Be my valentine

My whole life waiting for the right time To tell you how I feel. Now I try to tell you that I need you.

—

      — Глупые, глупые обезьяны.       Доктор стоял в супермаркете и в тысячный раз со строптивым неистовством крутил стойку с открытками, на которых были изображены медведи с приторно-понимающими выражениями благодушных лиц, котята всех цветов и мастей и пухлые младенцы в неглиже и с колчанами стрел за розовыми круглыми спинами. На еще более розовом фоне, разумеется.       Выбрав наконец ту, что менее всех обещала мироточить густой и липкой, как патока, праздничной двусмысленностью, Доктор развернул обложку. Стихи. Секунду он мысленно надеялся на то, что, возможно, производитель окажется консерватором и прибегнет к классике (один из сонетов Шекспира вполне подошел бы), однако издатель, видимо, придерживался похвально широких взглядов на творчество. Глазами Доктор пробежался по рифмам: «люблю — дарю», «любя —тебя» и особенно изящная «хочу — хочу». Обреченно вздохнув, он поставил открытку на место и, покосившись на соседний отдел, где Микки двумя пальцами вытягивал из контейнера плюшевых зайцев в поисках наименее подобострастного взгляда пластиковых глаз, широким шагом вышел на улицу.

—

      ТАРДИС приземлилась в утопающем в зелени саду почти бесшумно. Доктор вышел из будки и, осторожно прикрыв за собой дверь, двинулся по горбатому мосту, перекинутому через небольшой водоем. Остановившись прямо на середине, Доктор вдохнул полной грудью вкусного зеленого утреннего воздуха и оперся локтями на перила. На зеркальных волнах мерно покачивались раскрывающиеся бутоны лилий. Из некоторых уже выглядывали острые, лососевого цвета лепестки. Они всегда цветут первыми — а значит, ни Доктор, ни ТАРДИС не ошиблись в расчетах.       В Живерни начало июня тысяча восемьсот девяносто девятого года.       Надышавшись всласть, Доктор не спеша двинулся вглубь сада. Среди буйно растущей зелени высилась маяком стеклянная крыша веранды. Преодолев и это небольшое расстояние, Доктор наконец заметил бледно-розовые стены дома с изумрудно-зелеными ставнями. На веранде располагались светлые, почти белые, круглый стол и пара изящных плетеных стульев. На столе белый же кофейник и две чашки тонкого, просвечивающего фарфора, до краев наполненные горячим, дымящимся кудрявым паром кофе. На одном из стульев сидел искомый Доктором человек: коротко стриженый мужчина. В темных еще бровях и усах его серебрились только отдельные нити, но голова и окладистая борода были совершенно седыми.       — Оскар! — Доктор раскинул руки, словно для объятия и двинулся навстречу.       — Кто вы? — тот, ошеломленный неожиданным визитером, нервно звякнул чашкой, которую только что собирался осушить, и вернул ее на блюдце.       Доктор широко улыбнулся и, сунув руку за пазуху, достал психо-бумагу.       — Ах ты, дьяволенок! Снова изменил лицо! Алиса*, погляди, снова изменил лицо! И бумага все еще чистая! Алиса, это Доктор! Мой друг – Доктор! Доктор, как я рад! Сколько же мы не виделись! Позвольте-ка… двадцать семь зим прошло с ночи в Гавре. Я написал ту картину. И назвал «Впечатление. Восходящее солнце». Смею надеяться, она стяжала мне некоторую славу. Ах, mon Dieu**! Я всё о себе, да о себе. Где же вы пропадали столько лет?       — Очень, очень далеко.       — Итак, чем могу помочь? — весело осведомился мужчина.       — Не в бровь, а в глаз. Именно за помощью я и пришел.       — Так что вам нужно?       — Я хотел бы, чтобы вы написали портрет одной девушки. Для меня.       — Непременно, друг мой, непременно! — с готовностью кивал Оскар. — Где же прячется наша юная модель?       — Не оглядывайтесь, ее нет здесь.       По лицу мужчины пробежала мелкая рябь недоверия.       — Конечно, конечно. Что ж, возможно, вы привезли с собой ее фотокарточку?       Доктор уверенно покачал головой.       — Так, позвольте, как же…       — Impression***, Оскар. Я пришел именно к вам. Никто, кроме вас, не может так передать впечатления и эмоции. Впечатление – вот что мне нужно. Вот почему я пришел. Вот для чего мне нужна ваша помощь.       Между густыми бровями мужчины залегла задумчивая складка. Видно было, что решение дается ему тяжко.       — Я никогда прежде не работал в подобных условиях. Каким же образом я должен ее изобразить?       Доктор улыбнулся:       — Все просто. Обычно вы изображаете свое впечатление, но на этот раз оно будет моим.       Творческий, азартный огонек полыхнул в глазах седовласого собеседника, и Доктор с удовольствием отметил, что тот принял вызов.       — Алиса, душечка, завтрак подождет. А вы, Доктор, следуйте за мной.       По добротной, чуть скрипучей лестнице они взошли в мастерскую.       Потолок в комнате был высоким, свежевыкрашенным в ослепительно белый цвет, приветливые стены цвета охры радовали глаз. Стена напротив двери глухая, зато в двух оставшихся прорублены большие окна.       Сняв с одного из мольбертов незаконченный этюд, мужчина жестом предложил Доктору стул, а сам взялся за палитру и аккуратно разложенные краски.       — Итак, Доктор, начинаем? — художнику совершенно очевидно не терпелось.       Доктор откинулся на спинку стула, сложил руки на груди, прикрыл глаза и заговорил:       — Ей девятнадцать лет, и зовут ее Роуз Тайлер...       Следующим утром, спустя почти сутки непрерывной работы, Доктор и седой мужчина медленно шагали по саду. Утренний росистый воздух сам втекал в легкие. Хозяин пообещал проводить гостя до моста. Уставший, но удовлетворенный оценивающе оглядывал он свои владения. А Доктор, аккуратно прижимающий к груди небольшой портрет, осматривал его.       — Знаете, Доктор, если бы я мог, я бы предпочел оставить эту работу у себя. Я полагаю, что это лучшее… Лучшее, что я написал. В ней слишком много жизни.       Доктор окинул взглядом знакомое лицо, нежно улыбающееся с полотна.       — Извините, старина, никак не могу.       — Конечно, конечно, — согласился Оскар. — Разумеется.       — Ну что же, пора прощаться? До встречи, Оскар. Спасибо.       — Одно слово, Доктор. Одно слово, она похожа на оригинал? Я никогда прежде не слышал, чтобы так говорили о человеке, как вы описывали ее вчера… Беспрецедентный случай в моей жизни.       — Это она, Оскар, — Доктор указал мужчине на портрет, — это она. Но оригинал…       — Да, да. Я понимаю, лучше, куда лучше. Те, кого мы любим всегда лучше, когда находятся рядом. Вместе с нами.       Доктор кивнул, улыбнулся шире и похлопал мужчину по плечу.       — Вы абсолютно правы.       Развернувшись, он двинулся вдоль моста, оставив хозяина дома наедине со своими мыслями, но вдруг остановившись на половине пути, обернулся и крикнул:       — Оскар, не могу отдать вам этот портрет, но посмотрите, только посмотрите на ваш сад, какие лилии! Фантастика! Напишите их! Я дарю вам этот вид! Смотрите же, не забудьте!

—

      Суета в Паул-Эстейт улеглась. Роуз, нагруженная приторно розовыми подарочными пакетиками с мягкими игрушками, вышла во двор в поисках ТАРДИС. Будка, как и всегда, стояла на привычном месте. Открыв дверь своим ключом, Роуз протиснулась внутрь.       Доктор сидел на капитанском кресле, сложив ноги на консоль, и рассматривал небольшой предмет в руках.       Свалив забытые тут же пакеты в угол, рядом с вешалкой для одежды, Роуз подбежала к креслу:       — Итак, Доктор, пришельцы не отмечают такие праздники, да? — она чуть запыхалась, и дыхание ее было сбито.       — Кто тебе сказал?       — Разве мир не рухнет, если Доктор поздравит кого-нибудь с днем святого Валентина?       Доктор поднялся на ноги.       — С днем святого Валентина, Роуз Тайлер, — с этими словами он протянул ей портрет.       После крепких благодарственных объятий, они долго рассматривали ее лицо, ясно смотрящее с картины.       Роуз поднесла портрет к самым глазам и в правом углу обнаружила подпись:       «Роуз Тайлер на добрую память от искренне любящих ее Доктора и Оскара Клода Моне».