз, ты не проведёшь в трауре ни дня, ни часа. И для тебя ничего, в сущности, не поменяется. Та же работа, та же серверная — только дома трахаль ждёт другой. Правильно? Я попрощался с коленками. Они ослабели под бешеным натиском холода, его острейших колючек. Если б не сидел — рухнул бы подрубленным деревом. Ангел применил циркулярку на нас обоих. Обнял себя и спасительный стул, изнывая от желания испариться и заткнуть уши, и выгнать из ушей то, что в них залетело за последние секунд пятьдесят. Если это напало на меня, нечаянного соглядатая, и насмерть подкосило, то что ощущал Ксавьер, непосредственно виновный? Синюю жуть в крапинку? Или в клеточку? Мог ли он тоже видеть красно-синие энергошмотки, наброшенные на любимого киллера поверх облегающей формы ELSSAD? Потерял надежду на ответ, настолько долго его ждать пришлось. — Нет, не правильно, Эндж, — скрипучим карканьем ворона отозвался наконец Ксавьер. — Я пал жертвой собственной риторики, гордости и хвастовства. Я так часто подчеркивал, что избегаю эмоций и связанных с ними потрясений — редкостный везунчик, пример для подражания, сомнительный с точки зрения учебников, но состоявшийся ведь… Короче, я заработал репутацию популярного инвалида с завидной сенсорной депривацией. И ничего от этого не выиграл. Быть изысканным изгоем — плохо. Быть грубияном-импотентом — плохо. И быть главным асексуалом корпорации — тоже, на хрен, плохо! И одиночество в масштабах вечности — самая херовая вещь из тех, что вовсе не вещи. — Не ходи вокруг да около. Скажи по-простому. — Энджи, ну врал я, врал! Всё я чувствую. Бешусь как все, переживаю драму как все, ничем не лучше и не хуже других в плане выработки и впитывания эмоций. Я лишь прятался за фасадом уникума, гения, назначенного с тяжёлой руки Хэлла. — Твоя гениальность не подлежит сомнению, если ты вдруг забыл. За одну только технологию Бокового экрана тебе можно выдать три нобелевки, два бронзовых бюста и одну томную деву-ублажительницу из Вальхаллы. А за создание Ворчуна к тебе обязан был спуститься сам дед Иегова и горячо пожать руку, не пойму, почему ваш вздорный бородатый еврей до сих пор этого не сделал. — Но? — Но я расстроен твоим враньём. Всегда обидно, когда нельзя назвать тебя «радость моя» глумясь и веселясь, а с оттенком грусти — теряю сладкий вкус и запах подкола. Я ведь держу обещание не лезть в твою голову, не нарушать суверенные границы прав и свобод. Твоя ложь вредит прежде всего тебе. Будешь вскрывать её дальше или слишком стыдно? — Стыдно. Но вскрываться буду. Если ты готов послушать массу нудятины. — И готов, и жажду. Давно пора было вытрясти из тебя затхлую откровенность. Но я привык действовать пряником, не жалуя метод кнута — из-за травматического девайса, встроенного в левое запястье моей сестры в том числе. И я всё ждал как дурак. — Рогоносец, а не дурак. Прости. Если завтра весь взвод ELSSAD тебя нечаянно украдёт для страстных утех на атолловом полигоне, я и пикнуть не посмею. — Ещё как посмеешь. И мину ревниво-недовольную скроишь, и на целый месяц убрать её с лица забудешь. Так что воздержусь я от поспешных ответных мер. Хотя отряд меня безусловно украдёт, возбужденно-радостной толпой подхватит и унесёт, нарочно контрастируя с твоими кислыми настроениями, — Ангел, улыбаясь на опасной границе между колкостью шутки и её открытым садизмом, приложил две приятные, две непревзойденные ладони к талии Кси. Тот вздрогнул всей пародией на тело, и я вместе с ним: трудно забыть, какую порцию покоя, тепла и витаминной сбалансированности сквозь них можно передать при желании. Ангел — самый прелестный из найденных мной чудовищ, исключительный, положительно заряженный по известно чьему августейшему капризу. Завидую кузену и тоже хочу, чтоб меня так трогали. Я бы напрашивался на это постоянно. А он имеет в вечном распоряжении и не пользуется. И кто тут дурак? Господи… — Приступай, а? К вскрытию. Кси шаркнул, переминаясь с ноги на ногу. Опять я гадаю, что там у него на уме, больном и перекрученном. Крепче обнять? Отпустить? Может, он в туалет захотел? Так, всё, мне пора. Ангел присел на колени, расстегивая серые домашние штаны своей дражайшей половины: я слышал шорох круглых пуговиц, быстро вытягиваемых из петель, характерный звук оттягиваемой резинки плотных трусов, нужно идти, нужно идти, нужно, чёрт бы меня побрал, идти! А как?! Если встав со стула, я… Блядь, ещё и так близко от дрянного бара, дрянной серебряной тележки… Они. Я. Метра два от силы. И я остаюсь. В голове у меня невыносимый жар — и краешком стыд. Суетливые руки, чтоб не суетиться, крепко держатся за деревянное сиденье стула. Новых подозрительных звуков совершенно не доносилось. Только дыхание Кси, слабое, поверхностное. Его длинные тонкие ноги хотя бы перестали ходить ходуном. Вижу между ними колышущееся зеркало волос Ангела. И, несмотря на то, что я отлично знаю, чем он занят, я… не могу воспроизвести это в своем воображении. Хотя дорисовать к фигуре Кси нужно совсем немного, и совсем чуть-чуть её развернуть, чтобы уже не воображать, а непосредственно, собственно… видеть. Было бы легче умереть. Чтобы не очищать горло от вязкой слюны и не проклинать боль от сумасшедшей эрекции. Мало того, что я люблю сам по себе бледный монашеский член моего кузена, так я ещё и обожаю рот, который сию минуту этот член терзает — сосет, сжимает, сминает и вытягивает (хватит!), заставляя встряхнуться, ожить целиком и полностью. Честное слово, умру, оттого что ничего не вижу! Ангел (а кто, кроме него?) услышал мою мольбу. Внял. Задорно смеясь про себя. В высшем режиме секретности и плавности повернул неслышно стонущего супруга градусов на десять. О том, что Кси стонет с закрытым ртом, мне ранее должна была подсказать его блаженно запрокинутая голова. Но не подсказала. Потому что это было слишком.

Всё. Было. Слишком.

В совершенно невменяемом состоянии я сунул негнущееся дерево руки в шорты. Меня трясло изнутри, тошнило или перетряхивало от возбуждения? Могло бы. Но я оставил это на предыдущем круге ада. А на новом пыточном этаже меня вырывало с корнем, поднимая и переворачивая всё вверх тормашками, как при цунами, уничтожая ландшафт, меняя лицо моей «земли». Мелкие уцелевшие останки меня наверняка дотянулись и передернули бы из последних сил, не приходя в себя, с яростью отведавшего сырой человечины берсеркера, я точно оторвал бы собственный значимый и полезный орган, но перед этим — я бы успел кончить. Успел, исчезая в финальном взрыве извергающегося вулкана нечистой плоти, и счастливо сдох бы к чертовой бабушке. Однако всё закончилось. В смысле, иначе закончилось! Резко, на одном движении поехавшей «молнии», стук, треск, вжик. Глухой пластмассовый щелчок. Теснота и темнота, я прижат к… к… Ничего я по факту не успеваю в экстренные секунды, и это — тоже не успеваю понять, ведь мы сливаемся обратно. Я — и я. На грудь давит одеяло. То есть ручища Дэза! — Ну как? — басит, довольный. Зараза! Зараза! Я пробую воспользоваться горлом. Не нахожу там слюны. Дремлющие голосовые связки на месте. Под зубчатым швом что-то бьётся. И это отнюдь не то, не моё сердце. — Ты… Или трахни меня как ненормальный, до синяков и потери сознания, или верни обратно. Живо.¹

* * *

Возвращение не получилось мгновенным. Я попал в замысловатый оранжево-пурпурный лабиринт. Бесконечно изгибающаяся труба калейдоскопа, интенсивно-медовые шестиугольные линзы и зеркала, свет и цвет, перемешанные и взорвавшиеся друг в друге, пространство, заполненное миллионом тяжёлых маслянистых брызг, блики и перевёрнутые, многократно повторенные отражения, преломленные под тысячью углами. Отражения меня. И я летел сквозь это великолепие не спеша, проваливаясь слой за слоем и почти удивляясь значительно ослабленной гравитации, успевая рассмотреть тонкие продольные складки джинсовой рубашки на своей спине, и как неровно отросли мои темные волосы на затылке, и вулканические песчинки, налипшие на подошвы ботинок, и снова краска, ядовито-зелёная — она заляпала мне рот и пол-лица. Я ощущал её на зубах, но не спешил слизывать и узнавать на вкус. Смутно догадывался, что происходит. Дэз отвлекал меня от безумного ощущения поехавшего шва и разошедшихся «молний». Выпускать кого-то с треском во второй раз подряд — опасно. Я мог лишиться уже капитально расшатанного рассудка, до кучи расщепленного надвое. И серафим крепко придерживал меня за ноги и за котелок — чтоб не отлетел. А я летел. И изо всех сил цеплялся за невидимую гигантскую руку помощи, молил ее не отпускать меня, потому что шов… боже… Это не было похоже на боль. Вряд ли сумасшедшие ощущают боль. — В раннем детстве я смекнул, что не жилец, не командный игрок и не составлю конкуренцию никому внутри клана, не поборюсь со своими за место под палящим солнцем. А уж в битвах с чужими я дважды труп: сначала когда притворюсь мертвым, чтоб выиграть время, и затем, когда меня проткнут копьём для надёжности, покидая кровавое побоище. Мою страшную физическую слабость мать возвела в степень и заставила себя буквально ненавидеть — чрезмерной опекой, конечно же. Никто вслух не сплетничал, хвостом не тыкал, но тихие жалостливые и пренебрежительные взгляды справлялись с заданием на ура, выполняли и перевыполняли план по моему унижению. И в этой токсичной атмосфере я жил. Промариновывался. И сам стал токсиком. Задыхался, не понимая, на хрена я такой бесполезный вообще живу. Отдушину кое-как нашел в заботе о крошечном Ману. Орущий человекообразный младенец в клане удавов был своего рода аномалией, кандидатом во вторые изгои. Пусть мстительно и горько, но это дарило радость. Мой брат — такой же неудачник, как я: физически здоровый, крепкий, но не познавший метаморфозу. А мы все ее спонтанно проходим в пору младенчества десятки раз на день, это неконтролируемые превращения — а у Ману их не было. Я на старом месте охоты, я не превратился в соляной столб или солёный крекер, под задницей — тот же радушный стул-невидимка. Гарпия Джо, правда, убила бы меня за сочетание зеленого с оранжевым: густой внеземной пигмент покрыл меня вместо одежды. Но на этом мои смешные беды исчерпаны. И я беспокойно обратился в слух, в большие алчные уши, наплевав на любую побочку. — Ох… — это был деликатный удивленный выдох, а не громкое оханье. — Впервые слышу такие интимные подробности о вашей звериной жизни. — Вряд ли ты специально ходишь и интересуешься. Это не упрёк, кстати. — А можно спросить? В отличие от Ману, ты застал Максимилиана. У тебя было три года, этого очень мало, но всё-таки: что делал он, пока Тисс деградировала под гормонами, кудахтая над тобой? — Нам с ним очень не повезло. Если ты про старые добрые отцовско-сыновние отношения, то они не сложились. Война с Мертвителями вошла в тяжёлую фазу ожесточенных боёв, он или сражался, или лежал израненный в домике травника. И эта долбаная война выковала из него настоящего солдата, он… Понимаешь… — Понимаю, — тихо и крайне уважительно ответил Ангел. — Обрёл небывалую твердость и закалку. И небось нарастил какие-никакие мышцы, даже будучи твоей примерно комплекции. — Не примерно. Он был ровно мной. То есть я — им… Тьфу, не важно. Он коротко остригся, поскольку волосы и брови постоянно обгорали в бушевавших по лесу пожарах. Его прекрасное лицо покрывали шрамы, я помню, как ощупывал очередную рану, нанесённую от щеки вниз через шею до груди: она не гноилась, но я боялся, что она смертельна — такой глубокой она мне показалась. Глупый маленький я. Когда отец получил смертельный удар, то умер мгновенно, очень… очень далеко от меня. Мы со стулом вжались друг в друга, боясь пикнуть. Ангел, полагаю, ещё лучше ощущал тонкость и прозрачность фарфоровой паузы, в которой крайне топорно и сокрушительно неуместно прозвучало бы любое «мне жаль». Ксавьер завис в трудных воспоминаниях. К счастью, ненадолго. — Я рос угрюмым и не больно-то общительным — до. А стал налитым мраком тощим грозовым облаком после — его смерти. Я уже сказал, как отец и сын мы толком не состоялись. У меня оставалась хлипкая возможность состояться как старшему брату. Я был не в том возрасте и положении, чтоб осознавать подобное, Ману на меня просто спихнули. Я занимался им озлобленно, спустя рукава. И нескоро мне понравилось нянчить белокурого идиотца, никогда не превращающегося в маленькую бело-розовую змею, пока остальные воюют или охотятся. С «никогда» я загнул, конечно. Но Мануэль овладел метаморфозой очень поздно, когда хорошо говорил и всячески иначе доставать умел: ему стукнуло четыре, отличился по полной. А мне было восемь, и мой ядовитый характер уже всё, сформировался. Буквально: яд потёк открывшимися зубными каналами, полился очень неравномерно, шокировал обильным излиянием, иногда во сне. И можно было захлебнуться, если не выплюнуть. Естественно, я не делился налево и направо чудной вестью о накрывшем меня медным тазиком таланте, но о нём всё равно узнали, поскольку я вынужден был тоже иногда охотиться для пропитания. Душить дичь, даже мелкую, не хватало сил и сноровки, вот я и… — Отравленное мясо не годилось в пищу? — Наоборот. Теряло противную жесткость и горечь, а приобретало отчетливый привкус фруктов, с интересным душком. Сейчас я, конечно, знаю, в чем дело: мой яд высвобождает из жировой и соединительной ткани амилазу, глюкозу и лактозу, там тройная пропорция, зависимость от обратной функции, простая парабола, если изобразить графиком, ты наверняка не заинтересован в химических подробностях, не суть. Я самовольно забрал у Хэлла кое-какие приборы и провел пару простых опытов с сырым мясом в святая святых Жерара, кстати, не так давно, весной. Я пытаюсь в главное. Спрашивай. — Клан не одобрил твои гастрономические нововведения? — И снова — наоборот. Но тебе не понравится, Энджи. Не хватайся за оружие. — Уже не нравится. Из-за выражения твоей несчастной задумчивой мордашки, например. За что хочу, за то и хватаюсь. — Я перепрыгнул на новый уровень унижения: мне приносили зайцев и косуль ещё живыми, и я кусал их, добивая, чтобы клан получал от меня хоть какую-то пользу. На третьем круге унижений наш знахарь Джеремайя наловчился сцеживать яд из моих зубов через трубочки в закрытые сосуды из высушенных тыкв-горлянок: их толстые стенки кое-как выдерживали крепость и концентрацию моего единственного оружия, правда, выяснилось, что яд нестойкий, но отравлять стрелы в быстрые походы он годился. А сцеживание — это очень больно, Энджи. Когда тебя хватают за клыки и тянут. И давят, сильно отгибают челюсть вниз. И голову — назад, рискуя сломать шею. — Меня, кажется, причисляют к териантрофилам, дорогой. Но меня совершенно не смутит прибить вашего горе-знахаря десятидюймовыми гвоздями к потолку. И к стене. По частям. Во имя проклятого седьмого солнца и во имя тебя. Тут пальцы, и там пальцы, тут печенка, и там немножко, где-то почка и вторая половина селезенки, но виновник торжества при этом жив, уверяю тебя, хоть и потерял некоторое достоинство… — Когда ты говоришь это так ровно, без улыбки, и глаза совсем-совсем синеют и растворяют круглые зеркальца зрачков — я боюсь. Что ты исчезаешь. Бросаешь меня с Ди. — Не бросаю. Так где мне найти знахаря? — Ну, в небольшой урне. Джеремайи уже год как нет в живых. — Повезло ему, — Ангел щёлкнул пистолетным затвором, возвращая предохранитель в исходное положение. — Тебе достаточно? Мой недружелюбный старый мир способствовал тому, чтоб я запер эмоции на большущий амбарный замок и ни на что не реагировал как следует. Чтобы краски для меня поблекли, а желания возникали слабые и невыразительные. Иначе среди них выделялось бы желание сдохнуть. А так — и оно оставалось слабым и невыразительным. — Но? — Но в глубине души я мечтал о другой жизни. Яркой и сочной. В которой буду сильнейшим воином Изменчивых и смогу метать во врагов не копья, а вырванные с корнями клёны и осины. А в моём клане и смежном родится с десяток здоровых младенцев, зеленоглазых, с золотой шевелюрой. И меня наконец будут уважать. — Фу какая токсичная маскулинность. — Ешь не подавись ею. Другой не завезли. — Ты и сейчас мечтаешь о физической силе? — Украдкой. Это же не преступление, — он перевел дух и процитировал: — He desires one thing he cannot have². — А Дэз — идеальное воплощение такой силы. — Кстати о птичках. Я думал, умереть от зависти будет логичным завершением нашего с ним знакомства. Не понимаю, как это работает. Но я был счастлив, прикасаясь и приобщаясь к… нему. К безграничной силе. Словно он спокойно делился ею, но выдал мне ровно пригоршню, с которой я уйду не согнувшись — радостный и сытый, а не с межпозвонковой грыжей. — А со мной у тебя что? В связи с враньём и прочим фасадом. — Я пытался соответствовать. Выглядеть рядом с тобой аутентично, быть тебе парой, чтоб меня не тошнило от образа принца-консорта второго сорта. Мой план побега от эмоций и сдерживания всего и вся помогал, я дистанцировался, а издалека, сам знаешь, трудно разглядеть в деталях лицо. И не плачет ли это лицо навзрыд. — Но теперь ты прекратишь цирк? Со мной. Если он изначально предназначался для других, а не для меня. — Прости. Я слишком заигрался. Удобнее и проще не снимать маску вообще, чем делать исключение из раза в раз, перестраиваясь, ведь в один из этих разов можно замешкаться, не успеть ее надеть обратно. Или забыть. — Безопасность заботила тебя больше, чем наши отношения? — Считай этой глупым инстинктом самосохранения. И я не готов его сию секунду побороть. — Я и не прошу тебя о таком самоубийственном шаге. — А о чем просишь? — Не врать. Только это. — А ты? Не будешь мне врать, Энджи? — Буду. Касательно работы или инферно — без вариантов, обязательно. Но когда дело касается тебя и меня, я всегда честный. — И невыносимый. Ценю это — в перерывах между желаниями отравить и задушить. «Я польщён», — показал в улыбке зубы киллер. Славно, что мне с моего ракурса видно именно его великолепно владеющее собой лицо. Нервную мимику Ксавьера я сейчас не вывезу. — После позорных красот, которые мне пришлось разболтать о клане и своих детских травмах, я бы хотел узнать тебя поближе. Думаю, я имею право. — Куда уж ближе? — На твои остроты только еретиков и ксеносов сажать, и колья не нужны. У меня часто что-нибудь болит, чешется или поганое тело как-то еще досаждает, но я могу хоть попробовать перестать быть эгоистичным мудаком, когда мне плохо. — Опять? Ладно, скажу опять: я не прошу тебя становиться внезапным добряком и терпилой, Кси. И никогда не попрошу. — Но это я отвечаю за последствия моего выбора и моей свободы! Я хочу, чтоб всё изменилось к лучшему. Мы не должны, но мы можем стать кем-то большим, нежели пара, регулярно хоронящая в постели все ссоры и разногласия. Они же заново себя откапывают! Упрямая мертвечина… И мне нужно узнать тебя, тебя и часть твоих не самых безопасных секретов, положенных мне по уровню допуска. — Как «молнией» на штанах? — Да. Не прошло и года, они поцеловались. Спасибо за полезное разжевывание о перемирии, кузен, ты словно прочитал мои мысли, теперь я точно могу валить.

Ты и правда их прочитал, да?

А, пофиг, спасибо стулу и этому дому, ноги-ноги-ноги. Финальное, что услышал: — Что ты делаешь? — Прокладываю железнодорожные пути. Тебе тоже стоит приложиться, например, тем рельсом, которым ты постоянно угрожаешь убить Юлиуса ударом по голове. Хрюкнул от смеха уже по другую сторону двери в столовую. Сполз по ней мокрой крысой, одуревший в хлам. Дрочить? Просить Ману о запретном? Просить Дэза? Если успею хоть до кого-то из них доползти не измарав штаны. Взмолился запереть меня обратно под зубчатый оранжевый шов. Может, моя крыша и достаточно крепка, чтобы выносить бремя чужого сладострастного сумасшествия, но трещины — в стенах.

* * *

Транспортировка в роскошное «обратно» прошла без сучка и задоринки. А снаружи тела-комбинезона ждал своеобразный сюрприз: бородатый мужчина в половину моего роста, бледно-зеленокожий, в зеленом же подобии одежды, только она напоминала не ткань, а молодую древесную кору. Седую голову (гнома? карлика?) покрывала расшитая золотом остроконечная шапочка, тоже из коры. Двумя маленькими руками он сжимал что-то вроде длинной химической мензурки с клубящейся радужной эссенцией. А ещё улыбался — очень… внушающими уважение зубами. Мне не нужен был комментарий серафима: резко без подсказок вспомнил, кто это, догадался, зачем и с чем пожаловал. И всё же Дэз озвучил.

WEWANTMORE³ Не так ли?

— Извини за незапланированный визит, обстоятельства несколько изменились, для меня, не в лучшую сторону. Старик Вилья согласился помочь. Он всегда готов помочь

(спрятать трупы)

или принести нам еще порцию мочи единорога.

ПОЧЕМУ МОЙ ШОВ ОРАНЖЕВЫЙ???

— Вы обожжены пламенем, молодой человек, — ответил лесной король. Внезапно? Да, чёрт возьми! — Но не печальтесь. Ваша новая кора отрастет. Закроет шрам.

Так это «шрам»?!

Ничего себе шрам!

Он отдал мензурку Дэзу, тронул край шапочки и исчез — внутри неё. Как-то. От шапочки осталась золотящаяся полоска пыли, которую я быстро потерял в числе другой пыли, рассыпанной в кубе комнаты. — Значит — это?.. — Да, — серафим встряхнул колбу. Вилья принес её без крышки. Эссенция немного изменила направление клубления, но даже не подумала вылиться. — Этим ссут единороги. Если их правильно кормить. — А если неправильно? — Тогда флаконы трескаются. Ровно как твои стены. — Не понял? — Вместо радуги — грозовые тучки. И микромолнии. И пусть префикс «микро» не вводит в заблуждение: мощность разрядов как у полноразмерных молний, в триллионы ватт. Пару городских подстанций влегкую сжечь можно. — А флаконы тогда из чего? — Из роговицы моих глаз, — хохотнул Дэз. — Нет, конечно, я бы не дал добро на использование. Из стеклянной паутины. Я бессильно вздохнул. В долине единорогов наверняка есть и более диковинные создания, нежели пауки, ткущие ударопрочное стекло. Вот только… где именно? Что еще за очередная близкородственная реальность? И не вступила ли она в кровосмесительную связь с моим новым миром? — Вилья родом из Ирландии, старой доброй Ирландии, — сжалился надо мной, какой милый. — Он и его древесный народ — причина, почему целая нация так много пьет. Ирландцам ведь вовсе не мерещатся «зеленые» человечки. Редко покидая заповедные земли предков, эльфы предпочитают больше никому не показываться. Чужакам и недругам. — А ты — друг. — А я как старший брат. Пожертвовал им золото, горы золота, компенсировал награбленное за прошедшие века человеческого господства. В благодарность они снабжают меня ингредиентами для увеселительной и беззаботной жизни. — Ты ведь знаешь, каким будет следуюшим вопрос? — Да. Ответ на кухне, sugar. Там же, где и пирожки, испеченные славным мсье Жераром. Я мог бы сотворить похожие — или скопировать, ты скажешь. Но тогда я буду пожирать сам себя. А я не хочу. Не настолько… напрямую. И чем больше циклов метаморфоз претерпит материя и энергия, сложной обработки и переработки — тем вкуснее она будет, да?

В конечном счёте, всё когда-либо созданное вернется в тебя Или нет?

Я опять стою на краю грандиозного фундаментального открытия. Еще чуть-чуть, вот-вот, и упаду в него вниз головой. И опять я только кричу, захлебываюсь в стонах от боли темноты и невежества, не способный занести ногу как следует и провалиться в сияющий омут Знания. — Но почему моча?! Почему не, хм, слёзы? Сперма? — Единороги не плачут. И не размножаются. Их всего четверо. Они пасутся в призрачном лунном свете на клеверных лугах, иначе не могут — прямые солнечные лучи их сожгут. Подданные Вильи их охраняют. Единороги живут вечно, но их крайне легко убить. И есть вещи, которые я… могу, но добровольно подписался не делать. Например, повторить непревзойденный акт творения. Не сию секунду. Не сию эру. Ты что-нибудь понимаешь? Я не был уверен. Но я начинал. — Тасманийский волк поэтому вымер? — И динозавры, да. Чтобы вещи обретали ценность. Иначе ничто не будет иметь значения, не прибавит в весе. Кое-что нужно безвозвратно потерять. — Как отца Ксавьера? Чёрт. По Дезерэтту волной снизу вверх пронеслась дрожь. Зрелище из серии «мне никто не поверит». Я чуть вслух не застонал, обалдев от такой его живой реакции. — Прошу прощения, я перегнул палку. Лишнего болтнул. Забудем. Пожалуйста! Теперь я умирал от страха. Дэз молчал, тёмный исполинский фон для мерцающей в мензурке радуги. Размеры накрывшей меня жопы сложно представить и вычислить, но она точно шире его плеч. Не узнаю я ни хрена о моче единорогов. Серафим в конце концов тоже исчез, печальный и бесшумный. Колбу с собой, конечно, прихватил. Я и ранил, и обидел его. Я крушащий стены болван. Но и в одиночестве самобичевания я прел недолго. Морозильная шестипалая рука приветливо опустилась мне на горло и, полагаю, перекрыла доступ кислорода, чтоб я не вздумал перебить владетельного князя,

behold — and comprehend⁴

вещающего бесценное откровение в мои недостойные уши. Я без сарказма. — Он спасал Максимилиана семь тысяч четыреста тридцать восемь раз. Именно столько существовало запасных ответвлений сценариев для вашей реальности. И он испортил их все. Он вмешивался, считая, что его божественная мощь выше законов мироздания, миростроения и принципов подчинения общему порядку. Он в целом правильно считал: порядку первый серафим подчиняться не обязан. Но это касается лишь его собственной необыкновенной судьбы. Родителю Ксавьера предначерталось без вариантов умереть, чтобы высвободить дикий неуправляемый огонь, дремлющий в Кси. В каждой ветке измененного будущего древний рецессивный ген змей Крии не удавалось разбудить, твой кузен не становился гением, психом и затворником, не познавал величие, ад и триумф… и лучезарный потомок Люцифера равнодушно проплывал мимо, разбивая хилому бездарному пареньку сердце. Из раза в раз — всё больнее. Реальности накладывались друг на друга, впечатываясь по одним и тем же сгибам, глубже и глубже, в кровь и в живое мясо, били, раздирали. Пока Дэз не сдался и прекратил. Он вдребезги испортил подопечному здоровье, потому что манипуляции с временными ветками никогда не проходят бесследно. Он сам прекрасно знает, как он виноват, я с трудом пресек его вековые валяния в покаянном пепле. — А, м-м… текущая «ветка»? — прохрипел я под нешуточным давлением. — Спасена? В безопасности? — Это не запасная ветвь, а основное русло. Оно всегда в безопасности. Его стерегут специально назначенные агенты Времени, которых, будь уверен, застать врасплох и завалить никому не под силу. Компенсировать нежданно прилетевший в лицо урон они решили по-своему, наделив Ангела сверхъестественными целительными свойствами, которые ему по изначальному сценарию не предназначались. Эндж, как обычно, взрыдал от счастья, но его — тоже как обычно — не спрашивали. — Почему вы вдруг доверили мне эту информацию, мессир? Меня ждёт поручение? — Пронырливая ищейка или просто везунчик, ты нащупал едва ли не единственный болезненный лимфоузел на Руке Бога. Я не хочу, чтоб ты в него давил. Если Ксавьер узнает, что судьба к нему была настолько зла, то возненавидит всё, чего достиг, с чем сроднился и соприкасался с момента, как ему стукнуло восемь лет. Он умрёт от мысли, что даже Дезерэтт не смог ему помочь. И Дэз тоже помрёт — от горя и осознания своей мнимой бесполезности. А мне штабеля трупов не надо, маленьких и больших. В моем доме трупом могу быть только я. Ясно? — Абсолютно, мессир. Ледяное удушье милостиво ослабло, но не отвалило чтоб прям совсем. Князь склонился внимательным синеватым лицом-маской ужаса к моему лицу, ещё пока розовому и тихо паникующему. — Ты мне несомненно пригодишься, Сент-Мэвори. Потому держи авансом: моча единорога — не только сырье для отличной люминисцентной краски на эльфийских вечеринках, но и ключевой ингредиент топлива для гиперпрыжков между мирами. Чем, ты думаешь, мы питали телепорт между туземьем и вашей Террой? Атомными батарейками? Хэлл на тот момент еще не родился, чтоб изобрести их. Как бы тебя ни привлекала идея Великого Переселения велением голой могущественной мысли, леди Эллин тоже вынуждена пользоваться рабочей силой и ресурсами. А поручение — потом? Но спрашивать уже некого. И чего я взъелся на единорожью мочу, если она всё равно состоит из молний или радуги? И если я сам замешиваю в чай за ленчем пчелиную рвоту, например. Всем бы такую рвоту и мочу. — Дэз, — позвал я, ни на что не надеясь, — страшный хозяин дома вправил мне мозги. Вернись, пожалуйста. И колбу короля Вильи неси.