ФелтСон... все, что осталось за кадром

Проснулась я от того, что во сне мне показалось, будто падаю в бездонный колодец. Сердце колотилось где-то в горле, а веки словно налились свинцом. В трейлере было темно, лишь слабый оранжевый свет от фонаря снаружи просачивался сквозь жалюзи, рисуя на полу тонкие полосы. Я не сразу поняла, что происходит: в горле пустыня Сахара, шея затекла так, будто я спала на камнях, а сценарий, который я читала перед сном, валялся на полу, раскрытый на сцене в Малфой-мэноре. Дождь за окном прекратился. Вместо него пришла та особенная ночная тишина, когда слышно только, как где-то далеко гудит генератор и капли срываются с крыши с ритмичностью метронома. Я с трудом оторвала голову от подлокотника дивана, разминая затекшие позвонки, и повернулась к двери — проверить, заперта ли она. И замерла. В кресле напротив, вальяжно развалившись, с ногами, заброшенными на мой кофейный столик, сидел Том. Он был без своей обычной кожаной куртки, в простой черной футболке, которая обтягивала его плечи и грудь, и в джинсах с прорехами на коленях. Волосы, обычно уложенные в идеальную небрежность, сейчас были влажными — видимо, он только что попал под остатки дождя. В руке он вертел зажигалку, то зажигая, то гася крошечный огонек, и этот ритмичный щелчок, как выяснилось, и вплелся в мой сон. Мое сердце сначала пропустило удар, а потом понеслось вскачь, как испуганный гиппогриф. Я заморгала, пытаясь отделить остатки сна от реальности. Может, я все еще сплю? Но нет — вот он, настоящий, с этой своей вечной полуулыбкой, от которой у меня всегда внутри все переворачивалось. — Думал, что ты уже не проснешься! — улыбнувшись, сказал Том. Его голос, низкий и слегка хрипловатый от долгого молчания, заполнил все пространство моего трейлера, вытесняя остатки одиночества. Я сглотнула, пытаясь привести мысли в порядок. Во рту пересохло еще сильнее, а к горлу подкатил комок то ли от неожиданности, то ли от того, что я не видела его несколько дней — он снимался в сценах с Люциусом и Нарциссой, а я репетировала свою линию с Гарри и Роном. Мы пересекались только в столовой, обмениваясь короткими взглядами, полными недосказанности. — Что ты тут делаешь? — Мой голос прозвучал тише, чем я хотела. Я попыталась сесть ровнее, но плед запутался в ногах, и я выглядела, наверное, как взъерошенный воробей. Щеки тут же вспыхнули — я представила, как, должно быть, выгляжу со стороны: растрепанные волосы, опухшее со сна лицо, слюни на щеке... Черт, он что, все это время смотрел на меня спящую? Том лениво убрал ноги со столика и наклонился вперед, опираясь локтями о колени. Зажигалка исчезла в кармане, а его серые глаза, казавшиеся в полумраке почти черными, впились в меня с той интенсивностью, от которой у меня всегда слабели колени. Хорошо, что я сидела. — Просто проходил мимо, — сказал он с той интонацией, которая ясно давала понять: он врет. — Увидел свет, решил заглянуть. А ты спала как убитая. Даже не пошевелилась, когда я вошел. — Ты вошел? — Я нахмурилась, пытаясь вспомнить, запирала ли дверь после того, как выпроводила Джессику. — Погоди, как ты вообще попал внутрь? Я точно закрывала дверь. Том усмехнулся и пожал плечами с видом человека, которого не могут остановить какие-то жалкие замки. — У Руперта есть запасной ключ от всех трейлеров. Он дал мне на время. Сказал, что ты выглядела уставшей после интервью, и... в общем, я решил проверить, все ли с тобой в порядке. Я прищурилась. Руперт. Конечно, Руперт. Наш общий друг, который с некоторых пор стал смотреть на меня с каким-то странным пониманием во взгляде, словно знал что-то, чего не знали остальные. Может, и знал. Я никогда не умела врать убедительно, особенно когда дело касалось Тома. — И давно ты здесь сидишь? — спросила я, пытаясь пригладить волосы руками и делая вид, что меня совсем не волнует тот факт, что он наблюдал за мной, пока я спала. — Часа два, может, три, — ответил Том так буднично, словно речь шла о погоде. — Ты забавно хмуришься во сне. И иногда шевелишь губами, будто разговариваешь с кем-то. Я даже пытался разобрать слова, но ты бормотала что-то про «неправильно» и «не могу». Внутри у меня все похолодело. Я знала, что мне снилось. Мне снился он. Снилось, что я пытаюсь объяснить что-то Джею, стою перед ним с кольцом в руке, а слова застревают в горле. И Том стоит где-то позади, молчаливый и осуждающий, и я не могу повернуться к нему, потому что знаю — если повернусь, то уже никогда не смогу сделать вид, что все в порядке. — Это был просто сон, — сказала я слишком быстро. — Работа, стресс, эти дурацкие интервью... Знаешь, как это бывает. Том ничего не ответил. Просто продолжал смотреть на меня, и в его взгляде было что-то такое, от чего мне захотелось провалиться сквозь пол трейлера. Не осуждение, нет. Хуже. Понимание. Словно он видел меня насквозь, видел все мои страхи, все мои трусливые отговорки, все мои бессонные ночи, когда я лежала в постели и представляла, как все могло бы быть иначе. Я отвела глаза первой. Не выдержала. Уставилась на сценарий, валяющийся на полу, на разворот с Малфой-мэнором. Гермиона лежит на полу, ее пытает Беллатриса, а Драко стоит в стороне и смотрит. Смотрит и ничего не делает. Вот она, ирония судьбы — я должна была играть эту сцену завтра, а сегодня уже чувствовала себя точно так же: распятой на полу собственных страхов, пока Том стоит в стороне и ждет, когда я наконец сделаю выбор. — Я читал это, — Том кивнул на журнал «TVGuide», который все еще лежал на столике, раскрытый на странице со слухами о моей свадьбе с Джеем. Его голос стал ровным, безэмоциональным. Опасным. — «Эмма и Джей собираются пожениться в августе». Мило. Он уже сделал предложение или они сами придумали? Я вздрогнула. Потянулась за журналом, захлопнула его и отбросила в сторону, словно он обжег мне пальцы. — Ты же знаешь, что это все вранье. Папарацци пишут что угодно, лишь бы продать тираж. Они уже сто раз меня женили и выдавали замуж. В прошлом месяце я якобы тайно обручилась с принцем Уильямом, представляешь? Я попыталась рассмеяться, но смех вышел натянутым, фальшивым. Том не улыбнулся. — А что насчет того, что ты чуть не вышла замуж? — спросил он тихо. — За кого-то «более привлекательного и сексуального». Ты это вслух читала, Эмс. Я слышал. Ты говорила сама с собой, пока листала журнал. Вот теперь мне стало по-настоящему страшно. Я не помнила, чтобы говорила это вслух. Но, видимо, усталость и раздражение взяли свое, и я, погруженная в свои мысли, утратила контроль над тем, что происходит за пределами моей головы. — Том, я... — Нет, не надо, — он поднял руку, останавливая меня. — Я не за этим пришел. Я пришел, потому что сегодня был последний день, когда мы снимались вместе в одной сцене. Завтра ты будешь играть Гермиону в Малфой-мэноре, а я... я буду стоять в стороне и смотреть, как тебя пытают. И знаешь, что самое смешное? Мне даже играть ничего не придется. Потому что именно это я чувствую каждый раз, когда вижу тебя с ним. Я стою в стороне и смотрю, как ты мучаешься, и ничего не могу сделать. Его слова повисли в воздухе, тяжелые и обжигающие. Я смотрела на него и чувствовала, как внутри все сжимается в тугой, болезненный узел. Потому что он был прав. Абсолютно, чертовски прав. И от этой правды не было спасения. — Мы не можем, Том, — прошептала я, и голос мой дрогнул. — У тебя Джейд. У меня... обязательства. Мы не можем просто взять и все разрушить. Это нечестно по отношению к ним. — А по отношению к нам честно? — он резко подался вперед, и я увидела, как напряглись желваки на его скулах. — Честно притворяться, что ничего нет? Честно делать вид, что мы просто коллеги, просто друзья, когда каждый раз, оказываясь в одной комнате, я не могу отвести от тебя глаз? Когда я просыпаюсь ночью и думаю только о том, какого черта я позволил тебе уйти тогда? Я зажмурилась. Перед глазами встала картина: мы на вечеринке после премьеры «Принца-полукровки», оба немного пьяные, смеемся над какой-то глупой шуткой Руперта, и его рука случайно касается моей. Случайно. Как бы не так. Я помню, как мое сердце забилось быстрее, как я повернулась к нему и увидела в его глазах тот же голод, что пожирал меня изнутри. Мы целовались той ночью. Впервые. В темном углу за барной стойкой, пока все остальные танцевали и праздновали очередной успех. И это было как взрыв, как землетрясение, как все, что угодно, только не «случайно». А потом я оттолкнула его. Потому что испугалась. Потому что у меня был Джей. Потому что у него была Джейд. Потому что наши жизни были слишком публичными, слишком запутанными, и я не знала, как выплыть из этого шторма, не утопив всех вокруг. — Я не могу, — повторила я, открывая глаза. Слезы жгли веки, но я держалась. — Не сейчас. Не так. Если мы сделаем это сейчас, это будет неправильно. Это будет... грязно. Том долго смотрел на меня. А потом медленно встал, и я почувствовала, как между нами вырастает стена из недосказанных слов и несделанных шагов. — Знаешь, что я понял за эти два часа, пока смотрел, как ты спишь? — сказал он, и голос его был тихим, почти ласковым. — Ты даже во сне боишься быть счастливой. Ты постоянно хмуришься, сжимаешься, будто ждешь удара. Ты заслуживаешь большего, Эмма. Ты заслуживаешь того, чтобы просыпаться с улыбкой, а не с чувством, что ты кому-то что-то должна. Он развернулся к двери. Я смотрела на его широкую спину, на то, как напряжены плечи под тонкой тканью футболки, и чувствовала, как внутри все кричит: «Останови его! Скажи что-нибудь! Не дай ему уйти!» — Том, — позвала я, и он замер, уже взявшись за ручку двери. — Что? — Спасибо, что пришел. И... прости. Он не обернулся. Просто кивнул и вышел в ночь, оставив дверь приоткрытой. Холодный воздух ворвался внутрь, смешиваясь с остатками его запаха — дождя, табака и чего-то неуловимо родного. Я сидела в темноте, обхватив себя руками, и слушала, как его шаги удаляются по мокрому гравию. Звук затих, и наступила тишина. Та самая, в которой отчетливо слышно, как разбивается сердце. Я подняла с пола сценарий, раскрыла его на завтрашней сцене. Гермиона кричит от боли, пока Беллатриса вырезает на ее руке слово «Грязнокровка». Драко стоит рядом и смотрит. В сценарии было написано: «Драко не вмешивается, но в его глазах — ужас и отвращение к происходящему». Я закрыла сценарий и уткнулась лицом в подушку, все еще хранящую слабый отголосок его присутствия. Завтра я буду играть эту сцену. И я знала, что когда камера наедет на мое лицо, в моих глазах будет настоящая боль. Не Гермионы — моя собственная. Потому что я только что позволила человеку, которого люблю, уйти во второй раз. И что-то подсказывало мне, что третьего шанса судьба может и не дать.