Antiphony / Антифон

      — Мне тут не нравится, — пробормотала джинна, посмотрев на открытые ворота чужеземного города.       Воздух был грязен от зловония трупов преступников, висящих на столбах вдоль дороги. Серипенсия была одним из королевств, которые практиковали публичные казни вне стен в назидание потенциальным преступникам, входящим в город. С волшебным облачком на Эден оказался белый стерильный костюм, тяжелые ботинки и маска.       Ночь была душной и тихой. Жасмин, став невидимой благодаря магии джинны, шла к воротам. На середине пути она положила руку Эден на плечо, останавливаясь.       — Просто подожди меня здесь. Меня не будет пару часов, самое большее.       — Я была бы более полезна, если бы знала, что происходит, — сказала Эден и странная маска и одежда пропали в зеленой магической пыльце. Она сложила руки на груди и укоризненно посмотрела на Жасмин.       Жасмин покачала головой.       — Со мной все будет хорошо. Не волнуйся за меня.       Она оставила джинну снаружи и принялась исследовать слабо освещенные городские улицы самостоятельно. Принцесса быстро двигалась, ведомая как срочностью своей миссии, так и желанием поскорее убраться из подавляющего мрака этих улиц. Было легко избежать несколько охранных патрулей, но несколько раз Жасмин останавливалась, не решаясь пройти мимо трупов или умирающих бездомных в темных переулках.       Чтобы отрешиться от бед города, она вспоминала указания, данные Таноном. Жасмин пришла туда, где сложно было вообще найти свет, а дома были еще хуже, чем обычные лачуги. Она проскользнула мимо очередного патруля в переулок, где предположительно жил Эберзин. Принцесса осмотрела вырезанные на дверях фигурки и расшифровала число, соответствующее такому же написанному на пергаменте.       Жасмин нерешительно постучалась в дверь, гадая, может ли она постучать громче, не будучи услышанной патрулем. Она прошептала слова, которые сказала ей Эден, сделавшие ее видимой, и стянула капюшон со своего лица.       В доме послышался шорох и щелчок, и на уровне ее лица открылась задвижка. Жасмин подавила испуг, потому что в окошке внезапно появился налитый кровью глаз, и серый, подернутый дымкой зрачок уставился на нее.       — Чего надо девчонке? — послышался надтреснутый шепот. Девушка поборола себя и не отступила, услышав безумие в голосе человека.       — Я ищу Эберзина, — сказала Жасмин вежливо, заставляя себя посмотреть обратно на гротескный глаз.       Кожа вокруг глаза смялась как потертый пергамент, и глубокий хриплый смех раздался из-за двери.       — Я — это он. Что молодая дева может предложить мне в обмен на мое знание? — голос зазвучал хитро.       Жасмин почти отшатнулась, но снова поймала себя.       — Танон, сын Гавира, сказал мне, что ты расскажешь мне все, что я захочу, если я покажу тебе это, — прошипела она.       Принцесса подняла медный браслет так, чтобы его было видно в окошке. Украшение глухо замерцало под единственной лампой, висящей наверху. Глаз расширился, сосуды в нем набухли, и окошко закрылось. Жасмин напряглась, потому что дверь заскрипела, почти сразу открывшись, и костлявая рука позвала ее внутрь. Ее глазам потребовалось некоторое время, чтобы привыкнуть к тусклому освещению затхлой комнаты. Старик закрыл дверь и жестом показал на запыленный стул возле загроможденного стола. Комната была так же завалена, как и кабинет Танона, но здесь к тому же было полно паутины и пахло тленом.       Дрожь прошла по телу Эберзина, когда он медленно садился напротив нее за стол. Костлявые локти торчали из его ветхой серой одежды, блестевшую на свету лысину покрывали старческие пятна. Один глаз был закрыт навсегда, кожа вокруг него провисала как гнилая. Второй глаз, который она уже видела, беспокойно обшаривал ее, будто ожидая от нее неприятностей. В конце концов, он остановился на браслете, который Жасмин держала в руках, и бледные губы изогнулись в улыбке.       — Так, значит, хозяин решил воспользоваться своим положением, — засмеялся он, обнажая гниющие зубы. Принцесса скрыла свое отвращение грязным дыханием, долетевшим до нее.       — Что ты имеешь в виду? — спросила она.       Серый глаз мигнул удивленно, и пальцы старика задрожали.       — Он не сказал девчонке. Конечно, он не сказал девчонке, с чего бы? Говорить о чьем-либо прошлом — не то же самое, что о своем собственном, конечно. Правило, которому следуют все великие историки, да, конечно.       Жасмин заставила отступить страх, поползший по позвоночнику. Танон сказал, что старик безобиден. Она может легко сбежать, если ситуация ухудшится.       — Я хочу знать о колдуне Дестане, — сказала девушка, меняя тему в попытке возвратить внимание старика.       Глаз заблестел, когда Эберзин перестал говорить сам с собой и обратил внимание на нее.       — Это одно из имен зла. То, что девчонка хочет знать.       — Да. Я хочу знать все, что ты знаешь о Дестане, — повторила она медленно и четко.       Он засмеялся снова, и резкий звук разбудил летучую мышь, спящую на одной из полок. Она начала порхать над их головами, пока не нашла новую нишу, чтобы в ней обосноваться.       — Старик безумен, да, он знает, но еще не глух, — прохрипел Эберзин. Он приложил палец с пожелтевшим ногтем к голове. — Я все еще многое слышу.       — Тогда расскажи мне то, что знаешь.       — До тех пор, пока у девчонки есть время и смелость в запасе, — в любезном тоне старика прорезались неприятные нотки.       Жасмин осталась невозмутима.       — Когда-то давно… — начал он, а затем остановился, чтобы зубасто улыбнуться, — Когда-то давно… очень неутешительное начало. Нет ни рождения, ни детства, ни юношества в этой истории. Есть только человек, его происхождение — белое пятно. Потеряно в огромной яме зыбучего песка, называемой историей. Да, конечно, есть много вещей, которые человеческие руки не смогут вытянуть, запомнить, сделать запись. Человек начинается с имени, Дестан, и он закончится именем в памяти последнего человека, который будет помнить его.       Она избежала взгляда в серый глаз, когда он уставился на ее лицо, сосредоточившись вместо этого на потертой, загроможденной поверхности стола перед ней.       — Существует проклятая земля, чернее безлунного неба, проклятая многими злыми именами. Она никогда не будет домом для тех, кто еще хочет жить. Сам песок там живой, а они не хотят, чтобы он был живой. Они боятся, все боятся. А потому короли, и калифы, и их слуги с магической кровью закрывают на него глаза, как на уродливую тайну, о которой никто не хочет говорить. Никто не смотрит много лет, потому что не хочет видеть. Никто не пересекает границу, потому что легенда говорит, что они не могут, хотя черный песок шепчется со всеми, у кого в крови есть магия и кто оказывается достаточно близко. Приходи, говорят они. Приходи, потому что в глубине души ты желаешь власти. Есть только этот хрупкий барьер. Сломай его и приходи.       Зыбучие пески поглощают имена тех, кто потерпел неудачу. Многие из тех, кто потерпел неудачу, казнены по закону, но черный песок продолжает звать. «Эй, любой, кто осмелится. Приходи, чтобы почувствовать эту власть». Годы текут, как пустыни через решето, но находится тот, кто бросает вызов зыби. История выплевывает имя Дестана, потому что оно отказывается уйти в пески забвения. Дестан ломает барьер и не теряет свою жизнь по закону королей, потому что у него уже достаточно силы. Он отвечает на шепот черной земли обещанием, что он будет править ей, и тем же дыханием обещает, что будет править Семью Пустынями рукой, внутри которой будет биться Восьмая часть, о которой все забывают.       Много лет он остается на земле, не двигаясь, не уходя, не убивая и не завоевывая. Короли затаили дыхание — возможно, Дестан ничего не будет делать. Возможно, Дестан хочет играть в песке, как ребенок… Но, конечно, конечно, все знают, что этот ребенок играет с песком, как с коробкой ножей, идеально заточенных для убийства. О тех, кто отправился искать его, больше никто не слышал, и песок смеялся его голосом. Он изучает его, изменяет его, подчиняет его, пока тот не склоняется перед его шепотом и желаниями.       Тихие годы позади. Он покидает черную землю, и короли выпускают свое сдерживаемое дыхание в криках войны. Но, конечно, никто не идет вперед, все только ждут у своих ворот, надеясь, что он не двинется к ним. Он посещает волшебный город в поисках его магической силы. Первое королевство, которое пало под его песками.       Причудливый рассказ был едва ли тем, что хотела услышать Жасмин. И все же она пыталась запомнить столько, сколько сможет, не останавливая старика, но сейчас вопрос должен был прозвучать.       — Как назывался тот город?       — Исцелинт. Магия восстановления жила в его храме. Святая, уважаемая, ей многие поклонялись, — старик закричал, не задетый тем, что она его перебила. — Но оскверненная, угнетенная, опустошенная Дестаном! Дестан, имя, которого очень боялись после. У него есть магия Исцелинта — что может остановить его теперь?       — Так какой магией владел город? — Спросила Жасмин.       — Соответствующей его имени, конечно. Магией города было божественное исцеление, — ответил Эберзин. — В центре его храма, пламенно охраняемого священниками и помощниками, был чистый древний свет, который хранился там столетиями и был оберегаем всеми, кто о нем знал. Тот, кто болен, кто чувствовал пальцы смерти у своей кожи, спешил в этот город, чтобы исцелиться. Тысячи страдающих приходили туда ежегодно. Но не теперь, Дестан положил этому конец. Дестан украл свет, и никто больше не видел его. Города больше нет, уничтожен. Тысячи тех, кто пришел туда найти жизнь, были преданы в руки смерти.       — Зачем ему была нужна сила исцеления?       — Девчонка не думает, — сказал старик с презрительной ухмылкой. — Отними у врага такую силу, и никто не будет излечен. И, к тому же, эта сила важна и для собственных целей. Дестан изучал ее, как изучал песок до этого. И он нашел новое применение ей, не такое божественное и чистое. Не лечить живых… но воскрешать мертвых.       Жасмин бросило в дрожь. Тусклый глаз Эберзина заблестел от восхищения ее состоянием.       — Исцеление мертвых! Таков черный разум, дышащий темной магией, — сказал он радостно. — Дестан командует большим, чем просто песок. Он командует мертвыми телами; они не чувствуют боль, они не нуждаются в еде или отдыхе. Они двигаются, следуя его желаниям, они разрушают, когда он того хочет. Он поднимает многих, многих своих врагов. Многие, многие говорят, что его нужно остановить, но никто не хочет идти вперед, чтобы это сделать. Он захватывает все больше городов, все больше пустынь, набирает власть и силу, поднимает все больше тел, из которых состоит его армия. И затем он понимает.       Ей пришлось наклониться, чтобы расслышать заговорщицкий шепот.       — Он понимает, что может больше, чем просто командование телами. Души, от которых он отказывался — в них есть сила! Больше силы, чем в мешках из плоти и костей. Тогда он ловит души. И начинает создавать свое оружие.       Эберзин развалился на стуле с самодовольной улыбкой, как будто только что наградил Жасмин бесценным даром, который она не заслуживала.       — Что за оружие? — спросила принцесса, пытаясь скрыть свое нетерпение.       — Девчонка не знает, — сказал старик агрессивно, возможно, обозленный тем, что Жасмин не выказала ему благодарности за то, что он только что рассказал.       — Да, я не знаю. Потому и спрашиваю. — отпарировала принцесса.       — У девчонки в запасе еще осталась смелость. История продолжится для нее. — Засмеялся Эберзин, поскольку, видимо, его настроение скакало, как ему вздумается. — Оружие станет проклятием Семи пустынь, как он думал. Он собирал силу душ в оружии. Ему требовались многие, многие души. Он думал, что никогда не будет достаточно. Но он пробовал. Он собрал много жизней, чтобы создать оружие.       — Это что, было что-то вроде меча? — спросила она.       Его единственный глаз смотрел на нее со снисходительностью и жалостью. Она ответила раздраженным взглядом, злая на высокомерие сумасшедшего.       — Девчонка знает мало. Лезвия не подходят, чтобы направлять волшебство. Оружие Дестана — не меч, — сказал он. — Это перчатка.       Жасмин застыла.       …Ты ничего не знаешь о перчатке, и ты ничего не знаешь о власти…       Источник власти Мозенрата — души мертвых? Эта мысль вызвала в Жасмин отвращение сильнее, чем прикосновение костяной руки колдуна. Но принцесса временно отложила этот вопрос, чтобы дослушать историю Эберзина.       — Дестан приходит во многие города, забирает все больше жизней, часто тайно, иногда днем. Независимо от того, сколько силы он получит, он захватывает город. Его боятся, все больше боятся, когда он покидает свои земли. Он убивает любого, кто бросает ему вызов, не заботясь о том, кто это. Правители боятся его, потому что его не заботит, что они правители, а их сыновья — принцы. Он убивает святых, потому что их души тоже подходят для его оружия. Такова история, если девчонка хочет услышать, — сказал Эберзин, его последние слова, видимо, были вопросом.       — Значит, он продолжал завоевывать, создавать свою армию и усиливать перчатку, — сказала Жасмин, задумавшись над тем, насколько мерзким человеком был Дестан. — Что случилось с ним потом?       — Ах, конец Дестана. Счастливым после…? — старик замолчал с противным смехом. — Неутешительный, неутешительный, такой же как и начало. Великий маг, сила, способная подчинить Семь пустынь, известнейшее имя зла — мертв! Он мертв и превращен в мертвого солдата — все рукой другого колдуна. Другой колдун, который все еще жив и управляет черным песком как своей собственностью.       — Как этот колдун убил Дестана?       — Девчонка спрашивает о тайне. Имя колдуна… девчонка знает? Эберзин видит, она знает. — Его бесцельно блуждающий глаз остановился на ней.       Жасмин не отвела взгляд.       — Да, я знаю его имя. Но это не важно. Я хочу знать, как он убил Дестана.       — Девчонка не узнает этого здесь, потому что Эберзин не знает. Колдун, которого она знает, как говорят, ученик Дестана. Девчонка не скажет его имя?       — Его зовут Мозенрат, — сказала Жасмин раздраженно. — Что ты знаешь о нем?       Старик пожал плечами. Странный жест для его возраста.       — Ученик силен, конечно, ведь теперь он управляет армией мертвецов Дестана, теперь у него есть перчатка. Он честолюбив, он молод. У него есть время, чтобы выполнить обещание Семи пустыням.       — Откуда он взялся?       — Когда-то давно снова нет ничего, — сказал Эберзин с ухмылкой. — Новое разочарование для девчонки. Кто такой Мозенрат, имя которого ей не нравится произносить? Возможно, бездомный ребенок, которого Дестан нашел в одном из городов. Или, может, собственный сын Дестана. Зыбучие пески знают, Мозенрат знает. И ни один не хочет говорить девчонке. Что она будет делать?       — Я, полагаю, не буду знать, — сказала она с легким сарказмом.       — Ты сильно хочешь знать. Фактически — это причина твоего появления здесь, — сказал он внезапно ясно, смотря на нее с интересом. — Есть способ узнать не от зыбучих песков и не от колдуна. Но это будет нелегко.       — Как?       — Волшебная вещица, — его глаз вспыхнул. — Зеркало Фиерев.       — Волшебное зеркало, — медленно произнесла Жасмин. — Где я могу его найти?       — Есть пещера. Войди в пасть тигра и не трогай ничего, кроме… — он замолчал и усмехнулся ей.       — Девчонка знает, я вижу по ее глазам.       — Значит я должна войти в Пещеру Чудес, чтобы получить зеркало, — заявила она. Это казалось таким простым, пока она не сказала это вслух… Жасмин решила сосредоточиться пока на другом. — Что делает это зеркало?       — Зеркало Фиерев отражает пески времени, которые были забыты, но о которых помнят. Через него людские руки могут добраться до зыбучих песков истории. Но… — он затих.       — Но что? — спросила она.       — Есть цена. Девчонка заплатит памятью.       — Что значит «заплатит памятью»?       — Зеркало заберет что-то, что девчонка помнит, взамен того, что она получит из зыби, — ответил он, как будто это все объясняло.       Принцесса неторопливо обдумывала информацию, просчитывая варианты. Вне зависимости от этого, ей еще нужно выяснить, как попасть в Пещеру Чудес.       — Спасибо за помощь, — Жасмин неловко поклонилась, вставая. Она чуть помолчала, размышляя о медном браслете в своей руке. — Это и правда твое?       — Хозяин дал девчонке кандалы, не сказав ей о том, что это, — старик, казалось размышлял про себя. — Это не мое, это моего хозяина.       — Кто твой хозяин? — спросила она испуганно.       — Танон, сын Гавира, — ответил он спокойно. — Я его раб.       — Что? В Аграбе нет никакого рабства!       — Но в других землях есть, — сказал он со слабой, но жесткой улыбкой, снова отходя в безумие. — Хозяин Гавир купил Эберзина на рынке. Он покупал много рабов, потому что ему нравилось освобождать их. Вот разочарование для девчонки. Эберзин убегает прежде, чем его освобождают. Эберзина снова хватают и продают на рынок. Танон покупает его, потому что так написано в завещании его отца. Эберзин никогда не становится свободен, потому что Танон ему не доверяет.       — Получается, ты все еще его раб… но Танон не управляет тобой, — сказала Жасмин категорически. — Он хороший человек, он не сделал бы этого.       — Конечно, конечно, хозяин Эберзина хороший. Настолько хороший, что держит кандалы лишь как символ власти над своим рабом. А потом дает их девчонке, чтобы использовать знания Эберзина, и Эберзин повинуется, несмотря на то, что ему пора спать.       — Извини, что потревожила тебя, — коротко сказала Жасмин. — Я пойду.       — Прощай, молодая дева. Заботься не о путешествии в песках. — старик мягко засмеялся, когда она открыла дверь и поспешила наружу.       Она была рада оказаться подальше от мрачного дома и компании безумного старика. Предупреждение Танона было оправдано — Эберзин действительно был болен. Но историк не сказал о личном деле между ними. Ее расстраивало то, что технически Эберзин принадлежал Танону, хотя тот и позволил ему быть свободным. Эберзину, конечно, повезло с таким добрым владельцем.       Она покинула город почти так же легко, как и когда была невидима. Ожидающая ее джинна облегченно выдохнула, когда увидела Жасмин.       — Еще немного, и я бы пошла искать тебя. Теперь-то ты можешь мне рассказать, что тебе там было нужно?       — Прости, что заставила ждать, но я все равно не могу ничего тебе сказать, — сказала Жасмин печально. — Давай просто вернемся в Аграбу.       — Хмф. Ну, наверно, я должна чувствовать себя польщенной, что ты доверяешь мне больше, чем моему огромному болтливому парню, — сказала Эден прежде, чем перенести их обеих назад в Аграбу во вспышке зеленого света.       Принцесса с благодарностью вдохнула привычный запах родного города. Они стояли возле яркого дома джинны. Эден призвала заклинанием карманное зеркальце, посмотрела на свое отражение и нахмурилась. — Кстати, о нем. Мне стоит немного поспать, чтобы завтра на свидании прилично выглядеть.       — Спасибо большое за твою помощь, — сказала Жасмин, обнимая джинну. — Надеюсь, вы хорошо проведете время, куда бы вы ни отправились.       — Надеюсь, ты не попадешь ни в какие неприятности со своими тайнами, — ответила Эден материнским тоном. Она серьезно смотрела на Жасмин. — Если тебе потребуется помощь, позови меня, хорошо? Я выслушаю тебя.       — Спасибо, Эден. Приятной ночи. — сказала Жасмин, когда джинна превратилась в муху и пронеслась в окно ее и Данди дома.

***

12.

***

      Утром Жасмин выдала усталость за то, что еще не до конца пришла в себя после того, как замерзла в путешествии. Этот день она провела в отдалении от Аладдина и советников, ища кое-какую вещь — а скорее пару вещей, которые ей были нужны. В конце концов, Жасмин нашла их запертыми в ящике, о котором почти забыла.       Принцесса чувствовала себя странно, уходя на опасные приключения в одиночестве. Она всегда путешествовала с Аладдином, и с ним она чувствовала себя в безопасности.       С другой стороны, она пережила прошлые двенадцать дней самостоятельно, и у нее было впереди еще восемнадцать. Жасмин надеялась, что с Зеркалом она сократит время на решение проблемы.       Теперь речь шла не о победе. Речь шла о человеке, который не раз в прошлом был близок к тому, чтобы ее убить, и Аладдину приходилось не раз спасать ее. Почему же для него имело значение, что Салина хотела убить ее? Если Мозенрат действительно нашел способ подчинить себе Семь Пустынь, то зачем ему волноваться о защите какой-то принцессы?       Жасмин задумалась, а не нужна ли она ему для его плана? Не было никакого другого логического обоснования, почему он так торопился спасти ее.       Нелогичные объяснения возникали в ее голове. К своему раздражению, Жасмин не могла забыть его лицо, когда он понял, что она не знает об афродизиаке в ее организме. Она никогда не видела, чтобы он так смотрел, хотя она видела почти все его эмоции — самодовольство, злоба, безразличие, ярость, горечь… но лучшее слово, которым она могла описать его тогда — расстройство. Возможно, он не ожидал, что кто-то еще может управлять ею, или что она позволит возникнуть подобной ситуации.       Неужели Мозенрат заботится о ней? Вопрос этот потихоньку врастал в ее сознание, и она не могла выкинуть его, несмотря на его глупость. Жасмин не могла представить, чтобы колдун заботился о ком-то кроме себя, но теперь она задумалась, не была ли она исключением.       Возможно ли то, что он сам не осознает своих эмоций? Может, какие бы чувства он ни испытывал, они не входили в его план?       Жасмин не знала и боялась узнать, в то же время испытывая странное огорчение. Зеркало Фиерев могло подтвердить ее подозрения. Жасмин могла узнать, наблюдал ли Мозенрат за ней — мог ли он быть одержим ею? — или был верен своему слову и оставлял ее в покое до того момента, пока она не позовет его. Возможно, она бы даже увидела, как он размышляет над планом, который даст ему власть над миром. И в процессе она бы узнала истинную причину того, почему он выбрал именно ее.       Не было ничего странного в том, что Жасмин попросила Аладдина одолжить ей Коврика на ночь. Парень знал, что она иногда стремилась отдохнуть от всего, путешествуя по пустыне в одиночестве. Так что он ничего не заподозрил, когда принцесса улетела в ночь с мешочком с двумя половинками золотого скарабея, спрятанным под ее плащом.       Жасмин смотрела вперед, на бесконечные дюны песка, и от того, что луну закрыли облака, она поняла, что песок кажется почти черным. Принцесса задумалась, был ли вид из Цитадели таким же, что она могла наблюдать сейчас.       И она попыталась не думать о том, почему она летела в такие дали, чтобы узнать человека за маской злодея, потому что у нее не было простого ответа на этот вопрос. Но оставалось беспокойство, что грань между упорством и навязчивой идеей стала тоньше.