Могильная Мразь

| Part 1 — Solitary one |

Даже ежам известно, что в «Вампирелле» мало платят. За каждый зубами вырванный снимок — по одному-два доллара. Иногда, если тема горящая, а я уложился в срок раньше других наемников — то по пять долларов. Но что это за деньги? Некоторые фотографии приходится добывать, буквально балансируя на ниточке над пропастью. Этого никто не ценит. Это мало кто вообще может представить. И это никого не касается. Однажды я по неопытности пробовал жаловаться заместителю редактора. Тот воззрился на меня, как удивленный тюлень, и произнес коронное: «Не хочешь? Сынок, никто тебя не заставляет. Знаешь, сколько еще говно-фотографов придет на твое место? Бросай это дело. В департаменте логистики не хватает брокеров, пойдешь туда? Курсы таможенные через дверь от отдела корректоров. Я тебя запишу, согласен?» Я услышал это. Нет, правда, это проняло меня до печенок. И я остался. Понял, что должен поступить иначе. Подстроиться под ситуацию и найти себе вторую работу. Задачка не из легких, учитывая, в каких секретных условиях мы все живем тут на Земле. То есть уходить на сторону не запрещено, но существовать зажатым среди людей, забыв о морфе зверя — удовольствие маленькое. Так что я остался не только в редакции, но и в громаде небоскреба, и принялся подыскивать что-нибудь, хотя бы минимально связанное с фотографией. И таки нашел. Перспектива не блистала ни золотом, ни алмазами. Но кое-какие гроши обещала. А мне со своей неизбалованностью и неискушенностью и вовсе показалось, что я нашел ключ от богатого винного погребка. Сравнение с погребом не случайно: я ушел в подполье. Если точнее — на минус второй этаж Хайер-билдинг. Что там у нас? Вы ни за что не догадаетесь... Четыре простые комнаты за бронированной дверью без табличек и окошек. Под дверью в темном коридорчике на бархатном театральном стуле спит охранник. То есть делает вид, что спит. Стоит неосторожному дурачку заблудиться и нечаянно ввалиться в этот коридорчик, как его схватят за шиворот, вежливо проверят пропуск в здание и удостоверение личности и еще вежливее выпроводят. Да, попасть в четыре комнаты невозможно. Если не прийти по рекомендации «крыши». А «крыша» у нас всего одна. Называть её не надо. Рекомендацию я получил как родственник. Мафия в деле — вот как это называется. Я заявился к своему кузену на серверный этаж и попросил замолвить словечко — словечко замолвили, письмо написали, красивый восковой штамп с вензелями приклеили и отпустили с Богом. Охранник недоверчиво похрюкал на мои бумаги, но придраться не смог и открыл. Итак, я внутри... четыре заветные комнаты. Я осмелился заглянуть. Мелькнули стены в атласных драпировках, вышитые подушки, скомканные одеяла, кровати и кушетки, томные вздохи... под щелчки операторских камер и короткие окрики режиссера. Это что, самопальная порно-студия?! Почти... «Закрытый клуб эксгибиционистов», — так сказал мой кузен. А я не поверил. Признаться, довольно редкое извращение среди Изменчивых. По статистике — 0,7 детей с дефектным геном на тысячу новорожденных. Но о чем только не врет статистика. Здесь была вероятность найти любого сотрудника корпорации, даже собственную мать. Меня внутренне передернуло, и я прекратил топтаться и размышлять о глупостях. Нашел смотрителя заведения и запросил свою должностную инструкцию. Ожидал получить по голове увесистым томиком прав и свобод, а стал обладателем всего одного паршивого листочка А4. Пять абзацев некрупным кеглем, да и те не разобрать в темноте. Угадав моё смятение, смотритель куда-то любезно свалил, а я спрятался в его закуток с маслянисто-желтой настольной лампой и принялся знакомиться с тамошними порядками и своими новыми обязанностями. Члены клуба имели особые отметки несмываемой краской на внешней стороне бедра. Заметить их было невероятно трудно, так как в обычной обстановке данный участок тела скрыт нижним бельем. Здесь же все были друг с другом откровенны. И основательно оголены. Но проехали этот пункт, дальше... Члены клуба имели право на анонимность. До конца членства сохранять инкогнито, скрывать свои лица и имена. Это право распространялось на обслуживающий персонал. Это мне понравилось. Дальше. Члены клуба имели право всячески самовыражаться на территории клуба с использованием любых средств, за исключением холодного и огнестрельного оружия, прямо угрожавшего жизни. Ну, значит, плетки, горячий воск, групповой секс и колеса разрешены. Я в восхищении. Дальше, дальше! Членам клуба запрещалось водить сюда своих супругов или родичей, если они изначально не являлись эксгибиционистами и не были приняты в клуб на общих основаниях. В случае фатальной встречи родственников им запрещалось выражать негативные чувства по этому поводу, а также выяснять отношения на территории клуба. Резонно. И последний пункт... Членам клуба запрещалось разглашать информацию об особенностях внутреннего распорядка клуба, размещать связанные с этим данные в СМИ и Интернете, будь то личные страницы, анкетные данные, статьи или художественная литература, а также сообщать что-либо устно или письменно под давлением правоохранительных органов. Данный пункт о неразглашении в полной мере касается и обслуживающего персонала. То есть меня. Вполне законно и справедливо... если они платят мне тут за секретность бабло. Я поставил дату и подпись в соответствующих полях и вернул инструкцию смотрителю. Кстати, он не прятался под маской, но его лицо было настолько тусклым и невыразительным, что, клянусь, встреть я его на улице через пять минут после беседы — не узнал бы. — Когда я могу приступать, сэр? — Прямо сейчас. Комната №3. Берите маску, — он протянул мне охапку, я выбрал наугад. Морда рождественского зомби. Круто. — С оборудованием знакомы? С оборудованием я был на «ты». Хорошая профессиональная «зеркалка», набор из десяти разнокалиберных объективов, штативы, внешние вспышки, фильтры, рамки и тряпочки, и, конечно, ноутбук с необходимым софтом. Одних конвертеров штук тридцать. И скромно подписанная база уже сделанных снимков. Я решил, что просмотрю их на досуге. А пока... пришел первый «клиент». Он разделся за почти невидимой ширмой, пока я пускал слюни на новенький фотоаппарат, и вышел в тусклый кружок света уже голый. Мужчина... как назло в моем вкусе. Высокий, худощавый, жутко аппетитный брюнет. Вместо маски на лице — макияж смерти. Ну... череп. Боди-арт, точнее, фэйс-арт. Умело и артистично, снимаю шляпу. Родная мама бы его не узнала, если только по родинкам на причинном месте идентифицировала бы. Я подавил смех, пробравший меня так некстати, и взялся за настройки съемки. Нужно ли было разговаривать? Не знаю, в инструкции об этом ни строчки. Он выручил меня, заговорив первым: — Новичок? — Угу, — я проглотил язык от нечаянного смущения. — Не волнуйся, тебе повезло. Я смирная «модель». Я промычал еще раз согласие. Язык окончательно очутился в жопе. Но в том, что мне повезло, я не сомневался. У него были чудесные естественные движения, невымученные улыбки и ненасытное желание позировать. Почитаю об эксгибиционистах побольше на досуге, все на досуге... Я щелкал его во всевозможных ракурсах, позабыв зафиксировать настройки и снять крышечку с объектива. Он сам снял эту крышечку зубами. Смеялся надо мной, но без ехидства. Мы принялись заново, я добавил света и уменьшил выдержку. Светло-золотистый тон его кожи хорошо сочетался с багряным фильтром. И если бы не устрашающая маска, оскал нарисованных костей... Мне хотелось попросить его завести руки за спину и замереть так, хоть на минуточку. Я не мог им налюбоваться, сладким и бесстыдным. Но повторюсь: язык мой был глубоко в неговорящей жопе, да там и остался до конца съемочного вечера. Однако было безумно интересно. Столько новых открытий. Нащелкав около ста снимков на фоне «домашней занавески», я обнаружил, что стенные драпировки покрыты сверху гибким интерактивным панно наподобие теликов последнего поколения, только оно тоньше и с меньшим сопротивлением на деформацию... ну вроде нашего бокового экрана¹. И на нём можно менять заставки! И они двигаются! Я снял свою модель по колено в воде в обществе пингвинов и таявшего ледника и только потом обругал себя за невнимательность. Потом я обнаружил встроенные в пол динамики и склад музыкальных CD. После — что кушетка трансформируется в стол, шкаф и пуфики. Еще позже — раритетный пленочный фотоаппарат, чулан и ванночку для проявления. И гвоздем программы стал холодильник, замаскированный под окно. «Клиент» непринужденно достал оттуда бутылочку минералки, бросил в меня, почти сгоревшего на позорном дебюте, а сам повертел в руках длинный спелый банан. Почистил его, жадно откусил... о боже, нет. Надо отвернуться, как-то отвлечься. Заговорить, что ли? Чудом, через силу. — Завтра придет другой? — Нет. В это время суток комнату №3 занимаю я. Если тебя поставили в вечерний график, то ты будешь моим постоянным фотографом. — Вот как... — мне что-то нехорошо стало. Я прижал холодную бутылку ко лбу. — Я могу тебя как-то называть? Псевдоним, второе имя или опознавательный номер? — С номером ты почти угадал. Меня зовут 9К. Девять Кельвинов — приблизительно такая температура по данным нашей разведки царит в космосе. Зябко, да... а мне понравилось. Я еще в школе решил, что это будет моя кличка, — он подошел ко мне сзади. Довольно близко, непозволительно близко. Боясь непоправимого, я резко развернулся и врезал ему минералкой в нос. — Мать твою... — он схватился за переносицу, расхохотавшись. — А ты крутой типчик, палец в рот не клади. — Я просто неуклюжий лось. Извини. Сильно огрел? — Жить буду. Тебя-то как величать? — Мэ... Мразь. Зови меня Могильной Мразью², — я чуть не проговорился с настоящим именем и сочинил этот стыд на ходу. Теперь из-за своей оплошности останусь в анналах истории как мразь. Очень подходящее имя для криворукого болвана. — Не подскажешь, когда у вас тут оплата труда? — Сейчас скинешь фоточки, вот кабель. Я их себе пока в профиль сохраню, а ты иди к Папке. — К кому-кому?! — К смотрителю, — он снова захохотал. — У нас тут как в борделе... то есть в церкви. Свой Папа, свои кардиналы. А ты вроде нового помазанника. Скоро привыкнешь, освоишься. Иди, не бойся. И я пошел. Нашел Папу на прежнем месте, в закутке с настольной лампой. Он читал толстую книжку с множеством закладок. Как выяснилось тотчас же: закладками служили банкноты достоинством в двадцать, пятьдесят и сто долларов. Заикаясь, я отчитался ему о работе с 9К. Папа выслушал без единого комментария и ни разу не переменил свою тусклую гримасу. Вытащил две закладки, вручил мне и спровадил. Сто двадцать баксов. Сто двадцать баксов! За один вечер с дорогой японской техникой и умопомрачительным мужиком, которого я в следующий раз узнаю не в лицо, а по гениталиям. Не представляю, кого мне благодарить за этот трэш, но одним «спасибо» точно не отделаться. Я вернулся в комнату №3 и понял, что благодарность придется попридержать. Ну или отправить по знакомому маршруту в задний проход. Никому она не нужна. Девять Кельвинов ушел. Но хоть не совсем бесследно исчез. На треноге, прижатая двенадцатимиллиметровым объективом, осталась записка твердым размашистым почерком: «Завтра, в то же время. Не опаздывай. 9К»