memento.

Я думаю, что тут ничего страшного: ты всего лишь дрожишь, обнимаешь себя за плечи и беззвучно молишь спасти тебя. Но никто не спасет тебя, слышишь? Ты кусаешь губы до крови: она стекает по подбородку, капает на грязно-белую простынь, пачкая еще больше. Ярко-алое на грязно-белом – отвратительный, отталкивающий контраст. Твоя кровь мелкими цветками красной сакуры расцветает на этом безобразном куске ткани. Красной сакуры не существует. Есть бледно-розовая, розовая, еще какая-то – я в них не разбираюсь и навряд ли когда-нибудь разберусь. Меня не волнует это пустое бездушное растение. Меня не волнует то, что радует всех остальных. Выцветшие голубые занавески напоминают о том, что рядом прекрасный мир, где все просыпаются по утрам, спешат за собственной смертью и лживо улыбаются. Прекрасный мир рядом – протяни только руку, пробей путь к стеклу, сломав деревяшки и решетки, - и ты уже на свободе. Однако через такое маленькое окно ты не выберешься. Если бы я выглянул в окно, то кроме придуманного мира, придуманной свободы, я бы увидел сакуру цвета твоей крови. Сгнившую, сломанную и доживающую свои последние дни. Сакуру и отвратительное темно-синее небо. Ты смотришь на меня пустыми глазами мышиного цвета и беззвучно шевелишь губами. Таких уродливых глаз я не видел ни у кого – ни «правильной» эмоции, ни одной лживой искорки, ничего. Пустота. Мне кажется, что ты смотришь на меня пустыми глазницами, в которые вставили глаза старой куклы. Настолько старой, что они превратились в одни сплошные выцветшие зрачками. - Спаси меня, - ты шевелишь пересохшими губами и часто-часто моргаешь, будто пытаясь заплакать. Ты пытаешься, но не можешь. Я тебя не смогу спасти, слышишь? - Спаси. Ты протягиваешь ко мне худые руки, и простынь соскальзывает с плеч. Бледная, синеватая кожа сплошь и поперек исчерчена где-то еще яркими полосами, а где-то бледными, уже успевшими зажить, шрамами. Черные цветы, расцветшие по всему телу, заставляют меня вздрогнуть. Ты выглядишь уродливой; ты, кажется, уже уродлива. Ты – одна из божьих ошибок. Одна из главных божьих ошибок. … Ах, да, бога же нет. Нет никого. Никого, слышишь? Мы одни; одни в темной, сырой комнате, не нужные никому, кроме себя. - Спаси меня. Не смогу, даже если бы очень хотелось. Ты обнимаешь меня, прижимаешься ко мне. Я чувствую твою холодную, почти мертвую кожу своим телом. Ты шепчешь посиневшими губами тихое, заученное до каждого хриплого звука «спаси» и обнимаешь меня крепче, будто боясь, что я исчезну, уйду куда-то. Некуда, слышишь? Некуда сбегать – нет дороги вперед или назад. Мы одни, запертые в крохотной комнатушке с облезлыми стенами и запахом гнили, который не дает нам сделать лишний вздох. Мы одни; все, кто обещал быть с нами, исчезли, растворились в прошлом, оставив нас догнивать тут, на холодном полу, кутаясь в грязные простыни. Мы одни, понимаешь? Больше не сделать шага ни вперед, ни назад, ни рассмеяться над какой-нибудь страшной и, казалось бы, нереальной историей, которую прокручивают по новостям… Мы одни – мы сами та история. История с плохим концом. У тебя опухло лицо от слез, и ты больше не можешь плакать. А я даже не плакал – сил не хватало. Я слабый; это я должен был разрыдаться, истерично хватая ртом воздух и моля всех известных мне богов о спасении. Только вот плакала почему-то ты. Будто у меня, такого слабого, совсем не было слез. Будто у меня просто у меня просто не хватало сил заплакать. Будто я и не жил, а просто существовал, улыбался, как и все, натянуто и лживо, без капли эмоций внутри. Я лживая, занудная пустота. Ты дотрагиваешься холодными губами до моей щеки и ловишь теплую слезу. Неужели мою? Неужели это сделает меня человеком? Я - пустота. Смотря на соленые, противные слезы, оставляющие на моих щеках мокрые дорожки, я до сих пор могу уверять: я – пустота. Я словно тот белесый наркотик, пустой и неправильный. Все меня хотят, я хочу всех. Не потому что - правильно, а потому что - «надо». Я просто пустое место. Таким всегда и был, помнишь? Ты обнимала меня за плечи, смеялась по телефону, а я качал головой и обещал, что приду сегодня с института пораньше. Лгал же, знаешь? Так смело лгал. Ходил в бары, обнимал каких-то незнакомых баб, а потом приходил к тебе, падая уже на пороге. Нес какую-то чепуху, запутываясь в собственных фразах и мыслях, говорил о том, что люблю тебя так, как никто не любил, а сам, вместо того, чтобы приходить к тебе пораньше, трахался с какими-то шлюхами. Трахался, а не занимался любовью. А ты улыбалась, щурила на солнце глаза и верила каждому моему слову. Ты гладила пальцами царапины, которые оставляли чужие ногти в порыве страсти и говорила, что любишь. А я ублажал свои животные инстинкты, напрочь позабыв про то, что я человек. Homo sapiens, а не пустота. Я - лживая, занудная пустота; ты - главная ошибка создателя этого тленного мира. Но знала ли ты, что мы подходим друг другу? Без тебя бы я не существовал, ты без меня тоже. Ты бы не смогла быть такой хорошей в одиночку, а не смог бы быть отребьем тоже. Закон сохранения энергии, слышишь?... Я обнимаю тебя за острые плечи и боюсь оцарапаться. Ты вся состоишься из острых углов, ты не замечаешь этого, а я давно заметил. Ты обжигаешь, сводишь меня с правильных мыслей и вызываешь приступ тошноты. Неправильная, слишком острая и состоящий из тысячи неверных гипотез, ты – главная ошибка всего мира. Ты целуешь меня в губы, касаясь моих плеч пальцами. У тебя выгрызены до мяса ногти; у тебя сломаны несколько пальцев так, что кости выпирают наружу, сквозь бледную, почти бесцветную оболочку. Я чувствую твой отвратительный запах - ты пахнешь смертью, страхом и болью. Ты касаешься холодными губами моих губ и просишь спасти тебя, хотя уже давно знаешь - я тебя не спасу, даже если очень бы хотелось. А мне очень хочется. *** Я уже не помню, как мы познакомились, о чем говорили по вечерам, о чем лгали друг другу, прикрывая мою прогулку с милой секретаршей или же поход в бар, не помню, что дарили на глупые праздники и зачем существовали. В один день, в одно мгновение, все просто исчезло из моей головы – осталось одно лишь воспоминание. Кто-то зажимает тебе рот рукой, ударяя чем-то тяжелым по голове. Один лишь глухой удар - ты больше не улыбаешься. А я стою пустым местом, не зная, что делать. Милая, открой глаза, скажи, что мне говорить и что чувствовать. Милая, открой глаза, и я еще раз осмыслю всю свою жизнь, расставив приоритеты по своим местам. Милая, милая, милая… Ты мешком висишь на чужом плече; ты молчишь, оставляя меня в неведение и в страхе. Я дрожу; видишь, милая? Если ты хотела меня напугать, проучить, то ты сделала это, сделала… Я проиграл. Проиграл, проиграл – без тебя я не знаю, что делать, о чем думать и куда бежать. Хотя, я и не бегу никогда вовсе. … Милая, это конец? Мужчина с уродливой кривой улыбкой глухо смеется, замахиваясь для удара. Мне уже не страшно, слышишь, я уже не боюсь. Я не кричу, впиваясь ему в руку ногтями, не падаю с глухим ударом на землю и не вздрагиваю, чтобы сейчас заснуть и потом проснуться не-собой. Милая, слышишь?... Проснись и вытащи нас отсюда. *** Теперь мы тут. Вдвоем. Уже несколько месяцев, уже несколько лет, уже… вечность. Мне просто надоело считать, мне просто не хватило цифр, символов и знаков. Мы тут целую грёбанную бесконечность. Мы тут - не мертвые и не живые. - Знаешь, - ты шепчешь почти неслышно, обнимая меня крепче и усаживаясь на колени, - Мы скоро умрем. Все умрут. Все. Я могу повторять это вечно, всю жизнь. Все умрут, а мы раньше всех. Скрип двери, и бледно-голубые занавески покачиваются от сквозняка. Бледно-голубые занавески напоминают о красной сакуре, о мире, которого для нас больше нет, обо мне, который больше не я, о той девчонке, которую я любил, и которая теперь лишь тело с кукольными, мышиными глазами и синеватой кожей мертвеца. Скрип двери и удушающий запах перегара. Снова. …Слышишь, человек, которого любил? Нас больше нет. Это не нас насилуют, избивают, выворачивая руки, ломая кости, вырывая ногти и заставляя жрать свои же останки, и это не мы захлебываемся в собственной крови, без возможности сделать хотя бы один вздох. Слышишь, человек, которого я любил? Это не мы валяемся в углу, моля о пощаде. Это не мы просим помощи у невесть кого, не мы скручиваемся словно трупные червяки и это не мы слизываем с чужих ботинок чье-то дерьмо. Слышишь, человек, которого я любил? Это не мы, - мы мертвы. Слышишь, человек? До этого случая нам везло на счастливые семерки.