ФелтСон... все, что осталось за кадром

Я не спала. Когда будильник разорвал тишину трейлера в шесть утра, я уже сорок минут лежала с открытыми глазами, глядя в потолок и считая трещины на пластиковой панели. Их было семнадцать. Я пересчитала четыре раза. Сон так и не пришёл — вместо него в голове крутилась одна и та же фраза, как заезженная пластинка: «Неправильно обманывать его, и меня тоже». Я села на кровати, спустила ноги на холодный пол и несколько секунд просто дышала. Вдох. Выдох. Вдох. Выдох. Где-то за тонкими стенами трейлера уже гудела студия — слышался гул генераторов, отдалённые голоса, стук металлических конструкций. Съёмочный день начинался, и он не собирался ждать, пока я разберусь со своей личной жизнью. В зеркале ванной на меня смотрела бледная девушка с красными от недосыпа глазами и спутанными волосами. «Отлично, Эмма, — сказала я своему отражению. — Именно так и должна выглядеть Гермиона перед пыткой. Метод актёрской игры — довести себя до ручки». Отражение не оценило моего чёрного юмора. Я плеснула в лицо ледяной водой, почистила зубы, стянула волосы в небрежный пучок и натянула спортивный костюм. Завтрак я решила пропустить — кусок в горло не лез. Вместо этого я схватила сценарий со столика и вышла в серое октябрьское утро. Студия «Ливсден» встретила меня привычным запахом краски, пыли и кофе. Огромные павильоны, похожие на ангары для самолётов, выстроились в ряд, и в каждом из них рождалась магия. Я направилась к павильону номер пять — именно там построили декорации Малфой-мэнора. По дороге меня догнал Руперт. Он возник из ниоткуда, как всегда с неизменной чашкой чая в руке и сонной улыбкой. — Доброе утро, Эм. Ты выглядишь так, будто тебя уже пытали, — заметил он, пристраиваясь рядом. — Бессонная ночь? — Что-то вроде того, — пробормотала я, избегая его проницательного взгляда. После того разговора с Томом о том, что Руперт «видел нас в прошлое воскресенье», я не могла смотреть на друга без лёгкого чувства стыда. — Просто волнуюсь перед сценой. — Перед сценой? — Руперт приподнял бровь. — Эм, ты играешь Гермиону десять лет. Ты можешь сыграть её с закрытыми глазами, стоя на голове и распевая государственный гимн. Я невольно улыбнулась. В этом был весь Руперт — его спокойная, немного неуклюжая поддержка всегда приходила именно тогда, когда я больше всего в ней нуждалась. — Это другая сцена, — сказала я. — Понимаешь... она настоящая. Не просто произнести заклинание и взмахнуть палочкой. Мне придётся кричать. Много кричать. И корчиться на полу. И... — И ты боишься, что не справишься, — закончил он за меня. — Слушай, Дэвид не дурак. Он бы не поставил эту сцену, если бы не верил, что ты сможешь. И Хелена тоже. Она, конечно, сумасшедшая, но в хорошем смысле. Она тебя не съест. По крайней мере, не полностью. Я рассмеялась. Честно, искренне, впервые за это утро. Руперт удовлетворённо кивнул и сделал глоток чая. Когда мы вошли в павильон, я на секунду забыла, как дышать. Малфой-мэнор был великолепен в своей мрачности. Огромная гостиная с высокими потолками, уходящими в темноту, где не было видно софитов и камер. Стены, облицованные тёмным камнем, с вкраплениями слюды, которая мерцала в свете канделябров. Массивная люстра из кованого железа свисала с потолка на толстой цепи, и её свечи — настоящие, не электрические — отбрасывали дрожащие тени на гобелены с фамильным гербом Малфоев. В центре зала стоял длинный дубовый стол, но его уже отодвинули к стене, освобождая пространство для главного действия. Именно здесь, на каменном полу с выложенной змеёй мозаикой, должна была развернуться сцена пытки. Я медленно прошла вперёд, касаясь пальцами холодной поверхности колонны. Внутри всё дрожало — не от страха, а от какого-то странного, почти болезненного предвкушения. Эта сцена была кульминацией не только фильма, но и всей моей актёрской карьеры в «Гарри Поттере». Гермиона, которая всегда была сильной, умной, собранной, здесь оказывалась сломленной, беспомощной, кричащей от боли. И я должна была сыграть это так, чтобы зритель почувствовал каждую секунду её страданий. — Эмма! — Голос Дэвида Йейтса раздался откуда-то из-за камер. Я обернулась и увидела режиссёра, который шёл ко мне своей характерной чуть сутулой походкой, держа в руках раскадровку. Его очки съехали на кончик носа, а вязаный шарф, без которого он никогда не появлялся на площадке, был небрежно намотан вокруг шеи. — Ты пришла рано. Отлично, отлично. Я хочу пройтись по сцене до начала съёмок, пока остальные ещё на гриме. — Конечно, Дэвид, — кивнула я. Он остановился рядом и посмотрел на меня своим фирменным взглядом — одновременно внимательным и рассеянным, будто он видел не только меня, но и то, как кадр сложится в финальном монтаже. — Слушай, я хочу, чтобы ты понимала: это не просто сцена с криками. Мне не нужен фильм ужасов, понимаешь? — Он говорил тихо, но очень отчётливо, как всегда, когда давал важные указания. — Мне нужно, чтобы зритель видел не только боль Гермионы, но и её силу. Она не сдаётся. Она кричит, да, но в её крике есть сопротивление. Она не жертва. Она боец, которого временно загнали в угол. Понимаешь? Я кивнула, хотя в горле у меня пересохло. — И ещё, — Дэвид снял очки и протёр их о край шарфа. — В этой сцене важно не только то, что происходит с Гермионой. Важно, что происходит с теми, кто смотрит. Гарри и Рон — они в подвале, они слышат её крики и ничего не могут сделать. Драко и Нарцисса — они в этой же комнате, они видят всё своими глазами и тоже ничего не могут сделать. Понимаешь? Это сцена о беспомощности свидетелей. И каждый из актёров должен играть именно это — свою беспомощность. Моё сердце сжалось при упоминании Драко. Точнее, Тома. «Стоять и смотреть, как тебя пытают». Его слова из прошлой ночи эхом отозвались в голове. Он был прав. Ему даже играть ничего не придётся. — Я поняла, — сказала я. — Сделаем. — Вот и умница, — Дэвид похлопал меня по плечу и направился к операторской группе, уже на ходу начиная объяснять им план съёмок. Я осталась стоять посреди гостиной Малфой-мэнора, ощущая странную смесь решимости и ужаса. Процесс начался с репетиции. Первой на площадку вышла Хелена Бонем Картер — точнее, не вышла, а впорхнула, как экзотическая хищная птица, закутанная в чёрное кружево. Даже без полного грима Беллатрисы — ей ещё предстояло провести два часа в кресле у гримёров — она уже источала ту сумасшедшую энергетику, которая делала её персонажа одновременно отталкивающим и завораживающим. — Эмма, дорогая! — Хелена всплеснула руками, и её многочисленные браслеты зазвенели. — Я так рада, что мы наконец-то играем вместе по-настоящему. Обычно я только мелькаю где-то на заднем плане с безумным выражением лица, а тут целая сцена! Ты готова страдать? — Э-э... надеюсь, — ответила я, и Хелена рассмеялась своим знаменитым смехом — громким, раскатистым, совершенно не вязавшимся с образом злобной волшебницы. — Не бойся, я буду нежной, — пообещала она, подмигнув. — Ну, насколько Беллатриса вообще может быть нежной. То есть совсем не нежной. Но я постараюсь не вывихнуть тебе руку по-настоящему. Мы начали прогонять сцену. Сначала медленно, останавливаясь на каждом движении. Дэвид сидел в своём режиссёрском кресле и комментировал каждый шаг: — Так, Хелена, здесь ты хватаешь Эмму за волосы и тащишь её к центру зала. Эмма, ты сопротивляешься, но не слишком сильно — Гермиона уже измучена, она понимает, что силы неравны. Дэн, Руперт, вы где? А, точно, вы в подвале. Вас пока нет. — Вот так всегда, — раздался голос Дэниела Рэдклиффа откуда-то сбоку. Он уже пришёл на площадку, хотя его сцена была позже, и теперь сидел на деревянном ящике из-под реквизита, болтая ногами. — Главные герои сидят в подвале, пока девочки веселятся. — Ага, — подхватил Руперт, появляясь рядом с ним с неизменной чашкой чая. — Типичный «Гарри Поттер». Гарри и Рон в подвале, Гермиона всё решает сама. Я показала им язык. Это было глупо и по-детски, но именно такие моменты напоминали мне, почему я люблю этих людей. Мы выросли вместе. Мы были семьёй. И даже сейчас, на пороге финала, мы оставались теми же детьми, которые одиннадцать лет назад впервые переступили порог этой студии. Репетиция продолжилась. Хелена, войдя в роль, схватила меня за волосы — точнее, за пучок, который должен был изображать растрёпанные волосы Гермионы. Я дёрнулась, попыталась вырваться, но она держала крепко. — Грязнокровка, — прошипела Хелена голосом Беллатрисы, и от этого звука у меня по спине побежали мурашки. Даже зная, что это игра, я почувствовала, как внутри всё сжимается. — Как мило, что ты решила заглянуть в гости. — Я ничего вам не скажу, — выдохнула я, стараясь, чтобы голос дрожал ровно настолько, насколько нужно. — О, скажешь, — Хелена толкнула меня на пол, и я упала на колени, выставив руки вперёд. Каменный пол был холодным, но, к счастью, не настоящим каменным — его сделали из какого-то полимера, который только выглядел как камень. — Ты расскажешь нам всё, что знаешь. А знаешь ты много, не так ли? Маленькая умная грязнокровка... Она занесла надо мной руку с невидимой пока палочкой — на репетиции реквизит ещё не использовали. Я приготовилась к «боли». — Круцио! — выкрикнула Хелена. Я закричала. Это был первый, пробный крик — ещё не тот, что пойдёт в фильм, но уже достаточно громкий, чтобы эхо разнеслось по пустому павильону. Я выгнула спину, упала на бок, забилась в конвульсиях. Это была чистая физика — никакой магии, только работа мышц и лёгких. — Стоп! — Дэвид поднял руку. — Хорошо, Эмма, очень хорошо. Но давай попробуем иначе. В первом крике должно быть больше удивления. Гермиона знала, что будет больно, но она не знала, насколько. Первое «Круцио» — это шок. Второе — это уже страх, потому что она знает, что сейчас будет. А третье... третье — это когда она почти сломлена, но всё ещё держится. Попробуем? Я кивнула, тяжело дыша. Несколько секунд крика — и я уже чувствовала, как саднит горло. Впереди был долгий день. — И Хелена, — Дэвид повернулся к актрисе. — После первого «Круцио» сделай паузу. Дай камере снять реакцию остальных. Драко, Нарцисса — они здесь, они смотрят. И их молчание говорит громче любых слов. — Поняла, дорогуша, — Хелена кивнула и поправила воображаемое кружево на рукаве. — Буду злодействовать с паузами. Репетиция продолжалась. Мы прошли сцену три, четыре, пять раз, оттачивая каждое движение. Где я падаю, как я кричу, как Хелена наклоняется надо мной с ножом — точнее, с бутафорским кинжалом, который выглядел пугающе настоящим. Я почти физически ощущала, как моё тело запоминает каждое падение, каждый рывок. А потом на площадке появился он. Том вошёл в павильон вместе с Хелен Маккрори, игравшей Нарциссу Малфой. Они только что вышли с грима — и, господи, как же они выглядели. Хелен была воплощением аристократической холодности в тёмно-синем платье, с идеально уложенными светлыми волосами и выражением лица, которое говорило: «Я презираю всё, что вижу, но я слишком хорошо воспитана, чтобы это показывать». А Том... Моё сердце пропустило удар, а потом пустилось вскачь. Он был в полном облачении Драко Малфоя. Чёрный костюм-тройка сидел на нём как влитой, подчёркивая широкие плечи и узкую талию. Белая рубашка с высоким воротником была застёгнута до самого горла, а поверх неё — тёмный жилет с серебряной вышивкой. Волосы, обычно взъерошенные, теперь были зализаны назад и уложены в ту самую идеальную небрежность, которая требовала двух часов работы стилистов. И этот взгляд... серые глаза, которые сейчас казались почти бесцветными, холодными, как зимнее небо. Он смотрел на меня, и я не могла понять, где заканчивается Том и начинается Драко. Наши глаза встретились. Всего на секунду. Но в эту секунду между нами пронеслось всё — вчерашняя ссора, его слова, брошенные в сердцах, моя трусость, наш украденный поцелуй в баре, всё, что мы прятали от всех эти месяцы. Я почувствовала, как щёки заливает румянец, и опустила глаза первой. Опять. — Отлично, все в сборе! — Дэвид хлопнул в ладоши, разрушая момент. — Давайте прогоним сцену полностью, со всеми участниками. Том, Хелен — ваша задача стоять и смотреть. Вы — свидетели. Вы не вмешиваетесь. Но зритель должен видеть вашу реакцию. Драко разрывается между страхом перед тётей и ужасом от происходящего. Нарцисса... Нарцисса просто хочет, чтобы это закончилось. Она не сочувствует Гермионе, но и не наслаждается пыткой. Она хочет сохранить лицо и безопасность семьи. Понятно? — Понятно, — кивнул Том, и его голос был совершенно спокойным. Профессиональным. Никакого намёка на то, что несколько часов назад он признавался мне в любви и обвинял в трусости. Хелен Маккрори грациозно кивнула, занимая своё место у колонны. Она двигалась так, будто плыла по воздуху — идеальная осанка, идеальная пластика. Я всегда восхищалась ею, но сейчас мне было не до восхищения. Сейчас я должна была стать Гермионой. — Итак, — Дэвид поднял мегафон, хотя мы все находились в нескольких метрах от него. — Сцена 274, дубль первый. Поехали! Хлопушка щёлкнула. Тишина. И я исчезла. — Грязнокровка... — голос Хелены прозвучал как удар хлыста. Она схватила меня за волосы — по-настоящему, но контролируемо — и швырнула на пол. Я ударилась коленями о камень, и боль была реальной. Не сильной, но достаточной, чтобы в глазах появились первые слёзы. — Как мило, что ты решила заглянуть в гости, — пропела Беллатриса, обходя меня по кругу, как акула. — И как предусмотрительно — привести с собой самого Гарри Поттера. Неужели ты думала, что вломиться в мой дом и украсть моё сокровище сойдёт тебе с рук? — Я... не знаю, о чём вы говорите, — выдохнула я. Мой голос дрожал ровно так, как нужно. Гермиона пыталась быть храброй, но страх пробивался сквозь броню. — Лгунья! — Беллатриса наклонилась ко мне, и её лицо оказалось в нескольких сантиметрах от моего. Я видела каждую чёрточку её грима — безумные глаза, обведённые тёмными кругами, ломкие чёрные волосы, кривую усмешку. — Я знаю, что вы были в моём сейфе. Я знаю, что вы что-то взяли. И ты мне скажешь — что. — Круцио! Первый крик. Я позволила боли — воображаемой, но от этого не менее реальной — пронзить всё моё тело. Мышцы спины свело судорогой, я выгнулась дугой, пальцы скребли по каменному полу. Крик вырвался из горла — громкий, отчаянный, полный шока. Именно такой, как просил Дэвид. — Где ты его взяла?! — закричала Беллатриса. — Это было в моём сейфе! Мы можем попытаться! Отвечай мне! Круцио! Второй крик. Этот был другим — в нём было меньше удивления, но больше страха. Гермиона знала, чего ожидать, и от этого было только хуже. Я почувствовала, как по щекам текут слёзы — настоящие, не глицериновые. Боль, которую я играла, смешивалась с болью настоящей — той, что я прятала внутри. Я мельком взглянула туда, где стоял Драко. Точнее, Том. Он стоял у колонны, сжимая руки в кулаки. На его лице застыла маска — холодная, непроницаемая, но в глазах... в глазах был настоящий ужас. Не наигранный. Настоящий. Он смотрел на меня, корчащуюся на полу, и я видела, как дёргается мускул на его скуле, как побелели костяшки пальцев, как он едва заметно качнулся вперёд, словно хотел вмешаться, но не мог. Я знала, что он сейчас чувствует. Потому что чувствовала то же самое. — Отвечай мне! — Беллатриса схватила меня за руку и задрала рукав, обнажая предплечье. В её руке появился кинжал — бутафорский, с убирающимся лезвием, но выглядел он до жути реалистично. — Может быть, если я напишу это на твоей коже, ты станешь более... разговорчивой? Лезвие коснулось моей руки. Я закричала ещё до того, как оно должно было «разрезать» кожу. Крик нарастал, становился выше, пронзительнее, и в какой-то момент я поняла, что кричу не Гермиониным голосом, а своим собственным. Кричу от беспомощности, от невозможности изменить то, что происходит и на площадке, и в моей жизни. — Стоп! Снято! — раздался голос Дэвида. Тишина накрыла павильон, как ватное одеяло. Я осталась лежать на полу, тяжело дыша. Слёзы всё ещё текли по щекам, и я не могла их остановить. В горле саднило, руки дрожали, колени ныли от падения на жёсткий пол. — Это было... — Дэвид замолчал, подбирая слово. — Это было чертовски хорошо. Эмма, ты в порядке? Я не ответила. Я не могла. Кто-то накинул мне на плечи плед — кажется, ассистентка по костюмам. Кто-то протянул бутылку воды. Я села, прижимая колени к груди, и попыталась восстановить дыхание. Вдох. Выдох. Вдох. Выдох. Сердце колотилось так, будто я пробежала марафон. Хелена присела рядом со мной на корточки. Её безумный грим Беллатрисы странно контрастировал с тёплым, обеспокоенным выражением лица. — Милая, прости, если я была слишком грубой, — сказала она, касаясь моего плеча. — Я иногда забываю, что играю с живым человеком, а не с куклой. Ты как? — Нормально, — прохрипела я и закашлялась. Голос сел напрочь. — Правда. Это просто... сцена очень эмоциональная. — Да уж, — Хелена покачала головой. — Знаешь, я играю злодеев уже много лет, но каждый раз удивляюсь, насколько это выматывает. Не физически — морально. Ты как будто пропускаешь через себя всю эту тьму, и она оседает где-то внутри. Она замолчала, потом вдруг усмехнулась и добавила: — Но ты знаешь, что помогает? Хорошая порция джина с тоником после смены. И шоколад. Много шоколада. Я невольно рассмеялась. Хелена умела разрядить обстановку. — Я запомню, — пообещала я. Дэвид подошёл к нам, держа в руках планшет с пометками: — Эмма, Хелена, отличный дубль. Но я хочу переснять крупный план момента с ножом. Мне нужно больше ужаса в глазах Гермионы. Не просто боли — ужаса от того, что её сейчас навсегда изуродуют, физически заклеймят. Ты понимаешь? Я кивнула, хотя внутри у меня всё сжалось. Снимать крупный план означало, что камера будет в сантиметрах от моего лица, ловить каждую эмоцию. И я не смогу спрятаться за движениями, за криком — только глаза, только боль. — И ещё, — Дэвид понизил голос, — я заметил, что ты смотришь на Тома. В смысле, на Драко. Это хорошо. Это очень хорошо. Гермиона в этот момент ищет хоть какого-то союзника, хоть кого-то, кто мог бы вмешаться. И она видит Драко — того, кого она всегда считала врагом, но кто сейчас выглядит так, будто его самого сейчас стошнит от происходящего. Используй это. Смотри на него. И пусть в твоём взгляде будет вопрос: «Почему ты ничего не делаешь?» «Почему ты ничего не делаешь?» Эти слова ударили меня сильнее, чем любое «Круцио». Потому что это был тот самый вопрос, который я задавала себе каждую ночь. Почему я ничего не делаю? Почему я позволяю нам страдать? Почему я не могу просто выбрать? — Хорошо, — сказала я вслух. — Я использую это. Пока операторы переставляли камеру для крупного плана, на площадке воцарилась та особая атмосфера, которая бывает только на съёмках — смесь профессиональной сосредоточенности и усталого веселья. — Кстати, — Руперт подошёл ко мне с новой чашкой чая (я начала подозревать, что у него где-то спрятан бесконечный источник), — я тут подумал. Когда Гарри и Рон сидят в подвале и слышат твои крики, они должны как-то реагировать, да? — Ну, логично, — кивнула я, принимая чай. — Вы вроде как не бездушные сволочи. — Вот! — Руперт поднял палец. — А что, если Гарри в этот момент попытается выломать дверь? Ну, знаешь, плечом, по-геройски. А дверь не поддаётся. И он снова бьётся, и снова. А потом падает, вывихнув плечо, и лежит рядом со мной, такой: «Рон, кажется, я сломал ключицу». А я ему: «Блестяще, Гарри. Просто блестяще. Теперь нас двое беспомощных и один со сломанной ключицей». Я прыснула со смеху, расплескав чай на плед. — Это не войдёт в фильм, — заметил Дэн, который как раз проходил мимо. — Но звучит как идеальная сцена для удалённых материалов на DVD. — Вот видишь! — Руперт просиял. — Я гений комедии, который вынужден играть комического персонажа. Трагедия. — Комического? — Дэн притворно возмутился. — Рон Уизли — это душа компании! — Рон Уизли — это парень, который боится пауков и ест слишком много сосисок, — парировал Руперт. — Но я его люблю. Он настоящий. — Ладно, народ, — Дэвид похлопал в ладоши. — Готовимся к крупному плану. Эмма, ты как? Я встала, отдала плед ассистентке и глубоко вздохнула: — Готова. — Отлично. Камера — ближе к лицу. Хелена, только рука с ножом в кадре, остальное неважно. Сняли окружение. Хелена передала свой кинжал ассистенту по реквизиту, который заменил его на другой — с ещё более детализированной рукоятью для крупного плана. — Знаешь, — сказала Хелена, пока гримёры поправляли ей макияж, — однажды на съёмках «Бойцовского клуба» я так увлеклась, что случайно ударила Эдварда Нортона по-настоящему. Он был очень удивлён. — Пожалуйста, не бей меня по-настоящему, — попросила я. — Не буду, — пообещала Хелена. — Но если вдруг ударю — считай это вкладом в реализм. И вот тут произошёл тот самый забавный случай, который потом ещё долго вспоминали на студии. Мы начали снимать крупный план. Камера была совсем близко — я чувствовала тепло от осветительных приборов, видела своё отражение в линзе. Хелена наклонилась надо мной, её лицо, искажённое безумной гримасой, заполнило весь мой обзор. Она занесла кинжал, готовясь коснуться им моего предплечья. Я приготовилась кричать. — Итак, грязнокровка, — прошипела Хелена. — Расскажешь мне правду? Или мне придётся... написать это на твоей коже? — она сделала драматическую паузу, поднесла кинжал к моему запястью и открыла рот, чтобы произнести следующую реплику. И тут она замерла. Её глаза — те самые страшные, безумные глаза Беллатрисы — вдруг стали растерянными. Она моргнула. Потом ещё раз. Потом повернулась к Дэвиду и совершенно обыденным голосом спросила: — Дэвид, прости, а кого я играю? В павильоне повисла мёртвая тишина. А потом Руперт заржал. Это был тот самый смех — громкий, заливистый, заразительный, который невозможно сдерживать. Через секунду к нему присоединился Дэн. Потом Том — я слышала его смех, хотя не видела его лица, потому что всё ещё лежала на полу, пытаясь осознать происходящее. Засмеялась Хелен Маккрори, до этого сохранявшая аристократическую невозмутимость. Засмеялись операторы, осветители, гримёры. Даже Дэвид, обычно сдержанный и сосредоточенный, прикрыл лицо рукой, и его плечи затряслись от беззвучного хохота. Хелена стояла посреди этого хаоса с кинжалом в руке и видом человека, который только что сморозил величайшую глупость в своей карьере: — Я серьёзно! — она попыталась перекричать общий хохот. — Я так вжилась в роль, что забыла, как зовут моего персонажа! Я хотела сказать «Беллатриса», а в голове — пусто! Как будто кто-то нажал «удалить»! — Ты играешь Беллатрису Лестрейндж! — выкрикнул Руперт сквозь смех. — Уже десять лет, Хелена! Десять лет! — Я знаю! — она трагически взмахнула кинжалом. — Но сейчас я на тебя посмотрела, — она указала на меня, — и подумала: «Боже, бедный ребёнок, что я с ней делаю». И всё! Всё вылетело из головы. Я забыла. Собственное имя! — Это профессиональное выгорание, — со знанием дела заметил Дэн. — Мне в прошлом месяце приснилось, что Гарри Поттер открыл пекарню и продавал булочки с предсказаниями. И я проснулся в ужасе, потому что во сне это казалось отличной идеей. — Булочки с предсказаниями? — переспросил Том. — Типа, как печенье с предсказаниями, только булочки? — Да! И они были волшебные. Ты кусаешь булочку, а внутри записка: «Сегодня ты встретишь свою смерть в лице Волан-де-Морта». Приятного аппетита! Новый взрыв смеха. Я хохотала до слёз — на этот раз уже не горьких, а самых настоящих, от души. Все напряжение этого дня — и предыдущей ночи — выходило из меня вместе с этим смехом. — Ладно, ладно! — Дэвид встал и замахал руками. — Давайте успокоимся. Хелена, ты вспомнила, кого играешь? — Беллатриса Лестрейндж, — с достоинством произнесла она. — Урождённая Блэк. Сестра Нарциссы Малфой. Психопатка. Обожаю её. — Вот и отлично. Поехали заново. Камера, мотор! Мы отсняли крупный план с четвёртого дубля. Я смотрела в объектив, но видела не линзу — я видела Тома, стоящего в тени колонны. И когда кинжал коснулся моей руки, когда я закричала, выгибаясь на холодном полу, я позволила себе одну мысль: «Почему ты ничего не делаешь?». Это сработало. Дэвид был доволен. — В перерыве было много смеха, но когда камера включилась — всё исчезло, — сказал он, просматривая отснятый материал. — Эмма, у тебя в глазах такая боль... Я не знаю, откуда ты её берёшь, но продолжай. Это великолепно. Если бы он только знал. После крупного плана объявили перерыв на обед. Я вышла из павильона, кутаясь в плед, и направилась к своему трейлеру. В горле саднило, голосовые связки болели, а ноги подкашивались от усталости. Но внутри была странная, звенящая пустота — как будто я потратила все эмоции, и теперь осталась только оболочка. Я уже подходила к двери трейлера, когда услышала шаги за спиной. — Эмма. Я обернулась. Том стоял в двух шагах от меня, всё ещё в костюме Драко Малфоя. Его лицо было бледным, а глаза — те самые, которые только что смотрели на меня из тени колонны. — Ты в порядке? — спросил он. И это был не вежливый вопрос коллеги. Это был вопрос человека, который видел меня насквозь. — Да, — соврала я. — Просто сцена выматывающая. — Ты кричала так, будто тебе действительно больно, — сказал он тихо, делая шаг ближе. — Я знаю, как ты играешь, Эм. Я видел тебя на площадке десять лет. Это было... по-другому. Я молчала, потому что ответить было нечего. Он был прав. Сегодня я играла не Гермиону. Сегодня я играла саму себя. — Послушай, — Том запустил руку в свои идеально уложенные волосы, разрушая двухчасовую работу стилистов, — насчёт прошлой ночи. Я не должен был давить на тебя. Это было нечестно. — Нет, — покачала головой я, — ты был прав. Я трусиха. Я тяну время, потому что боюсь последствий. Но от этого всем только хуже. — И что ты собираешься делать? — Я не знаю, — честно ответила я. — Правда, не знаю. Но я знаю, что не могу продолжать в том же духе. Так больше нельзя. Том долго смотрел на меня. А потом — неожиданно — улыбнулся. Той самой мальчишеской улыбкой, которую я не видела, казалось, целую вечность: — Знаешь, когда ты там лежала на полу и кричала... я чуть не испортил дубль. Потому что сделал шаг вперёд. Рефлекторно. Хотел вмешаться. Дэвид, наверное, не заметил, но оператор заметил. Пришлось переснимать. — Ты хотел вмешаться? — переспросила я. — Ага, — он пожал плечами. — Видимо, Драко Малфой не такой уж и трус. И я тоже. Он развернулся и пошёл обратно к павильону, а я осталась стоять у двери своего трейлера, прижимая плед к груди. Внутри что-то перевернулось. «Я тоже». Два слова, которые значили больше, чем все его вчерашние признания. Я вошла в трейлер, закрыла дверь и несколько минут просто сидела на диване, глядя в стену. Потом взяла телефон. На экране светилось непрочитанное сообщение от Джея: «Привет, любимая. Как прошла съёмка? Скучаю. Увидимся в выходные? Целую». Я смотрела на эти слова и чувствовала, как внутри всё сжимается. «Любимая». «Скучаю». «Целую». Нежные, тёплые слова от хорошего, доброго человека. Человека, который ни в чём не виноват. Который не заслужил того, что с ним делают. Я не ответила. Отложила телефон и закрыла глаза. Впереди была вторая половина съёмочного дня. Сцена, где Гермиону уводят, а Гарри и Рона запирают в подвале. Сцена, где Драко смотрит вслед уходящей Гермионе, и в его взгляде читается то, чего не должно быть. Я знала, что Том сыграет этот взгляд идеально. Потому что ему не придётся играть. Я открыла глаза, встала и посмотрела на себя в зеркало. Оттуда на меня смотрела уставшая, но странно решительная девушка. Та, которая только что прошла через пытку — и выжила. Та, которая знает, что самое трудное ещё впереди. Та, которая наконец-то готова перестать быть трусихой. — Ладно, — сказала я своему отражению. — Давай сделаем это. И пошла обратно в павильон, навстречу второй половине дня. Навстречу взглядам, словам и решениям, которые больше нельзя было откладывать. Когда я переступила порог Малфой-мэнора во второй раз, солнце за окнами павильона уже начало клониться к закату, и длинные тени от колонн легли на каменный пол, как чёрные полосы. Всё было готово к продолжению съёмок, и я чувствовала, что этот день изменит всё. Не только для Гермионы. Для меня.