Промты

Майлза коробит от одной мысли, что вся эта канитель будет продолжаться. Неважно – год, пять лет или до крышки гроба – лишь бы прекратилась уже. Завтра же прекратилась. Кейн лихорадочно улыбается, пытаясь стереть губную помаду, размазанную и размазанную щедро по его щеке, по шее – тот участок, что замызган ею на животе, надежно скрыт кофтой. На полу услужливо, около самой кровати стоит его пара обуви – рядом из шкафа торчит юбка непонятной длины еще и с какими-то кружевами. Это уже опротивело. Это ещё отвратительнее, чем если бы они ебались на глазах у самой Королевы Английской, прямо посреди изумрудно-зеленой лужайки. А ведь они, считай, и не делают этого. Он – чёрт возьми – получает удовольствие от одного только рывка этой отвратительной юбки вниз; от того, как Алекс стирает тыльными сторонами кистей помаду; от вида осыпавшейся под глазами туши. От какого-то блядского начала в себе получает. От того, как прижимает его к стене; от того, как тот обхватывает его бедра своими; от того, как нелепо чувствовать под большим пальцем его кадык и вместе с этим вдыхать бабский именно что парфюм. Несколько стремительных минут вуаеризма, несколько мгновений, когда в этом музее разрешено трогать, пробовать, осязать экспонаты – несколько миллисекунд контакта кожей, словами, мимолетными картинками, проблескивающими в тот миг, когда оба прикрывают веки. - Это должно кончиться уже, - недовольный Тёрнер встает в проёме и чешет кожу на руках – у него, оказывается, аллергия на весь этот бабский арсенал. – Я не могу носить это всё. - Да, - Кейн поднимает глаза на него. Видеть Алекса в полузастегнутых джинсах, с этим неотмытым до конца лицом – само по себе чудо. Ему не нужно больше, ведь это итак верх… того, что он может испытывать.