VIRUS

*** POV Gerard 16 сентября. 09:28. Квартира Джерарда Уэя на Гард-стрит 2. Ночь надвигалась на глаза и лицо. Хотела закрыть всё собой, грозилась быть обжигающей, как смола, и вечной. Следы ночи остались на моём лице. Да, это они. Чернильные, тлетворные, их не смыть. Я не испачкался – это я такой и есть. Когда себя невозможно проклясть, себя можно лишь принять... Я шёл в ванную полтора дня. Часто падал, не выдерживал, опускался на колени, но почему-то не разбивался вдребезги, подобно вазе. Как хотел. Казалось, что ступаю оголёнными костями, но всё же я ожидал чего-то худшего. Подводили вестибулярка и видимость – с усилием встав с постели, я просто охренел. Точнее, мозг охренел от такой моей наглости и решил отправить в небытие на полчаса. Или прошло больше времени? Не знаю, это было так давно. Сложно что-то ясно вспомнить, когда предметы в глазах не фокусируются, а собираются в пугающие пятна. К счастью, руки оказались относительно чувствующими и здоровыми. Поэтому иногда ползком, иногда размазывая пот по стенам, на ощупь я добирался до… до чего-нибудь. Через полтора дня я понял, когда в очередной раз проснулся на полу, что нахожусь в ванной комнате. Где-то рядом капала вода. Ещё где-нибудь поблизости должна находиться ванна. Знаю, здесь есть и раковина, и зеркало. Как в моей комнате. Зеркало. Хм… Странно, захотелось посмотреться в него, но не с рутинной целью причесаться, умыться или побриться. Я хочу посмотреть, как я выгляжу, просто так. Может, должны происходить изменения? Или они уже заметны? Я осознаю, что должен во что бы то ни стало подняться. А перед этим прижать ладонь к груди, потому что может стать слишком страшно. И я точно рухну, головой о борт ванны. Наконец-то разобью свою пустую и гнилую голову. Верх берёт любопытство; я не хочу просто так исчезнуть, я хочу увидеть, во что превратился. Я приблизительно понимаю, во что, однако нужно увидеть всё собственными невидящими глазами. А вдруг это даст толчок, и я начну бежать? Убегать от самого себя. Убегать, спотыкаться, но двигаться, не лежать на холодных полах развалиной, не плодить в пока ещё живом себе воображаемых червей. Их и так достаточно в голове. А может ли быть, что я хочу запомнить себя настолько здоровым, насколько уже никогда не буду? А знал ли я месяц назад, что со мной произойдёт после? Предвидел ли, ожидал? Скорее всего,…да. Ожидал. Вот под скользкими подушечками пальцев остреет ледяная гладь зеркала. Со ржавыми разводами, дырочками. Зеркало скисло вместе со мной? Глаза прикрыты – я всё равно бы не многое увидел, однако надёжнее будет, если в поле зрения не попадёт до поры до времени то, что хочу увидеть. И разъехавшиеся зрачки не уловили бы блеск зеркала. Нужно подождать, успокоиться. Тем, кто в добром здравии, при добром зрении и рассудке, было бы гораздо опаснее созерцать это, чем мне. Я не боюсь поехать крышей – некуда уже, нет крыши. Я готов увидеть себя нынешнего. Ну же, …. Медленно, как древние каменные пещеры, раскрываются веки. Я ожидал. Провожу рукой по подбородку: показывается одна щека, вторая. Щёк нет. Или они есть, но очень впалые. Они будто слиплись с челюстью, и всё это окрасилось чёрной краской. Когда трогаю их, я провожу по вулканической почве. Мелкий вулканический песок на кончиках пальцев. И не чувствую прикосновений. Кожа нечувствительна, как газетная бумага. Газете не будет больно, если в ней прожигают дыры. Бумага не признаёт ран, даже если они не проходят, а растут вширь и вглубь. Слёзы съели достаточно кожи на моём лице. Я макаю пальцы в маленькие, розоватые и мягкие лужицы. Если они болят или пекут, мне недоступно это понять. Доступно лишь, что они едва подёрнуты корочкой. Ничего особенного: чёрные волосы, Начисто вылезшие надо лбом. Остальная же масса – ветви деревьев в оконном отражении ночью. Их так боятся маленькие дети, думая, что это чудовища машут им кровожадными руками. лоб, Узкая полоска ярко-жёлтого цвета. Когда морщусь, во лбу противно болит. Труп моего мозга стучит по черепной коробке, прося не беспокоить его, не морщиться, не двигаться, не жить. Разложившиеся его частицы, кажется, вылезают на лбу в виде гнойников, вытекают из уголков глаз, из носа. Трупный запах отчётлив. Когда погибает мозг - погибнет и остальное. переносица и брови, глаза и веки с ресницами, Всё чёрного цвета, будто бы я смотрю на череп. Да, я череп. И не могу понять, чернота – это отсутствие чего-то или присутствие, но уже в иной форме? По вискам струятся пот и прыщи. И вообще, можно ли это назвать висками? Я не уверен ни в чём, в том числе, где находится та или иная часть лица на мне. Вдруг, нос – там, где приютился, скажем, левый глаз? А чёрные брови гуляют внизу подбородка? Когда меня конструировали, скажите, пропорции были проигнорированы, ведь так? Глазницы – дыры. Под ними - разрыхлённые слои кожи, оплавленной слезами. На обеих щеках лежат веера заржавевших ресниц. Видно, когда тёр глаза, я снял их полностью. нос, Ободранный. Он облазит. Теперь я понимаю, почему носом так больно дышать – это не всего лишь воспаление. Внутри него происходит то же, что снаружи. Похоже на промывание соляной кислотой. Уверен, если потру его, как однажды глаза, нос размажется по ладони. ямочка под ним, губы, подбородок, Чем я питался всё это время, собственными губами? Кусал их в отчаянии? Жуткая маска – тёмно-красная полоска вместо губ. До сих пор не могу провести различия – где что. Может, неважно уже? Я перешёл на тот уровень жизни, когда кожа стала гибким пластилином – отрываешь от неё кусок и лепишь что-то своё, на собственное усмотрение. Содрать с себя кожу мне не проблемно. И, наверное, боли тоже не будет. Единственное, что будет, это обморок судмедэкспертов и патологоанатома. А там, куда я отправляюсь «зимовать», не важно, насколько ты красавец – принимают всех… шея, плечи, Вот их, вероятно, и нет. Моя голова витает в воздухе над грудной клеткой без помощи. Я просто не вижу их, нет никакой опоры, земли для головы. Она свободна. Я настолько свободен, насколько это недоступно всем жителям мира. Потому что мне не нужна голова на плечах. Не нужна подставка…. белая майка, малиновый значок SR… Как и не нужна вода, для того чтобы помыть тело. С неделю не нужна. От мытья могло бы стать хуже – болевого шока было бы не миновать. Вода жёсткая, и она бы не поняла меня. Может, кому-то она и зализывает раны. Мне бы она слизала их до костей. На созерцание не уходит много времени, но в голове уже со страшной силой колотится кровь, заставляя зашататься, опуститься, с хрустом приземлиться на колени. Мир перед глазами пошёл жёлтыми туманностями и чёрными звёздами. И, кажется, тошнота вернулась ко мне спустя дни полного отсутствия. Вселенная внутри начала своё вращение. Облака газа и пыли сгущаются, сгущаются, становятся плотнее, рассеивают лучи на миллиарды световых лет. Внутри образовывается горящий шар – с такой скоростью, что это странно, когда реакции на внешний мир - слабые. В глазах застрял, как соринка, образ. Жуткое, уродливое лицо цвета мочи и могилы, сплошная рана, сплошная рытвина, сплошное поражение. Я видел его в ореоле чёрной тусклой короны – сказалось плохое зрение. И обман зрения как нельзя лучше передал – я выцветаю из этой жизни, как выцветают краски из бумаги или одежды. Там, где я существую, уже нет места живому – каждая поверхность, каждый кубометр воздуха заражен мной. Вместо белого будет чёрное, вместо зелёного будет чёрное, вместо неона и флуора будет чёрное. И всё собралось в одном мне. Замкнулось в одном мне. Огромная обугленная планета приближается с неумолимой скоростью и скоро раздавит маленький организм. Я не представляю себе, как это. Но могу представить, что столкновение случится незамедлительно. Не придётся ждать и пяти миллиардов лет, чтобы ощутить. Стало немного страшно – неизвестность всегда пугает больше бед и боли. Остатки мозга и сердца превратились в квазары 1 и выпускают струи космической пыли, разрывающей всю мою сущность. Я снова заплакал. Я думаю, что не вынесу. Я думаю, что в скором времени будет ещё хуже. Когда я был готов уйти, меня оставили, отказались забрать. А теперь, когда я пришёл в себя, я узнал, что весь мой вид пульсирует духом смерти. Только что такое смерть? Я могу пощупать её, проводя пальцами по ранам на лице. По тёмным пятнам на ногах. Но это не дало бы ответов на поставленный вопрос. Как и не дало бы на вопрос, который я длительное время не решался задать себе самому: Почему именно я? За что? По ту сторону баррикад – от мира, людей. И если раньше можно было спасаться от уничтожающих осознаний сном, то сейчас реальность не щадила. Отметала сны, красоту, стремление. Возвращала туда, откуда все мы вышли, в безжалостное звёздное небо – скопище белых крестов на бесконечном кладбище Вселенной. Заставляла испытать то, что испытывали эти бесчисленные звёзды, рождаясь и угасая. Слёзы капают в ладони, как дождик. Я начинаю помалу успокаиваться, хоть и плачу до сих пор. Я знаю: для того, чтобы продолжить путь, нужно успокоиться. Нужно высказаться напоследок самому себе, признаться. Секретов больше не будет. Обид, и несправедливости, и робости, и мира, где люди питаются полиэтиленом. Нужно уснуть. Даже если снов не будет. А проснувшись, подняться на ноги. Там, за дверью, может быть, в корне другой мир… Да, вроде не изменился, такой же. Как и в корне другой мир выращивался в этой скромной квартире. Пора двум мирам слиться, пора заявить тому, большому, внешнему миру о себе. Пора перестать плакать. Пора идти к лучшим мирам красоты, где стелется трава, где небо красного цвета и на его фоне так четки и величественны кресты. *** 16 сентября. 12:15. Квартира Джерарда Уэя на Гард-стрит 2. Опадая бесформенной массой на кафельный пол, я не особо рассчитывал на то, что проснусь. Выплакав последние болтавшиеся жидкости, я всего лишь испытал нужду лечь и закрыть глаза. Всё равно, умираешь или нет, – та же тьма. Мир исчез. Тьма. Как ты разберёшь, где реальность, где фантазия, где твой сон перетекает в смерть, или где сквозь угольные облака пробиваются слабые сигналы, что ты должен жить? Только вот в чём дело… мне случилось открыть глаза. Сперва боялся, не хотел. Потом переборол страх, нечёткий из-за затуманенного сознания, и решился. Картинка долго фокусировалась в глазах, но я привык. И я бы понял, если бы она так и не сфокусировалась. Похоже, нет. Меня ждало… не разочарование. Еле-еле открывая глаза, я словил себя на мысли, что впервые за многое время просыпаюсь и не разочаровываюсь. Наоборот, пронзило счастье оттого, что осталось ещё немножко времени. Может быть, на то, чтобы осуществить что-то, что я имею смелость называть мечтой? Я рывком поднимаюсь. Голову тут же атакуют заряды и пули, но это того стоит, поверьте. Стоит того, чтобы оглянуться вокруг и увидеть: в комнате прибавилось света. Свет. Должен вывести из подземелья и забытья? Влить энергию в худую душу для последних шагов? Свет. Ну конечно, свет. Я улыбаюсь. Я улыбаюсь так широко, так искренне, что разрываю улыбкой рот. По подбородку течёт кровь – самое последнее, что способно сейчас взволновать. Если бы я видел себя со стороны… - улыбающаяся чёрная дыра в потоках крови. Забавно. Однако я счастлив и не собираюсь этого скрывать. Меня благословили в дорогу. Он. Сон был коротким, а душа приняла его всеми фибрами, как ласкающее прикосновение. Он не обиделся на меня, он явился снова. Засушил слёзы до жёлтой корки навсегда – им больше не отравлять и не резать. Сон был коротким, и стоило прожить целую жизнь, скучную и затяжную, чтобы увидеть его. Шёлковая трава, чистый воздух – опять. Я почувствовал прохладу, исцеление – то, чего давно уже не было в моей жизни. Подставил ладони к лицу – а-ах, белейшее полотно человеческой кожи! Этими самыми ладонями облепил лицо, и душа будто проснулась от страшного сна, с облегчением. Мои ресницы, мои щёки, мои губы – какое всё мягкое, свежее, налитое жизнью! Вздохнув полной грудью, я двинулся в свой обычный путь – искать его. Я видел нагромождения пышных зелёных деревьев и знал: это – лес. А там, где трава взметалась к голубому небу колосьями, – прерии. Я знал, что здесь есть птицы, слышал их пение, и только мне захотелось поднять голову вверх, посмотреть, – глазам являлись крошечные щебечущие парочки. Он летели, а я бежал. И легко было, и радостно бежать, хотя за время своих путешествий по миру снов я так никогда и не находил его. Знал его образ до мельчайших деталей, но никогда, никогда не случалось… Единственной правильной мыслью было бы довериться цветущему миру вокруг, своим ногам – пусть несут туда, куда считают нужным. Мне хотелось бы насладиться миром как можно полнее. Нет времени расстраиваться, даже если я не найду его и на сей раз. Сердце всё равно греет мысль, что он где-то рядом, – и этот огонь не даёт замёрзнуть. Не предполагал, что ноги приведут меня к обрыву. Издали он казался заплетённым зеленью горным склоном – благодаря снам я узнал, что с них открываются завораживающие виды. Поэтому обрадовался издали, но, ступив на гладкую каменную платформу,… увидел голый, устрашающий пейзаж. Всюду были разбросаны увесистые валуны. Они расступились перед фигурой на самом краю. Без раздумий я бросился к ней – не знаю, как объяснить, но в груди забил сигнал тревоги: может, он хочет броситься? Я обязан остановить его. И… такое возможно лишь в снах, это знаю наверняка: я сидел на краю, на одном колене, едва ли не уткнувшись носом в его висок. А он, похоже, не ощутил моего присутствия нисколько. Тем лучше. За те несколько минут я успел увидеть многое. То, ради чего отдал жизнь. Он был одет в белое, как и я, только его одеяния красиво открывали шею и руки и волнами уносились вниз. В тёмных коротких волосах увился венок из листьев. В руках он держал струнный инструмент - насколько я знаю, это не гитара. Пальцы руки, облокоченной об инструмент, бродили по струнам, а те молчали, будто намеренно отказывались говорить. Тогда я и поднял взгляд снизу – вверх… Я знал, что он был молод, но передо мной он предстал настолько юным, что дух перехватывало от нежности и трепета. Не странно, что природа здешних мест дарит своим обитателем лишь свежесть и лёгкость. Хотя, кажется, он сам был природой, он был её воплощением. Высокие скулы, подёрнутые румянцем, огромные глаза – две чёрных звезды, похожих на те, что живут в моей голове. Теперь знаю, откуда они у меня. Нахмуренные изящные брови – что заставило его хмуриться? Будто бы виски треплет боль или грусть обрывает сердце. Грусть, почти незаметная, но всё же… Я долго смотрел на тёмное сияние в объятьях ресниц. И вдруг понял, что как бы ни были лучезарны эти глаза, они не скажут мне. Или я всего-навсего не умею понимать их речь. То, что поведало бы больше – губы… Я постеснялся взглянуть на них сначала, хоть глаза так и манило розоватое видение. Меня учили, что губы человека – это что-то такое… страшное… нет, страшно-тайное…, в общем, личное, не для всех… не всем суждено их коснуться… о-о-ох, что я несу?! Но не знаю, как объяснить иначе. Одно время я просто смотрел на пухловатые розовые губы; внутри меня всё переворачивалось, а эти губы – шевелились.… Он шептал. Странно, что я не различил звуков голоса, когда приближался к нему. Да и был ли это голос? Похоже на то, что ветер вложил в уста человека, и он – шелестит: «Схороните меня в стороне От больших проезжих дорог, Чтобы друг не пришел ко мне И оплакать меня не мог, Чтобы, к бедной могиле моей Склоненный, Не вздыхал, не рыдал над ней Влюбленный». И он взглянул прямо на меня. Такое бывает в одних снах – два человека на краю обрыва неотрывно смотрят друг на друга. Он иногда взмахивал ресницами, моргая, ну а я, скорее всего, нет.… Как унять печаль другого человека? Сложное искусство, я отродясь не владел им. И в то же время понимал, что мой идеал не должен, не должен страдать! Какая бы грусть ни пожирала его сердце – она недостойна точить о него свои зубы! А я не знал, что мне делать, не понимал его чудных слов. Я всего лишь старался выдержать взгляд в глаза, не выражающий ничего и выражающий всё, длительный, как сама жизнь. А потом снова посмотрел на губы. Посчитав, что никто мне не воспрепятствует, я потянул к ним пальцы. Подобно ребёнку, исследующему пальцами мир, я трогал эти розовые лепестки. Я понятия не имел, что это значит и почему мне захотелось именно к ним. Может, наивно думал, что жест сможет вывести его из того состояния…. Пусть он бы разозлился, развеселился, отдернул бы мою руку – улыбнулся бы в конце концов! Но не захотел бы связывать свою жизнь с пропастью! Я мог отвечать только за себя – мне хотелось прикоснуться к чему-то очень личному, что было бы связано с ним. Самое высшее на свете удовольствие. Оказалось, я настолько увлёкся ощущениями под пальцами, за которые умирал бы хоть трижды, и трижды мучительно, что пропустил главное. Когда глаза поднялись, я увидел, что он улыбается. Теперь в нём сияет всё, как и должно быть, – глаза, лицо, белоснежная улыбка… Я не мог не улыбнуться в ответ. Внутри разверзался такой праздник, будто… будто бы не знаю, будто бы я сделал что-то воистину великое и для всего человечества. Мы сидели и улыбались друг другу, моя рука уже была не нужна и неуместна на фоне самой ослепительной из улыбок. И как неожиданны и утешительны были эти мгновения, так же быстро подоспели и другие. Его улыбка стянулась, лицо стало серьёзным. Он оглянулся вокруг – и поразительно, но я сразу увидел, в чём дело. С запада надвигались красные тучи. Мы переглянулись. В воздухе тащился еле уловимый запах дождя – так и не почувствовал, кровь это была или кислота. А может, и кислота с кровью. Мы синхронно дёрнули плечами, когда где-то вдалеке послышался раскат грома. Он был растерян – что уж говорить обо мне, – пусть и держался так, будто бы напряжённо думал о чём-то, искал выход.… А тем временем густо-красные тучи переместились к нашим головам и проснулась земля. Когда ты у обрыва, ты не можешь не ощущать малейшее землетрясение со всей отчётливостью. Он схватил меня за руку, и наши лбы столкнулись – он хотел проговорить так, чтобы я точно расслышал: - Беги, - в упор. – Беги. Я бы и не стал сопротивляться. Но как же он? В голове сновали мысли, под ногами танцевала и осыпалась земля. Он – он ведь здешних краёв, не так ли? Всё, что происходит – его природа тоже, как и красота, цветение, свежесть? Это другая сторона природы. И куда, куда мне было бежать? Глаза испуганно заметались – путей не было, нет, никаких. Кроме как прыгнуть в пропасть. Он кивнул мне, когда я поднял на него взгляд. Значит, единственный выход. Пропасть не обещала ничего – ни земли под ногами, ни целости и невредимости. А мир вокруг рассыпался, и пришлось искать спасение там, где пустота. Сердце гулко рвануло о рёбра и разбилось перед тем, как я всё же прыгнул. А в полёте ощутил свободу. А ощутив свободу и благословение – проснулся. *** 16 сентября. 12:36. Эпохальный день. Однажды я проснулся и понял, что пора уходить. Так и случилось – я встал и ушёл. Колокольчики прекратили перезвон. Переступив порог дома, я не позаботился о том, чтобы окинуть взглядом то, что осталось за спиной. Черта Майки, кстати. Слишком мало времени на церемонии. Я лишь прихватил какое-то покрывало (или полотенце?), чтобы окутать тело. И то не столько ради собственного блага, сколько ради блага окружающих. Они и так в ужасе будут отворачиваться и зажмуривать глаза, когда буду проходить рядом. Им необязательно видеть всё. Мне подарено немного сил, их нужно использовать. Я, может быть, и слепну от дневного света, хоть он и неярок из-за туч. Но даже мне – подарено. Голова тут же даёт команду ногам – зашататься.… Нет. Мелкие шажки, перила крыльца. Я справлюсь. Я уже иду. *** 12:47 Должен признаться – я иду наугад. Да и город особо не отличается в своих постройках; людей, чувствую, мало. Предпочитают подземные переходы шнырянию снаружи. Они правы, так безопасней. И дождь, наверное, тоже сегодня пойдёт – вроде как осень, ему положено. В целом ощущения от комнатных отличаются только большим пространством, которое я не способен охватить. Оно угнетает, а вместе с тем, радует, потому что я принадлежал к нему когда-то. Вдруг я сейчас иду по тем дорогам, что протаптывал год за годом, идя на работу? Вдруг свернул в другую сторону? Если не знаешь, куда идти и что делать, – доверь этот вопрос своим ногам. Они привели меня к нему во сне. Кто сказал, что теперь не приведут туда, где мне будет действительно хорошо? 13:02 Из-за температуры в глазах вспыхивают белые пятна. Разницы нет – и до них я почти ничего не видел. Главное, что не подоспел ветер, - иначе было бы больнее, чем я ожидал. Ветер порубил бы меня, как лезвиями. Неет, здесь всё не так. Мой мир – где не ощущается воздуха. Поэтому он не мешает мне, будто бы его нет. Хотя дышать сложно - я ведь двигаюсь. Когда я покидал квартиру, то осознал, что, увы или не увы, а теперь придётся бороться ещё и за каждый вздох. Я стараюсь идти медленно и выдыхать, сколько хватает сил, бережно. 13:22 Голоса людей я слышал пару раз. Уверен, это был не более чем единичный писк – наши люди не склонны говорить на улице, и говорить громко. Ко мне не подходили близко – всё, что я слышал, было вдалеке. А может, и вовсе не было? Автомобили не сигналили, меня до сих пор не остановили патруль или скорая. Никто не собирается меня ловить, и это здорово. Будто весь город знает мою историю и молча соглашается не трогать в последние часы. Тем не менее, я иду, иду и не ощущаю, что, вот, наконец пришёл. Сил не становится больше. Я не знаю, что будет, если придётся бороться теперь уже за каждый шаг. Ноги разболелись до безумия, но что поделать. Условия иногда не выбирают. Идём дальше. 13:39 Неужели… парк? По которому я всю жизнь спешил на метро, на работу. Не хочется лгать – я ужасно ощущаю пространство, и каждая минута грозится ударить прямо в темя обмороком. Приходится пользоваться запасами силы воли, к которым я не прикасался всю жизнь. Как у меня получается, ничего, сносно? Я даже не сразу обращаю внимание на то, что на мне что-то шипит. В воздухе, насколько я понял, вздымаются защитные купола и накрытия, люди по обыкновению спешат к ним (если они есть, люди). Каждая капля с каждой минутой набирает звук и вес. Я иду в стороне ото всех, там, где линия огня, и эпицентр, и то, чего так боятся люди в наше время. А я не боюсь брести под карбонатным дождём. Или что, какой он там, вдруг его состав поменялся? Он промывает мои раны, он делает дыры на простыне вокруг моих плеч и талии. Я высовываю язык и ловлю кислые пекущие капли – так делали дети во время до катастрофы. Ели снег, пили дождь. Я потёр зубами зубы верхнего ряда и ощутил, как это прикольно, когда пузырится и обнажается эмаль. Слазит. Скрипит. Не исключено, что именно об этом я мечтал, случись мне разозлиться на работе или где-нибудь ещё. Пройтись им назло под дождиком – они бы в жизни не смогли бы, а я смог. А я люблю теперь всем сердцем и кислоту, и город, и людей. С каждым шагом становлюсь увереннее, безумнее, дождь усиливается. Стирает потихоньку плоть, стирает всё, что ненужно, что уже не потребуется. 13:54 Наверное, жилой небоскрёб или небоскрёб компании – там, где мне захотелось остановиться. Я могу уловить только то, что вверху много темноты. Серое небо заполнено темнотой. Но вы понимаете, что в моих глазах относительны и серый цвет, и чёрный. Я вижу то, что хочу видеть или могу, а на большее у меня нет прав. Я посчитал, что здесь, пожалуй, будет уместно остановиться. Что дальше не заболит - я просто упаду. Прохожу пару метров, чтобы наткнуться руками на что-то твёрдое. Этим твёрдым оказываются стены – повезло. И помалу, с ответственностью и участием, следую им. До тех пор, пока ступни не натыкаются на железное нечто, похожее на трубу. Я напряг оставшийся мозг, прислушался. Журчит… вода? Все мы вышли из воды…. 14:07 По железному тоннелю трубы дождевые потоки бегут в канализацию. Такие системы часто встретишь у крупных зданий – вода утилизируется быстрее и порчи зданий становится меньше. По всей видимости, я угодил в подобное место. Рек в нашем штате нет – есть вот такие вот потоки. Но что мешает, скажем, опускать ноги на их дно, как на дно обычных водоёмов? Я перекидываю сначала одну ногу, потом вторую. Холодно. А потом начинает так жечь, что если бы я мог, я бы кричал. Нет - тихо поскуливаю. Ноги по щиколотки занурены в шипучую воду. Я сижу на берегу химической реки и отдыхаю. Хорошо. Ступни растворяются, и скоро я ощущаю лишь упирающиеся в дно кости. Картинка в глазах окончательно исчезает за плотной серой стеной. Голова гудит, и она тяжёлая – хочется прислонить куда-нибудь. Сильно хочется. Настолько сильно, что последнее, что я чётко понимаю – я потерял всяческую связь с реальностью. Зрения нет, ощущений тоже, дыхание будто кто-то вырезал. Всё внутри будто бы встало, и начались миллионы процессов, которые я не смогу уже объяснить. Но когда они начались, остальное во мне перестало воспринимать и улавливать. Кажется, шипение – это не только там, где ноги, а и во мне самом. Шипение, достигающее мозга. Я чувствую, что поясница уже не держит меня; мягко опускаюсь на спину. Никаких ощущений. Поворочавшись, я откидываюсь на бок. Почему-то захотелось на бок. Глаза открыты, но кроме серой стены так ничего и не проглядывается. Сердце дёргается в последний раз, на прощание, и я говорю себе: «Можно». Уже не страшно, уже хорошо. Я там, где должен быть, я туда, где должен быть. Закрываю глаза. Тьма. Пару секунд тьмы чувствую - что-то происходит в горле. Клубы дыхания ударяют в нос – тоже прощаясь. Тают. Никому не нужны. Тают ноги в реке кислоты. Тает мозг в черепной коробке. Таю… Начиная с пятой секунды тьмы, я не помню уже ничего. *** POV автор 16 сентября. 14:15. Health & Medicine Holding Company. Кабинет Фрэнка Айеро. «Дурацкий день», - вертелось в голове мужчины с самого утра. Действительно, ещё и через два часа – трижды проклятая лекция. В качестве утешения Айеро подошёл к окну. Но недавний дождь, из-за которого нельзя было его открыть, чтобы не отравиться испарениями, нисколько не утешал. Придётся курить не раскрывая окна, прямо в кабинете? Отлично. Он даже обрадовался возможности в очередной раз поглумиться над правилами. Портмоне. Зажигалка. Огонёк. Жадный вдох. Блаженный выдох. Каннабис. Фрэнк привалился лбом к стеклу. Чёрт. Вся жизнь – насмарку. Плюс этот внезапно всплывший интриган Уэй – наверняка не отстанет так просто. Вообще, вся затея с экспериментом.… Ну почему, почему он ввязался в неё? Неужели нельзя было откупиться от института баблом или чем-нибудь другим? И чем, интересно? Нет на свете вещей, которые бы не улаживались деньгами… Но вот больше всего на свете хотелось умереть. Поднося и поднося косяк ко рту, он думал о многом. Например, о планах на будущее – лет пять поруководить компанией и вскрыть себе вены. В мире бизнеса каждый, кому не лень, сетовал на его юный возраст, но Айеро готов был проорать всем и вся о том, как ему надоело жить. В этом мире нет перспектив, в нём нет ничего настоящего, в том числе и люди – подделка на подделке. Не с кем связать судьбу, никто не затрагивает глубоко. Везде деньги, деньги, деньги и грёбанная экология, что, вдобавок, ухудшается ежедневно. Лучше свести счёты с жизнью самому, чем ждать, пока тебя уберёт очередная катастрофа. Или конкурент по бизнесу. Айеро ослабил галстук, размял шею. Облачко дыма покинуло его губы, и он затушил косяк. После него всё казалось не настолько плохим, пусть от идеи о суициде он и не спасал. Это давняя цель жизни. Или, может, броситься из окна? Мужчина улыбнулся – а что, вариант. Правда, он не стал раскрывать окно, а ограничился тем, что выглянул вниз. Оценивая высоту. Прилично, ничего не скажешь. Однако в его планы совсем не входило увидеть следующее… Слабые колени подвели, стало так страшно, как было только когда Уэй показывал те ужасные фотографии своего брата… Чёрт. Айеро обеими руками опёрся о подоконник, часто моргая и пытаясь перевести дух. Чёрт. Ну почему он это увидел?! Чтобы не нагнетать страх, мужчина потянулся к телефону. Он редко отчитывал служащих техсервиса, но сейчас… что ж, сейчас – именно такой случай. Только жизнерадостное учтивое «алло» отозвалось на том конце трубки, Айеро начал кричать не сдерживаясь, срывая голос: - Объясните мне, какого хера?! Какого хера вы не можете уследить за территорией, за тем, что происходит у вас под носом?! Как, я спрашиваю, как вы допустили, что в канализационном тоннеле, прямо под моими окнами,… труп какого-то бродяги? Что, вы не видели, да? Никаких «извините» - быстро уберите!! Быстро! Считайте, зарплаты в этом месяце вам не видать как своих ушей. Понятно? Всё, конец связи. Легче… стало. Айеро сполз по стене вниз – расслабление уже чувствовалось между лопаток. Вот и славно. Это поможет пережить лекцию, как, наверное, помогает шагать через дерьмовую, серую и тошнотворную жизнь. И пока что можно было запереться у себя, никого не впускать и скоротать время за чтением. Он только начал «Макбет», и было жутко интересно, что же будет дальше по сюжету. ________________________________________________________ 1 Квазар – космический объект, выбрасывающий мощные потоки излучения.