Иные

Нам с братом было шесть, когда мы впервые попали сюда. Почему впервые? Потому что мы не раз пытались сбежать отсюда, но, как видите, безуспешно.

       Это был один из тех холодных вечеров, что мы провели на вокзале не найдя ночлег. Служащие давно знали нас и уже не пытались выгнать двух замёрзших детей на улицу. Изредка нас угощали ужином самые сердобольные из тех безликих взрослых, что проходили мимо. Я не решительно брал свёрток, тут же кивал и благодарил человека, держа ещё тёплую пищу на коленях. Брат с жадностью смотрел на измятую бумагу, представляя вкусную, недавно приготовленную булочку-карри. Человек мог ещё что-то сказать, а я старался не смотреть ему в глаза. Как только он отворачивался, я брал свёрток в руки и не давал брату прикоснуться к еде – зачем-то ждал, пока благодетель скроется за углом. Как только он исчезал в толпе, я дрожащими руками разворачивал бумагу, и первый кусок всегда отдавал брату. Он трясущимися руками подносил пищу ко рту и проглатывал, почти не жуя. Тут же начинал кашлять, и я откладывал свою часть на скамейку и принимался постукивать его по спине. Прокашлявшись, он нелепо улыбался и закрывал глаза, вспоминая вкус еды. Я тяжело вздыхал и заканчивал трапезу под мерное сопение братца у меня на плече. Нередко он бормотал во сне что-то нечленораздельное, но я не пытался понять, о чём он говорит. Я просто доставал из испачканной сумки мягкий плед, оставшийся у нас от матери и укрывал им и себя, и брата.        В тот день всё было как обычно: нас разбудил протяжный сигнал поезда, отбывающего с перрона ровно в семь ноль пять. Я тут же открыл глаза и потряс за плечо явно не желавшего просыпаться брата. Он нехотя открыл глаза, сел и потянулся. Тут же спрыгнул со скамейки и убежал. Я знал, что он направился к женщине, всегда приносившей нам из дома по куску пересоленного омлета с чашкой риса, поэтому аккуратно сложив плед обратно в сумку, я принялся его ждать.        Он вернулся ровно через две минуты. Сияющий, он нёс на импровизированном подносе наш завтрак. Аккуратно поставив его на скамейку, он тут же уселся около меня и, пожелав приятного аппетита, принялся уплетать еду. Покончив с этим, он вновь убегал – относил посуду и благодарил женщину, а я уже поджидал его на выходе из вокзала – пора было идти на работу. Пару недель назад мы упросили одного из местных лавочников дать нам хоть какую-то работу. И он согласился. И теперь мы помогали ему обслуживать клиентов, убирать помещение и разносить заказы, если необходимо. Мы так же надеялись, что наши проблемы будут решены – ведь я рассчитывал на крышу над головой и питание, но скупой владелец мастерской еле согласился на то, чтобы платить нам по пятьсот иен, что уж там говорить о крове…        В этот день мы ушли позже, чем обычно, но ни я, ни брат не отчаивались – это был конец недели и у нас в кармане лежали заветные монеты. Мы тут же побежали в лапшичную, находившуюся неподалеку и заказали себе две порции собы. Наевшись, мы не стали метаться по городу в поисках ночлега, а сразу же пришли на привычное место – вокзал. Забравшись на скамейку и обняв меня, брат стал что-то рассказывать о той странной старушке, что сегодня приходила в лавку за травами. Она всё металась и никак не могла вспомнить, что же ей всё-таки нужно: лекарство от боли в спине или микстура от простуды. В итоге брат её так заговорил, что она купила ещё и мазь для суставов. Я рассмеялся и поглядел на зевнувшего братца. Ему было шесть, как и мне. Длинные растрёпанные волосы цвета вязкого шоколада, усталый взгляд тёмных глаз, чуть красный нос – признак того, что он ещё не согрелся, маленькие пальчики, сжатые у меня на талии, подогнутые под себя ноги в уже коротких поношенных брюках… Всё так же, как и у меня.        Два года назад у нас умерла мать. Она работала в местной больнице, поэтому ни сразу предала значение ужасному кашлю, а когда опомнилась, было уже слишком поздно. Она умерла от чахотки, когда ей было тридцать два. В восемь раз больше, чем нам с братом. Отца мы не знали – мама говорила, что он утонул в море. Она рассказывала, что он был рыбаком и очень ловко расставлял сети. Приносил домой огромные куски рыб, разделанных на берегу, несколько оставлял дома, а остальные продавал на рынке. Мама говорила, что мы с братом на него очень похожи. Она обещала, что когда мы вырастим, мы будем высокими и сильными с чистыми сердцами. Брату хотелось поскорее вырасти, но он почему-то был на пару сантиметров ниже меня, и его это очень задевало, а я лишь смеялся и радовался, а потом умерла мама. И я перестал смеяться.        Нам было негде жить – когда мама была жива, мы обитали в небольшой комнатушке, которую ей предоставила больница. Брат постоянно спрашивал мать об отце, и она как-то обмолвилась, что у них раньше был большой и светлый дом, но он сгорел, а через неделю умер отец, и она переехала в город. Она вспоминала об этом с грустной улыбкой на лице – ведь в тот момент она была беременна, а на неё навалилось столько проблем. Но она справилась. Поэтому, широко улыбаясь, но делая при этом серьёзное выражение лица, она всегда говорила нам с братом: «Вы должны быть сильными не смотря ни на что». «Мы будем мама, мы сильные», - отвечали мы. Знаешь, и пока мы держим своё обещание.        Когда она умерла, мы остались без крова. Поначалу нас оставили в больнице – мамины знакомые искали наших родственников, но за неимением таковых нас попросили покинуть служебное помещение. Так мы оказались на вокзале, в объятиях друг друга и в мягких воспоминаниях маминого пледа. У нас остался не только он – в сумке лежали мамины фотографии, две зубные щётки, несколько пар нашей одежды и мамины серьги. Я как-то заявил ей, что проколю уши, когда мне исполнится семь. Ещё год и я сдержу своё слово. - Эй, Хао, - брат тряс меня за плечо. – Этот господин предлагает нам еду.        Я моргнул и взглянул на человека, приветливо улыбающегося нам. Он был высокого роста, поэтому ему пришлось нагнуться, чтобы лучше видеть нас. Он был одет в деловой коричневый костюм с накинутым поверх осенним пальто и угловатую шляпу. В левой руке он держал облезлый чемоданчик. Носки его начищенных до блеска ботинок противно мерцали на свету. - Пожалуйста, возьмите это, - мягко произнёс он, протягивая нам очередной свёрток.        Я ещё раз окинул взглядом незнакомца и его подношение. Выпрямился, спрыгнул со скамейки и взял еду. Оказалось, что я не достаю этому почтенному гражданину даже до середины бедра – настолько он был высоким. - Спасибо, за Вашу щедрость, господин, - поклонившись, произнёс я. - Кушайте на здоровье, - усмехнулся человек, потрепав меня по голове. То же самое он проделал и с братом. - Ну, что там? – с искрящимися от любопытства глазами, спросил брат. - Это на завтра, - отмахнулся я, даже не намереваясь открыть свёрток. - Дай взглянуть. Одним глазком, - потянув к еде руки, попросил он. - Ладно, смотри, - отдав ему свёрток, усмехнулся я.        Он тут же в нетерпении развернул противно шуршащую белую бумагу и уставился на содержимое свёртка. Пончики. Шесть штук. Брат облизнул пересохшие губы и сглотнул накопившуюся слюну. Он с мольбой в глазах посмотрел на меня. В воздухе повис немой вопрос. Я кивнул. - Но только один, Йо, - наказал я. Мне самому хотелось попробовать – так давно мы не ели ничего подобного.        Он тут же взял два пончика и один протянул мне, а другой оставил себе. Втянул носом приятный аромат свежей выпечки, блаженно прикрыл глаза, когда прожёвывал первый кусок. Тут же откусил второй и через мгновение он уже облизывал пальцы, измазанные в сахарной пудре. Он счастливо смотрел на меня и что-то с восторгом бормотал. Я усмехнулся, шутя толкнул его в бок и он громко рассмеялся. Я спрятал выпечку в сумку и стал устраиваться на ночлег. Хотел сходить в туалет и вымыть лицо и руки, да почистить зубы. Задержал свой взгляд на уже спящем брате и сам не заметил, как провалился в глубокий сон.        В этот вечер я изменил своим привычкам – я не проводил незнакомца до самого конца. Не удостоверился, что он исчез за поворотом. А следовало бы. Ведь он вернулся не один, а ещё с двумя мужчинами. Тот, что с блестящими ботинками, подхватил нашу сумку, а те двое взяли на руки меня и брата, объятых глубоким сном.