Ей же гореть.

Калёным железом её целуют в плечи. И кожа плавится под поцелуями, а крик играет на связках. Запах горелой плоти вызывает тошноту. Сознание мутится, но чьи-то заботливые руки возвращают её к реальности, чтобы продолжить допрос, в котором нет нужды. Но каждое её «виновна» поощряется поцелуем. У палача на руках перчатки, на них блестит её кровь. И в какой-то момент она вдруг чётко представляет, как он проводит своим мясистым языком по указательному пальцу, слизывая её кровь, смешанную с грязью и, кто знает, с кровью того, чье признание вырывали железными щипцами до неё. Медь горчит на языке, на щеках ранки от прикусов, а кровавые дорожки на пояснице вызывают желание провести по ней рукой, вытирая алые слёзы. Эмма двигает руками в неосознанной попытке обнять себя за плечи, заставляя лопатки приподняться, натянув кожу, и сдавленно шипит от боли. Она чувствует, как раны вновь наливаются кровью. А потом раздаётся голос аббата Магнуса. Он спрашивает: — Ты признаёшь свою вину, дитя? И Эмма знает, что последует за её «Да». Как её крик утонет в бесполезных речах аббата. Он говорит что-то о раскаянии и страшных грехах, которые обязательно утянут Эмму в ад, в то время как спасенная ею скверна будет губить людей. Его голос смешивается со звуком капель, ударяющихся о каменный пол. Ей вдруг становится нестерпимо холодно, но она лежит не шелохнувшись. Потому что каждое движение — боль. А аббат продолжает говорить о том, что как только они прибыли сюда, он пристально следил за ней, зная, что ее душа уже поддалась истинной тьме, и в самой извращенной форме. Девушка улыбается, отчего кровь вытекает из уголка рта, умирая об камень, но эта улыбка остается незамеченной под спутавшимися волосами, закрывающими ее лицо. Нет ничего великого в ее чувствах, нет светлого и чистого. Одно отчаяние, взращенное на странном притяжении, и страх. Неизбежность падения, а после обращение в прах. Но это стоило каждого клейма на её теле и каждого крика, сорвавшегося с воспалённых губ. Время тянется. Но разве это имеет значение, когда она приходит в красном. И в руках у неё белые цветы. Раны под её руками не болят, и голос не режет слух, а после она шепчет и просит, чтобы Эмма улыбалась, когда будет гореть. Она опускается совсем рядом, касается губами щеки. На них остаётся кровь и пыль, а она проводит языком, впитывая чужую боль. Она смотрит так, будто мир уже рухнул, и теперь ей нужно забрать последнее, что осталось. Она плетёт венок и надевает его на голову Эммы. Он вянет в её волосах, а ведьма улыбается, словно ничего прекраснее нет. И всюду этот запах шторма. А потом приходит отец. И ей кажется, что это мираж, как один из тех, что посылала ей проклятая женщина. Он долго молчит, глядя на безжизненную дочь, на то, как его ребёнок, измученный пытками, дышит, срываясь на хрип. А потом она видит, как он плачет, говоря о том, что не может отказаться, и о том, что у него нет выбора. Но ей всё равно, куда важнее женщина в другом углу, качающая ребёнка, и алые ленты в руках. И снова она в красном. — Я должен привести приговор в исполнение, — шепчет он, и Эмма поднимается, — прости, что отпустил тебя с ней. Прости, что не уберег тебя. Она обещала, что оставит нас в покое, если я отдам ей дочь. И я согласился. Ведьма кормит девочку ягодами, но смотрит на измученное тело, чьи попытки встать слишком отчаянны, чтобы поддаваться вездесущей боли. Каменные стены играют эхом, и Эмма вслушивается в каждое слово. А после видит истинное лицо Регины, которая целует ребёнка в лоб, перед тем как закрыть девочке глаза. Она бросает бездыханное тело к ногам Дэвида, который будто и не знает, что его дочь уже мертва. — Я отдал ей Анну, скрыв тебя, — он подносит руки к лицу, глядя на них так, словно только что держал младенца и отдал его. — Мы не ждали тебя, но ты появилась, и я понял, что это знак, что тебя я могу спасти от проклятия рода твоей матери. А теперь я не уберег и тебя. Эмма подползает ближе к своему бездыханному миражу и улыбается, когда руки, закрывшие мёртвые глаза, касаются её волос, перебирают их, чуть задевая шею. Эмма улыбается, поднимая взгляд на отца: — А я полюбила ее, — выплевывает она, почти смеясь, — я ее полюбила. Ты оставил мне это, — она обвиняет отца, сама не понимая значения своих слов, они просто вырываются из нее. — Она всегда была рядом, потому что ты продал не ту сестру, ты не прятал меня, ты только врал. Твои тайны породили все это. Но ты ведь не мог знать, что я способна на такое, правда, папа? — Замолчи! — Дэвид начинает ходить из стороны в сторону, чувствуя на себе обвиняющий взгляд заточенной дочери. — Я все делал ради семьи, Эмма! Ради семьи, которую ты наказала! — Трус! — она хватает своё видение за руки, прижимая их к губам. — Забери меня, забери! Её шёпот заполняет темницу, и Дэвид встаёт, оглядываясь по сторонам. Эмма безумна. Эмма мертва. — Прости, — выдыхает он, уходя. _____________________________________________________________ Его руки зудят от предстоящих действий. На его плечи ложится ряса. Взгляд его сух и безучастен. Дэвид смотрит на жену, чье лицо кажется серым и безжизненным. Она молчит, и только вздымающаяся грудь выдает ее волнение. Мэри-Маргарет не в силах смотреть на мужа в облачении, она покидает светлую и просторную келью. Он знает, что кострище уже сложено, и скоро его дочь приведут для исполнения приговора. Суда не будет. Только казнь. Дэвид думает о том дне, когда впервые взял дочь на руки и поклялся самому себе, что никогда не допустит, чтобы с ней произошло что-то плохое. Он поклялся уберечь ее от колдовских рук. Он продал душу, передавая маленькую Анну во власть твари, за спокойную и обеспеченную жизнь, он заключил сделку с отвратительным существом, отнявшим и вторую дочь. А теперь Дэвид Нолан увидит, как сгорит его плоть. Тяжесть, охватившая его, вызывает мысль, что он не один в помещении. Дэвид оборачивается, отшатываясь назад и глядя на Регину, сидящую в деревянном кресле со скучающим видом. На ней черное убранство: длинное, прямое платье в пол со спущенными рукавами. Сверху накидка с капюшоном, чтобы спрятать свой лик от нежелательных взглядов. — Ты можешь ее спасти, — тихо и вкрадчиво произносит ведьма, поднимаясь и подходя ближе, — я заберу ее с собой. Всего лишь еще одна сделка, — шепчет Регина. — Никогда! — выпаливает мужчина, чувствуя, как к лицу приливает краска, а кулаки сжимаются помимо воли. Он бы разорвал ее прямо сейчас в святой обители, в которую она не гнушается ступать. — Ты не получишь ее! — Идиот! — рычит Регина, подходя еще ближе, отчего по телу мужчины проходит дрожь. Ее сила сочится из нее, забивая все вокруг. — Ты лучше убьешь ее своими руками, чем позволишь мне даровать ей жизнь?! Он молчит, тяжело дыша и, кажется, обдумывая слова коварной дряни, которая выжидающе смотрит на него. — Она будет жить, тебе этого не достаточно? — перед тем как исчезнуть, она бросает. — Решай, что для тебя важнее. Мэри-Маргарет, стоящая за дверью, стискивает зубы, борясь с желанием ворваться внутрь, но в этом нет никакого толка, ведьмы там уже нет. Она буквально врывается к мужу. Она знает, что скажет. Она приняла решение. Ее сердце изнывает от боли, а мир перестал существовать в тот самый момент, когда она узнала о том, что совершила Эмма и во имя кого. Ведьма забрала у нее все. И Мэри-Маргарет не позволит этой твари обратить в свое подобие дочь, которая и так близка к этому. Эмма должна быть очищена от скверны. Она должна быть предана огню. Она будет спасена. ____________________________________________________ Она не кричит и не сопротивляется. Её ведут под руки, она слабо перебирает ногами. Тело будто не принадлежит ей. На ее лице нет ни единой живой эмоции. Внутри полное смирение и, кажется, она совсем не боится. Но страх взрывается, как пороховая бочка, молниеносно распространяясь по всему организму вместе с кровью, когда девушка видит уготованный для нее высокий столб, обложенный сухим хворостом. Лицо палача скрыто, но она знает, что он был с ней в темнице, что на его руках её кровь. Эмма замедляет шаг, но сильные руки не позволяют ей остановиться. Ее попытки вырваться тщетны. В этот момент что-то больно бьет по ноге, и она смотрит в сторону бросившего гнилое яблоко. Карлик смотрит на нее, ехидно улыбаясь. Безобразные губы обнажают мелкие острые зубки еще сильнее, когда он замахивается второй раз. Но один из стражников, направляя на него меч, принуждает его оставить свою затею. Все происходит в полной тишине. Люди не смеют смотреть ей в глаза, дабы скрыть страх и презрение, а кто-то сожаление. Каждый шаг приближает ее к месту аутодафе, к месту, где все будет кончено. Пламя с жадностью поглотит молодое тело, обвивая его своими ненасытными языками, отделяя нежную податливую плоть от костей. Ей кажется, что она уже чувствует запах гари. Мгновения кажутся вечностью, мучительной и тревожной. Но все заканчивается, когда она чувствует на запястьях тугую веревку, впивающуюся в тонкую кожу, на которой тут же выступает кровь. Босые ноги колют ветки, но она уже ничего не ощущает. — Сегодня ты понесешь наказание за свой тяжкий грех, дитя! — говорящий мужчина готов отдать все, лишь бы не произносить этих слов ей, но когда-то он поклялся защищать свой народ, а клятвы, подкрепленные чувством долга, превыше всего. — Этот грех принадлежит тебе, — шипит Эмма, прикрывая глаза. Она снова поднимает взгляд на стоящую неподалеку мать, на чьем лице застыла гримаса боли. Затем смотрит на людей, собравшихся на площади. Но ответ отца она уже не слышит, потому что встречается со взглядом карих глаз. Она узнает их из тысячи других. Тело девушки прошибает дрожь, и оцепенение завладевает ею. Сердце почти не бьется, а мысли лихорадочно сменяют друг друга: «Забери меня, забери». — Прости меня, дочка, — шепчет отец, снимая маску палача и зажигая факел… Эмма не сразу понимает, что гарь заполняет лёгкие, а пламя уже охватило подол её рваного платья. Она кричит, когда плоть плавится и шипит. Огонь всюду, он заполняет её, лаская кожу и кости, но разъедает её лицо и проникает всё глубже. Эмма чувствует каждую клеточку, поглощённую пламенем. Её волосы превращаются в частицы пепла. Она больше не может кричать, исчезая в огне. — Забери меня, я выбираю тебя… Всё прекращается в один момент. Боль уходит, и она делает шаг из очищающего огня. Эмма слышит испуганные и поражённые крики. Когда она сходит со столба, на ней платье из белого льна, она невредима. А в волосах цветы. Поступь её легка, и люди не смеют к ней подступиться. Босые ноги касаются земли, но камни не ранят кожу, ничто отныне не способно причинить ей боль. Смола в её венах застыла подобно чёрному льду. А тьма в её сердце бьётся вечностью с запахом шторма. Она идёт навстречу застывшему отцу, чтобы поцеловать его в лоб. А шлейфом за ней чума и горе. Её взгляд чернее мрака, что плещется внутри Регины, чьи руки раскрыты для объятий. Дэвид падает, хватаясь за горло, будто ему нечем дышать, а кожа покрывается рубцами. Мэри-Маргарет пятится назад, отказываясь верить, что из её чрева однажды вышла смерть. Она натыкается на повозку, не обращая внимания на крики людей, пытающихся сбежать. Она знает, что им, поражённым, не удастся. Как и ей. — Ну что же ты, матушка, — голос Эммы звонче и гуще, взгляд Эммы — погибель живому, душа Эммы — чернь, — разве я не невеста, разве не рада ты моему счастью? Она обнимает дрожащую мать, чтобы после бережно опустить на землю. Эмма поднимает подол своего белого платья, разворачиваясь. Эмма вкладывает руку в раскрытую ладонь Регины, чтобы вместе уйти. А после Каринтия тонет в огне.