Полосатое счастье

Почему мне больно? Я всегда думал, что когда ты умрёшь, то больше не будешь чувствовать боли. Но как же так? Ведь я же умер. Мою грудь раздирала адская боль, будто бы по ней с каждым разом всё сильней и сильней ударял кузнецкий молот. После очередного удара я открыл глаза и закашлялся, поскольку из лёгких выходила вся лишняя жидкость. Всё вокруг было практически неразличимо-чёрным. Когда же картинка прояснилась, я увидел Фила, сидящего рядом со мной. Он почему-то был мокрым и злым. Но даже ничего мне не сказав, Филипп вскочил на ноги, в два шага преодолел расстояние до испуганного и мокрого кавказца и хорошенько треснул его по морде, отчего парень вновь полетел в бассейн, а пенсионеры, окружившие нас плотным кольцом, заохали. - Ты как? – Фил заботливо погладил меня по мокрым волосам, а я задрожал от холода. Но это будет мне уроком. Не стоит ввязываться в драку с человеком, который толком даже не знает твой язык. – Сынок, не молчи. Как ты себя чувствуешь? - Нормально… - я ещё раз закашлялся, а телохранитель поставил меня на ноги. – Филя… - Марк, у тебя точно ничего не болит? Голова не кружится? Не тошнит? – нянь поднял мою опущенную голову так, что я просто не мог не смотреть ему в глаза и спросил: - Всё точно нормально? - Да, Фил, да. Всё хорошо… - прошептал я и тут же испуганно попятился назад, увидев за спиной телохранителя до боли знакомое мне лицо. Под нахмуренными тёмными бровями каким-то недобрым холодом сверкнули глаза моего отца. Его кудри затрепетали от лёгкого ветра, делая внешность родителя ещё более эффектной. И с чего это кавказец решил, что мой папа разжиревшая свинья? Он худой и достаточно невысокий. Этим я, несомненно, пошёл в него. Филипп, уловив в моём взгляде нотку страха, резко обернулся и тоже попятился назад. - Ты уволен. - Но Иннокентий Геннадьевич, вы не понимаете… - Фил попытался оправдаться перед моим отцом, но тот отвернулся, не желая его слушать. - Ты уволен. – Сурово повторил отец, а я, отбросив полотенце в сторону, встал на защиту своего телохранителя. - Папа, пожалуйста! Филя не виноват! - А с тобой я вообще не желаю разговаривать. – Отец снова повернулся к Филиппу. – А ты должен был следить за моим сыном. Ты не справился со своей работой. Марк мог утонуть. Ты уволен. - Иннокентий Геннадьевич… - Фил растерянно посмотрел на меня, а я на него. – Вы не можете так со мной поступить. Я восемнадцать лет работаю на вас… - И, как видно, ты уже не справляешься. Что же, Филя, это старость. Я заплачу тебе за этот месяц. Через час ты должен сидеть в моей машине со своими вещами. А ты, - папочка обратился ко мне. – Теперь до конца каникул не выйдешь из этого домика. - Нет! – крикнул, чувствуя, как на глаза наворачиваются слёзы. – Филипп мой лучший друг! Ты не можешь его выгнать! - Да как ты смеешь мне указывать, щенок?! – отец замахнулся, чтобы ударить меня по лицу, но Филя вовремя вмешался, перехватывая его руку. Папаша немного растерялся, но потом глубоко вздохнул, одёргивая руку. – Вы оба меня слышали. Филипп, собирай чемоданы, а ты, раз уже переоделся, ложись спать. - Если ты выгонишь Филю, то я тебе больше не сын. – Я вытер слёзы и сжал руки в кулаки. Я ожидал всякого ответа, но уж точно не такого: - Что же, сегодня же сообщу своей невесте, что мы без проблем можем заводить нового ребёнка. - Филя… - я громко зарыдал, орошая слезами грудь своего телохранителя. Филипп поцеловал меня в мокрые волосы и прошептал: - Марик, мы с тобой ещё увидимся, я обещаю… - Нет! Отец не позволит! – и я продолжил рыдать, будоража спящих соседей. Этот час пролетел неописуемо быстро. На протяжении всех сборов я держал себя в руках, но вот теперь, когда Фил уже обулся и протянул руку за курткой, я не выдержал напора эмоций, хлынувших через край. – Филя!.. - Марк… - мужчина погладил меня по дрожащей спине и сильнее прижал к себе. Невозможно описать моих чувств. Мне никогда не было так горько. Казалось, что от меня уходит отец и лучший друг одновременно. Поэтому я и рыдал. Наверное, первый раз в своей жизни. – Знаешь, именно в этот день ровно восемнадцать лет назад твой отец подал мне маленький голубенький свёрточек, который тихонько пищал. Я помню, как каждую ночь кормил тебя из пипеточки молоком, как учил тебя ходить и стрелять из рогатки. Помнишь, как мы с тобой разжигали костёр? - Да, - я улыбнулся сквозь слёзы. – На нас тогда накричал лесничий. А потом мы прятались от полицейских… - А помнишь, как ты приволок домой ящерицу и потом упорно пытался приклеить ей хвост? – Филька посмотрел мне в глаза. Он тоже плакал. – За эти восемнадцать лет ты стал мне родным сыном. Я люблю тебя, Марк. Я всегда буду с тобой. И я обещаю, что мы с тобой ещё увидимся. Вот приутихнет твой папаша, и я снова попрошусь к нему на работу. - Он не разрешит… - мне почему-то стало очень холодно, а в животе что-то задрожало. - Разрешит, куда он денется? Ты только береги себя, ладно? Полосатый, ты всегда был особенным ребёнком. Никто с тобой не совладает кроме меня. И твой батя скоро поймёт это. Ну, Марик, не плачь… И я зарыдал ещё громче, сжимая в руках футболку своего телохранителя. И как же я теперь без него? Как я без своего строгого, но доброго папочки? Но тут Фил улыбнулся, вытер слёзы и прошептал: - Знаешь, а ведь я совсем забыл про твой подарок… - он оставил моё дрожащее тело без своих объятий, немного покопался в одном из чемоданов и вытащил оттуда жёлтую коробочку, перевязанную красной лентой. При виде такого маленького чуда я снова заплакал, а Филипп усадил меня на кровать. – Думаю, что этот подарочек станет тебе полезным. Я долго думал, что можно выбрать. Надеюсь, что тебе понравится. С днём рождения, сынуля. Как жаль, что я должен с тобой прощаться. Не забывай меня, ладно? - Ладно… - я прижался к мужчине и всхлипнул. – Пообещай… Нет, поклянись, что мы с тобой ещё увидимся. Поклянись, что ты меня не бросишь. - Клянусь. – Телохранитель вытер большим пальцем слёзы на моих щеках и поцеловал в лоб, тихонько прошептав: – Пока, сынок. Как только чёрная машина скрылась за маленькими бунгало, я обессиленно упал на кровать и снова зарыдал. Когда во мне закончились слёзы, я продолжал издавать непонятные мне звуки и жалеть самого себя. Когда и на это у меня не осталось сил, я сел на кровати и взялся дрожащими руками за подарок, который оставил мне мой самый лучший и преданный друг. Коробочка оказалась достаточно тяжёлой, а когда я тряхнул её, то внутри что-то брякнуло. Осторожно развязав ленточку, я с неописуемым любопытством поднял жёлтую крышечку и невольно улыбнулся, а слёзы вновь потекли из красных глаз. На дне коробочки в жёлтом бархате блестел под электрическим светом нож необычайной красоты, на лезвии которого сморщил мордочку ощетинившийся полосатый котёнок.