Безмолвный(Speechless)

Следующие пару часов вы с Джоном проводите за проверкой его не слишком уверенных познаний в языке жестов. Пусть даже для новичка его словарь весьма хорош, учиться бегло жестикулировать ему придется еще очень и очень долго. Он знает самые базовые понятия – местоимения, предлоги, немного разрозненных глаголов и существительных, может задать простейший вопрос, но этого совершенно недостаточно для нормального содержательного разговора. Чтобы Джон тебя хоть как-то понимал, приходится использовать самые простые жесты, составляя из них максимально доступные предложения; для него это – практика, для тебя же, как «носителя языка»… Мягко говоря, нудятина. Впрочем, он очень старательный ученик, с этим не поспоришь. Так же, как и Бро, он намного лучше понимает твои жесты, чем делает их сам; у него хорошо выходит повторять твои движения, но он моментально забывает только что изученное, восхищенный новым материалом. Это начинает заебывать уже через полчаса, и ты как никогда жалеешь о том, что не можешь обматерить его или хотя бы просто накричать вслух, чтобы вбить хоть что-нибудь в эту тупую взъерошенную башку. Тебе остается только мысленно рвать на себе волосы от бессилия и старательно давить постоянные позывы придушить этого придурка. Через некоторое время, когда твои запасы иронии почти подходят к концу, очень кстати появляется Бро с двумя тарелками огненно-горячих макарон; несмотря на весь энтузиазм Джона, ты объявляешь перерыв и вцепляешься в свою порцию, как в спасательный круг. Даже с набитым ртом Джон не перестает говорить о всякой фигне; ты изредка киваешь, чтобы сделать вид, что слушаешь, но на самом деле просто игнорируешь его болтовню и наслаждаешься едой. Через некоторое время вы продолжаете урок, и ты заставляешь Джона четыре раза повторить весь алфавит от начала до конца. Потом – от конца до начала. Потом ты сам показываешь ему буквы, чтобы он назвал их вслух. Джон явно наслаждается каждой минутой этого странного занятия, но ты сам не слишком уверен в своих чувствах насчет всей ситуации. Тебе не слишком-то весело, смешно или интересно, но когда в пять часов вечера Джон с сожалением объявляет, что ему пора уходить, ожидаемое облегчение не приходит. Когда он уходит, комнату накрывает тишина. Если прислушаться, можно уловить отголосок телевизора Бро из гостиной, но кроме этого далекого шума, не слышно ни единого звука. Тебе казалось, что эта тишина будет благословенной – но всего через несколько минут радость одиночества проходит, оставляя страх перед внезапно показавшейся неправильной пустотой комнаты. Неужели так было всегда, и ты просто этого не замечал, поглощенный собственным внутренним миром? Тебе хочется верить, что это не так, но ты уже ни в чем не можешь быть уверен. Ночь проходит в панических раздумьях и метаниях; тонкий, смешной, но обещающий стать прекрасным тенором голос никак не выходит из головы. Неуклюжий, болтливый и местами раздражающий настолько, что хочется придушить его подушкой и выкинуть труп в окно – но этот мальчишка по какой-то только ему ведомой странной причине потянулся к тебе. Он пытается найти общий язык. Пытается сделать твою жизнь чуть более приятной так, как умеет. Пытается говорить на твоем языке. Пытается общаться с тобой, как с равным; как с совершенно нормальным человеком. Тебе даже немного интересно, на сколько его хватит. Наверное, он быстро устанет от такого тягостного общества: дети вашего возраста редко увлекаются чем-то надолго, особенно если это что-то требует такого напряжения ума и тела, как изучение языка жестов. Очевидный логический вывод горчит на языке, и ты не можешь найти этому причину. Тишина превращается в душную давящую повязку на ушах, и ты поспешно спускаешься вниз, чтобы залезть на футон и, дрожа, свернуться калачиком в родных руках брата. Он обеспокоенно спрашивает, что случилось; если что, можешь рассказать; ну и хрен с тобой, спи давай. За это ты его и любишь – он всегда знает, когда надо отступить и позволить тебе разобраться самому. Пару дней спустя Джон появляется у дверей квартиры – к твоему немалому удивлению и тут же стыдливо подавленной радости. Он приветствует тебя жестами, и даже ухитряется показать почти все так, как нужно; когда ты несколькими скупыми движениями сообщаешь ему это, он буквально взрывается от счастья. На секунду тебе кажется, что он сейчас действительно взорвется – ореол радостного возбуждения вокруг него буквально можно потрогать руками, а его веселым воплям будто подпевают ангелы. - Я все это время тренировался! – хвастается он, просачиваясь в квартиру мимо тебя и с интересом разглядывая Коляна, удобно пристроившегося на колонке: - Папа мне еще несколько книжек купил, но я пока еще их не просмотрел. Одним движением он поворачивается на каблуках и заглядывает тебе в лицо с энтузиазмом голодного щенка: - Не стоит ведь много сразу знаний хапать, наверное? Я же тогда вообще ничего не запомню, и тебя понимать не смогу! Тебе придется по буквам раскладывать каждое слово, или вообще записывать… О, а давай… Ты вдруг невероятно отчетливо понимаешь, что именно в его поведении пугает тебя до усрачки. Договорить следующее слово Джон не успевает: ты захлопываешь ему рот ладонью, которую он от неожиданности случайно прикусывает, и губами очень отчетливо произносишь «заткнись». В его глазах появляется что-то похожее на понимание, а затем он виновато кивает, шевеля губами под твоими пальцами в беззвучном «прости». Осторожно и медленно ты убираешь ладонь, готовый моментально вернуть ее на место, если он снова переборщит с болтовней; однако урок усвоен, и Джон молча взбирается по лестнице вверх, скрываясь в твоей комнате. Удивительным образом эта покорность греет душу. Бро провожает тебя взглядом все время, пока ты пробираешься через захламленную гостиную. Обычно ты можешь сказать, о чем он думает – годы чтения мыслей сквозь непроницаемую броню крутизны не прошли даром, - но сейчас его лицо абсолютно непроницаемо, и это нервирует. Добравшись до своей комнаты, ты закрываешь дверь на защелку и несколько раз проверяешь ее, прежде чем начать занятие. В прошлый раз вы достаточно намучались с алфавитом, чтобы даже Джон его запомнил; теперь, наверное, можно попробовать выучить цифры. Ты не учитель и никогда им не был; наверное, Монтессори бы повесилась, увидев твои методики подачи материала, но, обучая кого-нибудь языку с нуля, нужно начинать с самых основ, ведь так? Считает Джон хорошо, и это хоть немного радует. Значит, не придется вбивать цифры в его бестолковую башку по несколько часов, и вскоре можно будет перейти к более сложным и нужным вещам. Вы учите названия окружающих предметов: ты показываешь на что-нибудь пальцем, а другой рукой исполняешь жесты. Это у Джона выходит намного хуже. У него закостенелые и неуклюжие пальцы, и несмотря на все усилия, ты не можешь оставаться спокойным, глядя, как он в пятый раз сгибает безымянный под неправильным углом. Тебе постоянно приходится поправлять его: выставлять положение большого пальца, выворачивать остальные, менять руки местами, когда он пытается повторить твой жест зеркально… На все твои красноречивые злые взгляды он только смеется и пытается еще раз, и иногда у него даже выходит правильно. Остаток дня проходит так же, как среда: жесты, жесты, еще немного жестов, какой-то перекус, который притащил Бро, снова жесты, уже знакомое уныние после ухода Джона и, уже под вечер, нервные обнимашки с братом до глубокой ночи. В последнее время ты можешь заснуть только в его присутствии. Через пару дней все повторяется. И еще через пару. Потом Джон начинает проводить каждый день вместе с тобой. Вы не говорите об этом, но ни один из вас не испытывает проблем с практически постоянным присутствием другого в своей жизни. Вскоре ты почти свыкаешься с его болтовней, и через некоторое время тебе даже начинает нравиться звук его голоса. Удивительно, но он не устает от тебя и не выказывает никаких признаков скуки; в конце концов именно это привязывает тебя к Джону крепче любых цепей. Ты даже находишь для этого оправдание: все-таки он твой единственный друг, и делить его с кем-то еще кажется абсолютно неразумным. Он – единственный человек, на которого можно положиться, единственный, кто всегда будет рядом, единственный, кто поддержит. Конечно, у тебя есть Бро, но с Джоном все по-другому. У него нет никакой необходимости любить тебя, и все-таки он остается с тобой. Он не говорит ни слова в твой тринадцатый день рождения, и так забавно пытается не издавать ни звука, что ты невольно смеешься каждый раз, когда он это делает. Весь день и большую часть ночи вы общаетесь жестами; возможно, ему немного не хватает словарного запаса, но все же вы вполне свободно разговариваете и даже перебрасываетесь простейшими шутками. Под вечер Джон признается, что не знал, что тебе подарить, и протягивает одинокий неподписанный диск. Он отказывается рассказать, что на нем записано, и отмечает только, что с этим ему очень помог отец. «Но в основном это все-таки я», поспешно добавляет он. «Папа просто помог мне с записью и сделал оболочку для диска». Диск полностью забит фортепианной музыкой в исполнении Джона. Кое-что он написал сам специально для тебя. Когда ты впервые включаешь эти записи, тебя пробивает нервный смех; смертельно обиженный Джон рвется к компьютеру, пытаясь вытащить диск, но ты удерживаешь его и неловко объясняешь свое удивление: как он ухитряется своими корявыми лапами играть такую красивую музыку? Это его немного успокаивает, но он все равно дает тебе дружеский подзатыльник. Когда он уходит, ты включаешь диск снова, и с тех пор он никогда не покидает плейлист. Вы проводите вместе все больше и больше времени – изучая уже не только и не столько язык жестов, но, скорее, погружаясь с головой в сложную науку дружбы. У тебя никогда не было друзей, и иногда ты плохо понимаешь, как надо себя вести с другими людьми; Джон помогает тебе в этом так же, как ты помогал ему учить жесты. Общение тоже похоже на жесты – нужно контролировать каждую мелочь, чтобы тебя поняли правильно. Он очень часто пытается тебя рассмешить, несмотря на все твои протесты; он оправдывается тем, что ему очень нравится твой смех. В основном его шутки смешат только его самого, но иногда у него все-таки выходит вызвать у тебя отрывочный смешок. Не менее часто Джон остается у тебя на ночь. Как правило, в такие моменты вы оба спите в обнимку на твоей кровати; как правило, нормальные тринадцатилетние мальчики так не делают. Впрочем, тебя сложно назвать нормальным, и ты используешь это как неоспоримое оправдание. У Джона подобных отговорок нет, но, кажется, ему просто все равно. Это продолжается много лет; Джон не оставляет своей привычки обниматься со всеми подряд даже в выпускном классе. - Мне нравятся твои руки, - признается он однажды ночью тебе в ухо и приподнимается на локте, чтобы увидеть, как ты будешь жестикулировать в ответ. Ты повторяешь его движения, но в такой позе нельзя делать сложные жесты, и ты не можешь ответить. - Ну, в смысле, когда ты ими разговариваешь, - уточняет Джон. Ты киваешь, закатывая глаза; естественно, ты все понял с первого раза. - Ладно, извини, - хихикает он, - Но это правда офигенно. Когда я жестикулирую, то у меня, конечно, хорошо выходит, но… бездушно, что ли? А вот, например, когда ты злишься, то у тебя руки прямо летают, движения такие резкие, и вообще можно прямо почувствовать гнев, - он все еще смотрит на тебя, но мыслями явно где-то далеко. Продолжает он не сразу: - А если ты радуешься, то они как будто под музыку двигаются. Как будто ты дирижируешь огромным таким оркестром, понимаешь, да? Логично, наверное. И даже когда ты просто грустный, это тоже видно по рукам. Ты растерянно смотришь на него снизу вверх; видимо, он замечает досаду в твоих глазах и забавно морщится: - Ну не надо сцен! Я знаю, что ты хорошо прячешь эмоции, но я и знаю тебя уже целых пять лет, Дейв Страйдер. Уж я-то могу сказать, когда ты злишься, радуешься, тебе одиноко или больно… - Джон берет твою свободную руку в свои, - И это очень красиво, Дейв, правда. Ты никогда бы в этом не признался, особенно Джону, но в этот самый момент ты очень близок к тому, чтобы расплакаться, расплакаться и спрятать лицо на его груди. Джон всегда был той каменной стеной, за которой можно спрятаться; он всегда оставался с тобой, когда никто другой даже не пытался просто поговорить. Просто какой-то соседский пацан, с которым ты столкнулся в магазине. Просто какой-то соседский пацан, который предложил тебе свой зонтик. Блин, ну вот. - Дейв? – вдруг тихо зовет Джон, - А как показать «поцелуй»? Ты осторожно высвобождаешь руку и показываешь жест – прикоснуться к уголку рта, а потом к щеке; затем делаешь вопросительный жест «зачем», как будто заранее не знаешь его ответ. Он придвигается совсем близко и мягко прикасается губами к твоим, всего на секунду; когда он возвращается на место и снова смотрит на тебя, то расплывается в самой широкой улыбке из всех, которые ты когда-либо видел. - Кажись, мне так больше нравится. Так оно во всех языках одинаково, - как ни в чем ни бывало заявляет он. Улыбка сама расползается по лицу, пока ты пытаешься сморгнуть что-то подозрительно похожее на слезы; наконец ты просто утираешь глаза ребром ладони и обнимаешь Джона, ловя его губы своими. Он весь твой. Твой друг. Твой Джон. Впервые в жизни ты близок к тому, чтобы поблагодарить всех известных тебе богов за лучший из возможных даров.