III. Stay
21 февраля 2014 г., 13:08
Let us make a thousand mistakes Cause we will never learn You're my obsession My fetish, my religion My confusion, my confession The one I want tonight You're my obsession The question and conclusion You are, you are, you are My fetish you are
Днями все было просто. — Не подглядывай, — Доктор, по-хозяйски державший Роуз за талию, вывел ее из ТАРДИС. — Так как мы пропустили пару-тройку… четверку, может быть, Валентиновых дней, я приготовил кое-что интересное. Открывай глаза. Роуз взметнула ресницы и обнаружила себя в нескольких шагах от края крохотной планеты. Вся она была не больше сотни метров в диаметре, большую часть ее поверхности занимало гладкое, матовое бледно-фиолетовое озеро, остальное же пространство было покрыто тонким и мягким серебряным ворсом, в котором утопали ноги. — Посмотри вверх, — наклонившись к самому ее уху, шепнул Доктор. Подняв голову, Роуз охнула и прикрыла рот ладонью. Прямо над их головами, медленно вращаясь против часовой стрелки, пылало ослепительно белое нечто, окруженное длинными лучами. С лучей, казалось, стекали пестроцветные капли и беззвучно срывались в темноту. — Белая дыра, — так же тихо объяснил Доктор, щурясь на звездопад. — Помнишь, на Кроп Торе ты сказала, что Черные дыры — ворота в другой мир? Так вот, перед тобой такие ворота. Никогда не думал, что они действительно существуют, наткнулся с неделю назад, пока ты спала, — Доктор сделал паузу и чуть виновато добавил: — Совершенно случайно. Ничего не ответив, Роуз сделала пару шагов обратно к ТАРДИС и, упершись спиной в почти родные грязно-голубые стены, сползла на землю. — Ты в порядке? — Доктор, зачем-то нацепивший на кончик носа очки умного вида, встал рядом и осторожно тронул плечо Роуз указательным пальцем. Она кивнула и, бессильно уронив голову на стену, принялась рассматривать тонкие, переломанные травинки, едва-едва показывавшиеся из-под ТАРДИС. — Кенэри-Уорф. Ты никогда не рассказывал, что было потом. — Потом… — недовольно нахмурился он, будто взвешивал, стоит ли развивать эти тему. — Месяц или чуть больше ТАРДИС летала от начала до конца вселенной и сканировала стены реальности. Экспресс-тур. Было похоже на ваши человеческие «Всю Европу за неделю», — Доктор скривил натянутую ухмылку, — но ни одной достаточно большой трещины не нашлось, а мелкие затягивались со сверхъестественной скоростью. Пока ты падала, я знал, что главное сейчас не разжимать своих чертовых пальцев на этом чертовом рычаге, — он бросил презрительный, почти брезгливый взгляд на собственные руки. — Я смог бы все исправить. Я никогда, слышишь? никогда бы не оставил бы тебя умирать там одну, со всеми этими далеками и киберменами, — запрокинув голову, он тяжело сглотнул и повторил по слогам: — никогда. Потом началось самое сложное: нужно было попрощаться. Пробоины между мирами закрывались, необходимо было торопиться. ТАРДИС нашла сверхновую рядом с крохотной трещиной и кружила по ее орбите. Я, к сожалению, не придумал, как дать тебе знать о том, что рядом, но все оказалось проще, чем я думал. Ты говорила, что слышала мой голос во сне? Не думаю, что сделал это специально. В этом виноваты либо близость раскола, либо помощь ТАРДИС, не знаю. Единственное, что очевидно — ты слышала не мой голос, а мысли. Я постоянно наблюдал за местом, куда ведет раскол. Пока там было пусто оставалось время подготовиться. ТАРДИС показывала мне твою голограмму, и я репетировал, выбирал слова… — Помню, ты был не слишком красноречив, — с какой-то уж слишком горькой, почти злобноватой усмешкой перебила Роуз. — Драматург из меня никудышный. Пришлось импровизировать, но и это вышло плохо, ты же знаешь. Потом перегорело солнце, проекция уже исчезла для тебя, но я еще несколько секунд видел твои глаза. Оставлять тебя здесь казалось страшнее, чем потерять вовсе. Потом… — Доктор закашлялся. — Потом появилась Донна, и я не умер. Перед глазами Роуз встало покрытое отвратительно душным алым пледом тело, безжизненно сорвавшаяся рука и гулкий стук звуковой отвертки об асфальт. Мелело и трескалось пересохшее вмиг нутро. С ресниц ее капала соленая, стекающая на шею влага, и туда же вслед за ней текли все силы. Роуз иссыхала и казалась самой себе маленькой и ничтожной — не спасла, не успела. В какой-то вселенной, которой больше никогда не существовало Доктор, ее Доктор, настоящий Доктор, умер совсем один. — Донна не уйдет? Скажи, что он по крайней мере не будет один. — Нет! Конечно, нет! — лихо отозвался тот, но тут же отвел глаза и нервно замялся. — Что? Свободной рукой он почесал затылок, вздохнул и ответил: — Человеческий мозг не может долго выдерживать такую нагрузку. Роуз подняла голову, чтобы заглянуть ему в глаза, но взгляд Доктора блуждал так бесцельно и быстро, что поймать его не было никакой возможности. Роуз отодвинулась подальше. — Она мертва? — Нет, я бы… он бы такого не допустил. — Тогда что все это значит? Кто будет теперь держать его за руку? — Никто не смог бы абсорбировать сознание Тайм Лорда. Ему, думаю, пришлось просто закрыть доступ к нему и всему, что с ним связано, — второй вопрос он счел благоразумным пропустить мимо ушей. — Память? — В том числе. Никаких гигантских ос, никаких адипоузов, ничего. Для нее никогда не существовало Доктора-Донны. — Это ужасно. — Зато она жива, Роуз. Самая важная женщина в мироздании жива, тебе что, этого мало? — Ты понятия не имеешь, каково это — не иметь выбора. — Неужели? — Доктор с напряженным раздражением приподнял бровь. Запретная территория. Они никогда не подходили так близко к таким опасным темам. — Ладно, ты понятия не имеешь, каково это — жить без тебя, — безразлично сдалась Роуз. — Ты бы выбрала смерть? — Как и ты. Если бы не Донна, тебя бы… — голос Роуз сначала был глухим, потом тонким, а потом и вовсе сорвался. Тело Доктора до сих пор являлось ей в кошмарах. Он глубоко вздохнул и повернулся к самому ее лицу. И сразу стало нечем дышать, и весь воздух, казалось, только и делал, что метался с одних приоткрытых, искривленных в гримасе губ на другие, а потом и вовсе растаял где-то на полпути. И на лицах всполохи рождающихся над головами миров, и руки все крепче, почти зло врастающие друг в друга, и голос хриплый и тяжелый от втиснутого в горло жара: — Роуз, ты выйдешь за меня? Может ли унылое «да» или «согласна» рассказать, как безнадежно за него, за него по обе стороны стены, колотится под самым горлом сердце, и горсть мурашек рассыпается по телу? Не может. Впервые с того самого проклятого, ненавистного дня, сулившего так много, но не принесшего ровным счетом ничего и никому, Роуз поцеловала его первая. И эти руки на шее, с неожиданной решительностью затягивающие в омут эфемерной, лживой, бесконтрольной нежности, оказывается, не совсем чужие — почти свои, с путанной картой вен, пульсирующих и горящих ее светом. Такие же, как у него. Почти его руки. Беспокойное время скользило меж пальцев, но Роуз чувствовала себя почти на своем месте и за пару этих секунд забыла, что есть и другой мир. Мир без него. Каждый раз расставаясь с ним, она снова теряла внутри себя что-то такое, из-за чего жила, не оглядываясь. И вспоминать было до ломоты в ребрах больно. Поэтому страшно было отпустить его руку даже на секунду. Поэтому днями пальцы их срастались до корней, поэтому даже ТАРДИС они пилотировали так же, до синяков вцепившись в руки друг друга. Сквозь поцелуй он чему-то улыбался и повторял в ее рот странные, непереводимые слова. Знакомые, уже слышанные однажды. Давно это было, дома. Бормотание его каленым железом отпечатывалось на подкорке. Что-то невыносимо важное, что-то, что она должна была узнать только сейчас, но, сама того не подозревая, знала все это время.* * *
Целым был и был разбитым, Был живым и был убитым, Чистой был водой, был ядом, Был зеленым виноградом Ночь чернеет впереди, Свет гаси и приходи.
— Роуз. Голова спящей испуганно метнулась. — Роуз. Ей снился сон: белая, как мел, острая, как наждак, и холодная, как лед, стена и голос. — Роуз. Совсем другой, но безусловно его голос. Он рвался сквозь рассеивающуюся дрему и звал. Роуз поднялась на локтях и затравленно огляделась. Двигатели ТАРДИС, дрейфующей в открытом космосе, тихо гудели, на кровати рядом лежал проснувшийся от ее резкого движения Доктор — в темноте его внимательные гречишные глаза были черными, как холодные угли. — Плохой сон? — шершавым ото сна голосом спросил он. Им обоим так часто снились кошмары, что просыпаться поочерёдно в холодном поту и успокаивать друг друга остаток ночи вошло в привычку. — Да, — отозвалась Роуз, но быстро добавила: — Нет. — В чем дело? — Доктор тоже сел в постели и с беспокойством осмотрел ее, уткнувшуюся лицом в колени. — Это он. Он зовет, — глухо ответила Роуз. Замерев, Доктор секунду смотрел прямо перед собой. — Это невозможно, Роуз. Я же тебе объяснял, это мысли, а не голос. Тебе показалось. Сейчас, когда стены запечатаны, это просто невозможно. — Я уже слышала это, — не поднимая головы парировала нареченная. — Прости. Ночами все было чертовски сложно. Иногда ему даже казалось, что во всем виновато его единственное сердце, стук которого, как ему мерещилось, в бархатной тьме раздавался слишком отчетливо, слишком жалко, слишком скудно, слишком не так. Конечно же, несчастный орган, гоняющий кровь по его жилам, не был виноват. Никто не виноват. Все хотели как лучше. — Прости, — снова повторил он, неуверенно положил ладонь на ее спину и тут же ощутил мелкую дрожь немых рыданий. — Роуз… — Доктор. Ты уже… Вы уже делали это. Он знает, что я приду. Ты же знал, верно? Знал, что я приду, что бы ни случилось? — Знал, — нехотя подтвердил тот. — Как я могу бросить его совсем одного? Снова. — Я объяснял тебе тысячу раз, Роуз, ты никого не бросала. Он… Я все сделал сам. Вечная путаница. Уже несколько лет он доказывал заново, совсем как после регенерации, что он и есть Доктор, что он сейчас находится именно там, где ежесекундно мечтал оказаться все последние годы, но где кончается «Я» и начинается «Он» не знал. Они с Роуз до сих пор не определились, и все разговоры, касающиеся «Его» прошлого, настоящего, или будущего неизбежно приобретали налет какой-то неуместной комичности. Сначала они пытались называть того «Другим Доктором», со временем этот вариант отпал сам собой — слишком уж очевидно было, кто из них действительно другой. Тогда он попробовал называть себя Джоном, но и из этого ничего не вышло — уже через несколько часов Роуз решительно заявила, что ни о каком Джоне она слышать не желает, а Смитов в ее жизни и так хватило. С тех пор и продолжалась эта бесконечная, удручающая канитель с «Он-Доктор» и «Я-Доктор». — А что, если я нужна ему? Вдруг он передумал? — горячо спрашивала Роуз пустоту перед собой. Рука на ее спине стала тяжелой, словно налилась свинцом, черные лучи его зрачков выжигали на коже дыры с подпалинами. В воздухе повисло глубокое, грозовое молчание. — Да, что если он передумал? — жестко осведомился Доктор и тут же пожалел о своей несдержанности — ее спина снова задрожала. Грудь его разрывалась от тоски и нежности. Глупо ревновать ее к себе. Какое счастье знать, что она так любит их даже после всего того, что он… они натворили. — Не знаю, — слабо пожала плечами Роуз. — Не знаю. Доктор, не выдержавший, подсел ближе и осторожно, будто боясь потревожить ее мысли, положил руку на плечи Роуз и, мягко покачивая, быстро, скороговоркой зашептал какую-то околесицу в ухо: — Конечно, ты нужна ему. Всегда нужна, Роуз. Вспомни, что он сказал тогда. Я — его сердцевина и суть. Подумай, я, суть его, люблю тебя и ты мне нужна. Подумай, как много Он хотел тебе этим сказать. Так было всегда, когда к кому-то из них наведывался кошмар. За тем исключением разве, что после снов Роуз они сидели рядом, совсем как сегодня; а когда какое-то сновидение заставляло просыпаться в ледяном поту Доктора, Роуз невесомо гладила его по руке и ложилась на бок так, чтобы он, свернувшись калачиком и положив голову на ее руку, мог спрятать лоб в ее солнечном сплетении. Некоторое время они обычно лежали неподвижно, выравнивая дыхание, а потом Роуз запускала пальцы свободной руки в его волосы и перебирала их с автоматической аккуратностью до тех пор, пока Доктор не забывался спокойным сном. Доктор знал, что она вспоминает о нем каждый день. В остро-звездные ночи вспоминает; когда дыхание сбито, кровь в висках самбу отбивает и пальцы срывающиеся — вспоминает; когда светло и небо весеннее — вспоминает; когда в своей темноте с погибшими и ушедшими плачет — вспоминает; когда мысли в снеге тонут — вспоминает. Знал, но никогда не думал, что у него хватит смелости или наглости вернуться. Впрочем, она так скучает, что мысли ее он может увидеть даже в снегопаде. Если всмотрится, конечно. В тысячах миль, в тысячах снах, в тысячах световых лет отсюда. И дыру черную в ее груди не зарастить, не заживить с одним сердцем. Доктор прекрасно понимал, что выхода нет. Отпустить ее — обречь на чувство вины за него самого; держать — будет страдать и мучится за Него. Никогда больше, пока существуют они оба, не будет Роуз Тайлер дышать свободно, не боясь предать одного неосторожным всплеском мыслей. Он один — тот, кто читает и видит ее насквозь. Тот, кто давным-давно запустил длинные пальцы в прозрачную кожу, бережно зачерпнул золотую горчащую горсть и завел внутри где-то механизм, сведший на нет всю ее бронебойную обывательскую ось. Тот, кто дышал ее искристым восторгом. Тот, кто уже шел по ее следу, когда мир еще не успел родиться. Разве может так разрывать от боли?* * *
You say goodbye in the pouring rain And I break down as you walk away. Stay, stay. 'Cause all my life I felt this way But I could never find the words to say Stay, stay. So change your mind And say you’re mine. Don’t leave tonight Stay.
И он позвал, конечно, в Залив Злого Волка. И зачем-то в Валентинов день. ТАРДИС мягко вгрызлась в песок, из нее вышли двое, не-Доктор и Роуз Тайлер, исступленно сжимая руки друг друга. С моря на берег ползла тяжелая туча, высокие истеричные волны неистово, как отчаявшиеся самоубийцы, бросались на песок и, затравленно шипя, отступали обратно. В нескольких шагах от Роуз нечетко проступил образ. Сухопарый моложавый мужчина в длинном сюртуке с красной подкладкой, темные некогда волосы почти все заиндевели и были по-Докторски растрепаны, морщины у рта — скобки, на лбу — тетрадная линовка, безошибочно узнавались глаза его, на этот раз грозово-серые. — Роуз. Она дернулась, словно от удара. Его голос. Совсем другой, но его. — Я снова изменился, — улыбнулся он, разводя руками. — Ты умирал дважды. Мы знаем, — Доктор, все еще сжимавший ладонь Роуз, большим пальцем почти незаметно приподнял рукав ее куртки, оголяя запястье, исчерченное тонкими белыми шрамами. — Мы знаем, — повторил он, выразительно качнув головой и сверкнув потемневшими глазами. Он беспокойно оглядел руку Роуз, потом, опустив взгляд ниже, с удивлением отметил, что кто-то держит ее ладонь и, наконец, поднял глаза на вечный слепок своего прошлого. Так, словно удивлен его существованию или тому, что он до сих пор стоит здесь же, рядом. — Как ты здесь оказался? — Долгая история. Вкратце: Злой Волк спасла Галлифрей, ты никого, если не считать бойни на Крусибле и устроенного тобой геноцида, не убивал. Таким образом, Галлифрей жив, стены между Вселенными стали более пластичными, и мы можем посылать небольшие проекции. Впрочем, это по-прежнему требует нечеловеческих затрат энергии. Просто колоссальных. С неба посыпались крупные, жирные капли, песок под ними темнел и покрывался рытвинами кратеров. Роуз сделала крохотный шажок вперед, и реальность ударила ее в грудь, пытаясь докричаться, донести что-то — он здесь. Широко распахнутыми глазами Роуз в секунду охватила его фигуру, пытаясь вживить и этот образ, эти его больные насквозь мысли, этот мутный и усталый взгляд в свое сознание. Глупый страх забыть действительно беспрецедентно глуп, краем сознания она понимала, что это невозможно. Она смотрела, а странное чувство, зародившееся где-то слева, поднималось выше. — Я устала, Доктор, — единственное и самое честное, что она могла ему сказать. — Я слабая и быстро выдохлась. В сером взгляде его улыбка, хотя губы были сжаты по-прежнему плотно. Только он умел обнимать реками, льющимися из зрачков. И словам не поверил. — Нет, Роуз. И она улыбнулась тому, что он до сих пор верил в ее силу. Только ему она по-настоящему улыбалась. — Я должен тебе рассказать кое о чем. Иэн Дьюри, помнишь? Обморок, скамейка, ночь. Ты угадала тогда, это был я. Помнишь, я сказал кое-что? — Да, да, — угрюмо усмехнулся второй. — Роуз знает, я все ей рассказал. Может быть, ты не догадался, но мы тоже венчаны. — Я могу поговорить с Роуз наедине? — холодно осведомилось чуть рябящее изображение. Доктор отпустил руку и, небрежно смахнув на ходу пару не то дождевых капель, не то слез с бледных щек Роуз, молча отошел на десяток шагов. Проекция проводила его задумчивым взглядом и заговорила: — Знаешь, новый цикл регенераций — это немного непривычно. Второй раз в жизни регенерировал от старости, моему телу было что-то около шестисот лет. И, представь себе, после регенерации я напрочь забыл, как пилотировать ТАРДИС. Всегда по-разному. Помнишь, в тот раз, когда Джеки… Роуз закрыла глаза. Пришлось напрячь память, чтобы вспомнить то, что он говорил всего секунду назад. Путаная вереница слов змеилась и вспыхивала на черном полотне закрытых век, позволяя впитать смысл сказанного. Вернее сказать — бессмысленность, потому что он явно нес чушь. Не похоже на него — опутывать лишними словами, как это делают чужие друг другу люди. Он говорит так только тогда, когда самое главное спрятано и ввинчивается глубже под кожу, страшась увидеть свет, страшась своей колючей правдивости, отражающейся в ее глазах. Вот и сейчас в нем явно что-то рвалось наружу. Только Роуз не могла решить, хочет и готова ли это узнать. Потому что пути назад не будет, потому что их обоих накроет с головой, если позволить этому прорваться. — Ты можешь вернуться? — Не знаю. Но, если захочешь, могу иногда присылать проекцию сюда, — Доктор задумчиво облизнул губы и, решившись наконец, спросил. — Ты счастлива, Роуз Тайлер? — Им, — Роуз кивнула в сторону пинающего песок мужчины и пожала плечом, — да. Тобой — нет. Доктор пристально и тяжело смотрел в ее глаза. Последний раз она видела его таким еще с прежним лицом, здесь же. Вопреки всему Роуз не закрыла и не отвела взгляда, будто пыталась поймать в этом дымчато-сером тумане что-то, что позволит ей никуда не идти, ничего не решать и не делать того, о чем она потом в любом случае пожалеет. Она искала в нем оправдания и спасения, но спасать, увы, снова нужно было его самого. Изображение дергалось, грозясь вот-вот исчезнуть. От молчания его и больного взгляда Роуз сложило пополам в судороге, из глаз сами собой брызнули слезы. Доктор с одним сердцем в два великанских прыжка оказался возле и, не дав ей опомнится, чуть не силой увел в ТАРДИС, усадил в капитанское кресло, захлопнул дверь и рванулся наружу, туда, где все еще слабо подрагивала почти растворившаяся проекция. — Слушай меня! Ты! Слушай! Я знаю, ты все еще слышишь. Такой ты хотел ее видеть, когда уходил отсюда? Таким ты представлял для нее «счастье»? Знаю, что не таким. Сделай что-нибудь. Сделай с этим что угодно, исправь это как угодно. Это нужно не только тебе, старый ты болван, для тебя я бы не стал и просить, это нужно ей. Слышишь?! Картинка уже несколько секунд как исчезла, но Доктор знал, что он все слышал. Минуту Доктор молча переводил дух, крупные дождевые капли скользили по его лицу и приятно охлаждали распаленные кожу и мысли. Выровняв хриплое дыхание, он вернулся в ТАРДИС. Роуз стояла, облокотившись о консоль, уронив голову в ладони. — Ты вся промокла, — Доктор стащил с перил свою рубашку (сегодняшнее утро, когда они вместе ее выбирали, казалось теперь бесконечно далеким) и протянул ее Роуз. Та порывисто обняла его за шею и вся прижалась к нему, висок к виску, щека к щеке, грудь к груди так, что сердца их глухо перестукивались друг с другом: — Он вернется? Ждала ли она ответа? Нет. Она познала через него жизнь и готова была познать через него смерть.
