Могильная Мразь

«Ты раскроил меня надвое»

Зачем ты раскроил меня надвое?

Зубчики молнии, гладкие, (оранжевые) пластмассовые, восхитительно вминали кожу на пальцах, сродни ощущению первого тактильного опыта, как в пору младенчества, когда, познавая мир, я с удовольствием щупал округлую морскую гальку. Сейчас я словно делал это заново, и с тем же наслаждением. Я водил, и водил, и водил по шву и «молнии», туда-сюда, и бездумно, и в полузабытьи, и в безопасном коконе самоотрицания: он защищал мой рассудок от стоявшего на пороге безумия, что уже любопытно наваливалось на хлипкую дверь и агрессивно заглядывало в замочную скважину.

Почему зубцы оранжевые?

И я всё время думаю не о том.

Ты вернешься домой, второй блудный я?

Я осязал электричество гудящим в моей крови — и хотел бы добавить, что ярко, чувственно и страстно, но нет: чем-то буднично физиологичным, хоть и не полностью… унылым. Нашел свой интерес, нашел генетическую связь между непрерывным процессом переливання из крови в кровь — и лежащим между моих ног серафимом. Больше не удивлялся. Но вопросы множились, навязчивые, неотступные. Мой дрянной журнальный «профессионализм» неизлечим.

Равняется ли всесилие всеведению?

Любопытство поднялось высокой волной, с новой силой. Противное чувство, но неотъемлемое, часть моей натуры. Чисто человеческое.

Что еще ты умеешь, подпольный бог?

Что ты расскажешь мне обо мне такого, чтобы челюсть со стуком пропрыгала по полу?

Помоги мне…

Фактура чародейства. Форма принятия слабости. Боги потому и не должны спускаться к смертным, навещать Землю. Как нам жить после? Как примиряться со скудостью повседневного существования? Сухой паёк вместо обильного банкета. Я не хочу.

Раскалённые горнила, чисто условно именовавшиеся глазами серафима, изменили форму и цвет. Боюсь, я и через миллион лет и столько же попыток в перо и бумагу не смог бы это описать. Но я конечно же пытался. Это не Дэз как источник ужаса, это ужас в голове смотрящего. Когда иллюзия ускользающего контроля окончательно рассыпается. Когда отпускает эйфория первого (третьего, пятого) знакомства и узнавания, новизна тускнеет, острота приключения притупляется и всё хорошее вытесняется. А что остается? Ломка. Страх. Бог всех религий — зло и отомщение, мелочный, погрязший в страстях и страстишках, обидчивый интриган, словом… разве не следует его хотя бы опасаться? Глаза серафима нежны, мрачны и радиоактивны. В глаза серафима я тянулся непослушными и довольно корявыми пальцами. Они что-то собирались мне сказать — и глаза, и пальцы. Я очнулся на последней четверти пути. То есть… я ведь не ручаюсь. Я был загипнотизирован снаружи или сам изнутри привел себя в дикий пьянящий экстаз. Глазам серафима нашлась если не картинка, то подходящая характеристика. Они дирижировали ситуацией. Нащупали во мне ген озверелости и мягко нажали, включая. Они влезли и прикоснулись ко мне раньше, чем я — к ним. Я всё ещё тянулся, не понимая, кто на ком стоит, что есть внутри, а что снаружи, я слышал смех, не разбирая, чей он, а глаза пристально следили, огромные, необъятные, словно я лежал в бездне зрачка, упал, летел и… разве я по-настоящему очнулся? После долгого-долгого падения. Но теперь я хотя бы назвал цвет. Ярко зажарено оранжевый. И два солнечных диска заглядывали ко мне в темницу через дыру в латаной крыше. Остановись, прошу, достаточно. Моему нетрезвому рассудку грозит печальный конец. Глаза серафима в четвертый — в последний — раз изменили форму и цвет. И я отдернул от них жадно растопыренные пальцы. — Повязанный с землей, — задумчиво пробасил Дэз. — Я? — Ты. Это хорошо. Ты крепкий. Подходящий. Демон потому тебя выбрал. — Я наслышан. Но я не хочу быть его забавкой, его экспериментом или… что там у вас заведено? — Хочешь. Ну ведь хочешь же? Все хотят. А ты избран.

Что плохого-то?

Или сопротивление — из принципа?

Я подергал «молнию», ища поддержки у отсутствующей половины себя. — А можно хотя бы изредка выключать предельную честность? Не озвучивать ваши истинные намерения? Зато мне понятно, почему жалких рабов принято ослеплять, обманывать, держать до конца в неведении, в приятных фантазиях. Нет, бог не всеведущ. Он сотворяет тайны, а затем исследует их. Его первоначальное искусство превратилось в ремесло изгнания неудовлетворенности и недосказанности. Он бессилен воплотить свою собственную чудесную финальную фантазию. Иначе она не получится финалом. Я ощущаю новую боль, боль немощи. Что это такое? Ты делишься со мной сокровенным, когда я только что попросил ограничить доступ, отказался знать, отказался участвовать? — Демон выбрал тебя за устойчивость и категоричный подход. За протест силе. За потенциал к превращению. За гибридную кровь. За отличную тощую задницу. За… хм, дотошный характер. А еще тебя легко программировать на цель. Он воспользуется всем перечисленным, если уже не воспользовался. Но я здесь с тобой не поэтому. — А почему? — Я вырвал тебя из его ледяных лап, помнишь? — Сложно забыть. Так почему? — Я решил, что в эту игру можно поиграть вдвоем. Только я привык выбирать третий путь. Ты не пойдешь против киллера, но и не пойдешь с ним. Тебе интересно? Мне был интересен любой чих серафима. — Я пешка? Двойной агент? Тройной? Октавиус меня как-то подряжал в шпионы, правда, со средне-паршивым успехом. — Октавиус перепутал осторожную игру с очевидным тактическим провалом. — В твою осторожность никто не поверит. — У меня репутация спонтанного сумасброда. И она служит мне верную службу. — Я не поверю, что ты опытный интриган, Дэз! — И не надо! За меня поинтриганит действительно опытный младший диез. — Кто? — Ну, «брат». Не «брат». Ближайшее по духу слово. Мне кажется, ты скоро поймешь. Я понял уже в течение минуты. Бог обладал всеведением, но очень специфичным. Бог ничего буквально не контролировал — не в привычном смысле тотального удержания в ежовых рукавицах. У бога всё мистически шло по плану. Интриги были вписаны затейливыми узорами под и над убийствами и ночными вечеринками, переходящими в дневные оргии. Каждый элемент картины сиял, истекал кровью или сочился спермой на своем выверенном и непреложном месте. Система находилась в идеальном равновесии. Я занимал там достойное (центральное) место. Удивительнее всего, что каждый имел в картине центральное место. А диез — это мессир Асмодей. Он, как и полагается диезу, повышал тональность основных нот. У меня давно уж пересохло горло. Захлестнула непреодолимая жажда и… — Дэз? Дэз понимал с опережением. Язык заново синтезированного Бэла преодолял неутолимость жажды и похоти, устремляясь в моё горло и как будто глубже. В довесок я ощутил сумасшедший голод. Что за чёрт? Но я уже задохнулся и подавился в желании сожрать беззащитно голую и прижатую ко мне плоть. А потом — снова! — тот смех. Наконец в сопровождении голоса: — Не надо никого есть. Достаточно сглотнуть и отсосать. Поменяешь очередность действий. Но, мессир! Дэз не кончает! — Этот — кончает, как порнограф. Этот — аллотропическая модификация серафима, к которой холодную граблю приложил я. Наслаждайся, пока хозяин миров вышел за хотдогами, и шеренга его танцующих планет тоже деликатно смотрит в сторону. Он. Плыл гордым внуком Горгоны по полотну неба, нежно страшно усмехаясь. Паучьи руки ненасытности и власти держали моё естество, пока мой рот наполняла влага, всякая, разная, незачем уточнять… хотя я уже почти разучился краснеть. И член Бэла — значительно уступает члену Сайфера. Но только в общих метрических параметрах. Размах в плену у удовольствия сложно сосчитать. Я захлебнулся в собственных эгоистично расправляющихся ощущениях, бабочки шумно захлопали крыльями, мириады их, массовое рождение и исход. Плоть, маниакально пожравшая плоть, всегда… такая. И всё ей мало. Мне. Нам. Головокружительный переворот, ноги, застрявшие в петле, предназначенной для шеи, и вот уже жрут меня, вгрызаясь, проникая в точечные раны, слизывая с крыльев моих новорожденных насекомых горькую комковатую пыльцу. Фу. Я не пойму, отчего затошнило, но я болен, потому что мне всё нравится, опять всё слишком хорошо, как в сладостном кошмаре, я горю, нет, я сгорел в приступе ужасной болезни, но ни секунды удовольствия не потерял, не пропустил, каждая — на месте. И шальные сине-зеленые глаза «дикого кота» тому подтверждение. — Спасибо, — не разбираю, чей обессиленный голос. Наверное, мой. Я грязный, максимально неаппетитно заляпанный, это несправедливо и бессовестно, потому что синтетический Бальтазар, покрытый условно всем тем же самым — почему-то красивый и естественный, квинтэссенция порока и соблазна. Убейте меня. — Угомонись, ты такой же прекрасный и порнографически эстетичный, — заметил демон-темптер, возвращаясь с неба, то есть слезая с потолка, и снимая… ну, вот то снимая незаметно с головы, что роднило его с Медузой Горгоной. Снова леденящий терпимо, в пределах земной нормы. Как узнал? Он набросил на нас синее бархатное покрывало. Шестипалая рука при этом как бы невзначай тронула мои торчащие в полном беспорядке волосы, на долю секунды! — но я почувствовал, как соответствующие вихры покрываются тонким ломким инеем. — Братец? — Бэйби первогрех¹? — машинально среагировал серафим. — Лучше тогда уж епископ. Помощь разовая, не стоит благодарности, дальше сами, меня тут никогда не было. И, Мэйв, близнецы вообще не в курсе, что я так умею. Ясно? Яснее некуда. Детишки лорда хранят тайны от лорда, а лорд — от детишек. Я прополз по телу Дэза поближе к лицу Дэза и понял больше, чем намеревался. Этот секс, эта роскошь — отнюдь не для меня были устроены. Для него. Но серафим всерьез оробел, опасался выдать себя, тоже сказав пресловутое «спасибо». Нельзя. Ни вслух, ни мысленно. Я соображал дальше. Попутно влез пальцами в высыхающую сперму на его груди и плечах. Славно мы… порезвились. Серафим перехватил мой всегдашний жадный вопрошающий взгляд. Я проклятый папарацци, до всего мне есть дело. — Здесь — предел твоего «могу»? Дэз покачал головой. Скажет? Нет, но мне пришлось догадаться. Молниеносная «эврика», и он стопроцентно помогал ей найти меня и влиться ровно, встать в мою голову лицом, а не задом. — Здесь — предел твоего мира? Он натягивается, угрожая лопнуть, и чтобы не повредить его… ты… ты обещал себе, что не переполнишь его. Не перегрузишь смыслом. Поцелуй. Чёрт, Дэз, не надо, я же всего лишь животное, вечно тихое, вечно недокормленное — и недотраханное! А возбуждение, которое ты даришь — выше любых смертных сил и моей скромной ответственности. Поцелуй. От моего рта расходились ручейки огня, тепловыми ударами в череп, и ничего более страшного не произошло, но накатила тяжелая сонливость. — Я прикорну тут, можно? — забормотал, растягиваясь на бескрайних степях его грудных мышц. Прямо под моим ухом расположилось сердце, бившееся медленно и величественно, сердце бога, сердце титана. По-моему… оно лежало там молча. А забилось — из чистой вежливости, чтоб не вгонять меня еще сильнее в ужас и иррациональность. — Полчасика можно, — согласился Дэз. Пригладил мою шевелюру. Слипающимися глазами я заметил голубоватые капли, которые он стряхнул, когда убрал руку. Тот самый иней? Но мне могло померещиться спросонья… что этот размороженный лёд двинулся прочь из комнаты, возможно, в поисках хозяина и для воссоединения с ним.

* * *

Мне снилось

Мы здесь живём вторые-третьи жизни, верно? Пора искать здесь радость и довольство, потому что отдых мне не светит Почему не найти тут Кси, не овладеть им, успеть к финишу раньше соперников? Как будет выглядеть бытие, в котором я перехитрил самого бога и начертанные им судьбы? Отнял драгоценную игрушку у демонов и титанов

Мне снился кровавый апокалипсис Я стоял на горе из черепов, и костная пыль летала вместо пепла, вместо воздуха, до горизонта всё было черным-черно, а черепа светились. И пыль светилась. От радиации. Я был клоном самого себя, в искусственном теле андроида — хорошем гибридном хромотанталовом теле с минимальным вкраплением органики, устойчивом к отсутствию солнца, воды и плотной атмосферы. И Ксавьер, который стоял рядом, был клоном. Мы оба давно умерли. Страшно представить, как давно. Я что-то чувствовал — исключительно благодаря вкраплению органики. А Ксавьер ничего не чувствовал. При жизни слишком немощный и болезненный, он не имел шансов сохранить хоть крошку своего живого биологического материала. Потому его тело и мозг полностью заменили металл и позитроника. Я любил его. Он — молчал безответно. Этот мир вовсе необязательно погубил его компьютерный гений, но я опять не мог получить то единственное, чего так яростно жаждал. Наши довольно качественно сделанные тела не приспосабливали для занятий сексом, зачем? Глупая лишняя роскошь. И это значило, что проснувшись, я имел больше шансов стащить с него штаны и поиметь что-нибудь запретное, чем тут. Что за ирония! Даже во сне он недосягаем! Даже с богом потрахаться легче! Даже с Ангелом! Я загреб с земли горсть черепов, как взбесившийся экскаватор, смял в хромовом кулаке, слушая, насколько страшно и сухо трещит. Оглушил себя этим звуком. Оглушил его своим криком. Надо же, от голосовых связок что-то осталось, что-то моё…

Проснись Ты кричишь наяву

Ноги затекли, на спине ощущался свежий пот и старые пятна… всё еще те пятна. Под левым ухом по-прежнему неторопливо билось сердце размера XXXL, приятно, что оно никуда не делось. — А ты тоже спал, Дэз? Я разбудил тебя воплем? — Не переживай, бэйб. — А тебе в принципе нужно спать? Таким, как ты? — Как я? Что бы ты ни думал о пропасти, разделяющих смертных и бессмертных, у нас есть кое-что общее. Пусть и не сон или еда, которые я употребляю для удовольствия. — Что? Что общее? — Я тоже был отвергнут родителями, sugar². — Разве мы не закончили копаться в прошлом? — Мы не дошли до истоков, sugar. Что там с детством, семьей? — Нет, Дэз, только не это. Что угодно делай, режь меня, пей текилу с пуза, пляши, но не трогай родителей. — Я надеялся потрогать только тебя, бэйб, — в честной растерянности ответил Дэз. Похоже, он встретил отпор там, где не планировал застревать надолго. — И можно спросить, а где завязан узелок проблемы? В тебе или всё-таки вовне? В семье? Прелестный уголок воспоминаний. Забиваясь в него, я сам принимаю форму неправильного треугольника. И лучше не шевелиться: при попытке повернуться — больно ушибусь, весь переломаюсь. Я замер, позволяя многоугольным зрачкам серафима трансформироваться дальше. И перехватить контроль над моим дыханием. Я вжался в дурацкий угол, испаряясь, уменьшаясь, вот уже не шесть футов и четыре дюйма, а просто шесть, пять с половиной, четыре с лишним… и останавливаемся на четырех футах ровно. Мне шесть-семь лет, точнее не помню. Специально изо всех сил забывал тот злосчастный день, в который Ксавьер потерял отца.

* * *

Мои родители ссорились. Прозаично орали друг на друга на пороге хижины, распаляясь от реплики к реплике как дрова, облитые напалмом. Джози называла Мэйсона трусом, беспозвоночным червём, требовала, чтобы он немедленно ушел и не возвращался, и в то же время трясла его за грудки, не отпуская, не давая никуда уйти. Мэйсон часто прочищал горло, оно хрипло от криков, но он не сдавался и старательно вопил в ответ, что Джози — тупая слафа³, не заботится о ребенке, что клану плевать на нее потому, что она первая отвернулась от клана, война на грани проигрыша, мы — на грани вымирания, а ее заботит лишь, кем бы заполнить ненасытное чрево. Правда, Мэйсон употребил куда более грязную формулировку. И затем умолк, спохватился, что я сижу неподалеку в траве с разноцветной морской галькой и всё слышу. Джози ушла в хижину (наверняка хотела броситься фурией и хлопнуть дверью, но дверей у нас не имелось, только соломенные ширмы, чтобы закрывать вход днем, а ночью мы охотились) и злобно грохотала там посудной утварью, а Мэйсон подхватил меня и понес к родичам. К сестре своей двоюродной. К Тисс. Тисс вернулась из пещер, где прятались остатки клана, прятались три дня, пока Мертвители сжигали деревню, резали и убивали всех, кто не успел сбежать и спастись. Мы прошли через ужасающее пепелище: я помню отчетливо этот запах, жирной золы пополам с кровью и дымящимся углем. Тисс уже лихо собрала немногие уцелевшие пожитки и направлялась в глубокую часть леса, строить новое убежище для себя и Кси, и третьего нерожденного члена семьи — но тогда я не знал, что она беременна, и никто, кроме нее самой, и насколько диковинным будет для нее бремя. Я понятия не имею, почему трагедия не отпечаталась для меня во всю ширь ужаса и боли утраты. То есть, наверное, знаю. У меня не было семьи в нормальном смысле слова — сплоченной, верной и любящей семьи. Когда Мэйсон поставил меня на землю и я сумел дотянуться загребущими руками до худющего кузена, он не плакал. Уже — не плакал. Я обнимал его, но будто обнимал тонкий чуть теплый камень. Вся жизнь из него, может, и не ушла, но точно замерла на полдороги. Слишком серьезный и слишком взрослый, Ксавьер, напоминаю, не достигнув четырехлетнего возраста, просто пугал… этими недетскими реакциями. Я не смел спрашивать — и до сих пор не смею — что за отношения складывались у него с отцом. Ну, он по крайней мере всегда звал его отцом. Мой, как видишь, в этой истории только под своим именем фигурирует. Как и мать. С немого разрешения Тисс я присоединился к их угрюмой компании. Помогал строить новую хижину, таскал бревна и ветки, солому и глину, вбивал в песок свои первые сваи. Ксавьер пытался помогать в меру сил, но сил физических у него как раз и не хватало. Я аккуратно прогонял его лежать где-нибудь в тени и не отсвечивать. Приходил потом, намаявшись, падал рядом в траву, ел, уговаривая его тоже поесть, и конечно стремился обнимать и всячески прикасаться. В том возрасте мои горячечные ласки и поцелуи в макушку и лоб классифицировались довольно-таки невинно, а он, глубоко травмированный смертью Максимилиана, вряд ли их вообще помнит. Но я обожал его как безумный уже тогда. Он казался нестерпимо красивым: прозрачно-бледный, волосы чуть темнее той соломы для строительства хижины, тоненькие руки и такие же ноги, а одежда висела на нем нестерпимее нестерпимого. Понять, насколько сильно Ксавьер переживает, я мог, когда он спал. Во сне он плакал часто, почти всегда, то есть каждый чертов день. А я промокал его лицо к вечернему пробуждению, чтобы он не смущался. Мы недолго так спали вместе: мамаша Тисс прогнала меня, когда начала округляться. Вообще-то она должна была отложить яйцо, или яйца, и греть свою кладку, как полагается удавам, хоть белым, хоть черным. Но этого почему-то не произошло. Она забеременела подобно человечьим женщинам. Сейчас я понимаю, что меня отослали обратно к Роккам, чтобы не делать свидетелем очередной аномалии и «позора».

* * *

— Мне очень жаль, что она так поступила, пусть и из соображений моей же безопасности и репутации в будущем. Бука Ксавьер был не единственным светлым пятном моего так называемого детства, ведь я нашел потом в родном клане друга, с которым вступил в более чем близкие отношения. Подружился с семьей тетки Аделаиды, даже называл ее и ее покойного мужа Родерика мамой и папой, подружился со сводной сестрицей и так далее… Мне совершенно необходимо было найти шею серафима, уткнуться в неё носом и глубоко вздохнуть ртом. Мы дважды приняли душ, Дэз возлежал на моей кровати отмытым расслабленным сокровищем исконно дьявольского размера⁴, одно удовольствие прилипать, несмело сжимать и чуть смелее целовать, когда он — он, настоящий. Я всё еще привыкаю, что он выбрал меня в пожизненные коллеги и напарники, так просто, как выбирают пузатый бокал для «Бакарди» из бара. Бутылка «Бакарди» (в числе прочего разномастного алкоголя) с недавних пор бессменно дежурила на моем ночном столике, полупустая. И я не замечал, чтоб она пустела до конца, сколько из нее ни пей. — Но Кси оставался тайным центром моей вселенной. Я постоянно думал о нём, и почти никогда — о Джози с Мэйсоном. И ссору биологических родителей в день смерти Максимилиана я запомнил потому, что Мэйсон не погиб с отрядом воинов Санктери. Дезертировал в лагерь к Роккам, прикрывшись… ну, мной. Имел ли он на это моральное право? Я сознательно отказался об этом думать, я не желаю его судить и осуждать. Пусть Большой Предок решает, что к чему, что правильно, где правильно. А после великого переселения сюда, когда я неохотно согласился жить в одном доме с Джози (всё лучше, чем приют для сирот), она не сделала ничего, чтобы сблизиться со мной. Пропадала на свиданиях, спала со всеми подряд как будто, кто соглашался. Я… если честно, я не хочу быть как она. Я боюсь быть как она! Заполнять беспорядочным сексом отчаянную сосущую пустоту внутри. Пустоту без любви. — У тебя есть я, — меланхолично протянул серафим, нарушив вековое молчание. — Удачно подрядился заполнять твои пустоты, преимущественно без секса. Мы можем заняться чем угодно, sugar. Любой каприз, любая инициатива. Кивнул с готовностью. Лег боком и положил на необъятные грудные просторы Дэза одну руку. Пока никакой занятости. Нулевая инициатива. Чистое наслаждение присутствием бога во плоти. Ладно, не чистое, чуть разбавленное. Пошевелил рукой. Погладил монументальную грудную мышцу, левую major pectoralis: он потихоньку учит меня их медицинским названиям на себе как на лучшем в мире анатомическом атласе. «Живой» бог, непрерывно изменяющийся, вошедший в реальный мир — согласен, тупо, заело сломанной пластинкой. Но ничего лучше не придумывалось в сравнение, при попытке оторваться от вечно жадного созерцания плоти. А я кто? Его друг-наперсник? У богов бывают смертные друзья? Еще и такие… Идиотское ощущение внутренней искалеченности, когда понятия не имеешь, где конкретно ее искать, куда смотреть и как исправлять. Выпрямлять. Это не сломанную бедренную кость соединять и сращивать. Но, может, серафим как раз знает? Владеет премудростью невидимой хирургии больного томящегося духа. Я не спрошу, а он не расскажет. Иначе божественная магия не сработает, однажды, где-то и когда-то, для нас обоих. — Узелок плотно набит снаружи, — произнес он вдруг. Звучал удовлетворенно. Значит, для меня еще есть надежда? И мне тут же захотелось сбежать с ним из дома. Побежать на океанский берег и сделать миллиард случайных фотографий.