Ей же гореть.

Ночь проходит в смятении, тяжелый потолок давит, нависая, и, кажется, еще немного и он обвалится, погребая под собой тело, содрогающееся в агонии. А утром ее найдут под слоем пыли и каменных обломков. Но судьба не столь милостива, Эмма продолжает лежать, согнувшись и поджимая под себя колени, судорожно перебирая нити собственных чувств. Голоса памяти разрывают ее тонкую оболочку, звуча все громче. Она видит карие глаза и тонкие руки, баюкающие, успокаивающие, дарующие защиту. Она чувствует запах шторма и терпкий аромат раздавленных и перетертых цитрусов, она чувствует бархат кожи под пальцами. — Ты веришь, что я ведьма? Конечно, она верит, только еще не осознает. Страх в ее груди расплавляется, растекается и обволакивает сердце. Конечно, она верит, разве обычный человек может быть таким, как эта женщина с бездной в глазах? — Что ты здесь делаешь? — спрашивает девушка, глуша собственные эмоции, в которых разобраться не представляется возможным. Аура Регины сочится тьмой, которую Эмма до сих пор не может признать. Ее сны никогда не принадлежали ей самой. Ведьма была всюду, в каждой частице воздуха, которым она дышала. Она прошила собой судьбу Эммы Нолан, которая никогда не существовала отдельно. — Я пришла, чтобы предложить тебе идти за мной, — все так же шепчет ведьма, касаясь губами уха. Это прикосновение обжигает нежную кожу, и девушка вздрагивает, боясь дышать. — Я покажу тебе этот мир с той стороны, что никому из ныне живущих не дано познать. Пойдем со мной, и пред тобой падут не только люди… Разве подобное обещают тем, кто всего лишь игрушка со сроком годности? И нужен ли ей мир, в котором отныне властвовать будет лишь пустота? Приближающийся рассвет не оставляет ей времени, дразня утекающими минутами. Совсем скоро проигравшая ведьма, закованная освященными кандалами, вспыхнет подобно бумажному листу, превращаясь в пепел, в легчайшую пыль, оседающую на коже и глазах. Эмма знает, что ни единого звука не сорвется с полных губ, подернутых усмешкой. На смертном одре ведьма насладится болью той, чье предательство ознаменовало казнь. Эмма потеряет ее, сотканную из ярости и ненависти, затерявшуюся в темных веках. Она перестанет существовать, в то время как Нолан будет бережно хранить в своей памяти черный лик, мучаясь невозможностью извлечь его в реальность и ощутить забытые прикосновения и запахи. Она будет бродить по этому серому, выцветшему миру, с обручальным кольцом на пальце, которое наденет Грэм, приносящий клятву в вечной любви. Девушка вскакивает, сжимая кулаки. Ее боковое зрение улавливает легкое поблескивание в углу, куда падает свет луны, играя на серебряной рукояти клинка. Решение приходит само, словно назрело уже давно и только ожидало момента, чтобы выбраться из глубин сознания. Эмма хватает оружие, убирая его за пазуху, и покидает свою опочивальню. Ее охватывает дрожь, но она гонит страх прочь, игнорируя любые вспышки тревоги внутри. Коридор кажется бесконечным, но она твердо делает шаг за шагом, не обращая внимания на всполохи факелов у стены, на голоса стражей. Она крепко сжимает в руках книгу, продвигаясь вперед. Эмма оказывается на улице, с успехом минуя нескольких служителей, проходит церковный дворик и замирает все за той же колонной, наблюдая за охранниками. Она прислушивается к их разговору, чувствуя, как колотится собственное сердце. Его удары отдаются эхом в голове, заглушая мужские голоса. Эмма тянется к рукояти клинка, обхватывая ее пальцами, наклоняется, чтобы подобрать несколько камней и швырнуть в сторону от себя, привлекая внимание стражников. Один из них направляется к источнику шума, и она выходит из тени, занося лезвие орудия. Она колеблется, и мужчина оборачивается, раскрывая рот, наверняка чтобы спросить, какого черта она здесь делает, но тонкая рука наносит удар в шею. Струя крови брызгает на ее одежду и подбородок, мужчина хрипит, рукой хватаясь за рану и падая на колени. Эмма замечает, что второй стражник уже спешит к ним, и, не раздумывая, бьет наотмашь, но тот уворачивается, доставая меч. Но лезвие застревает в ножнах, и девушка пользуется моментом, нанося удар в грудь, чуть выше от сердца, но достаточно для того, чтобы мужчина упал замертво, так и держась рукой за рукоять меча. Эмма, будто обезумев, срывает связку ключей с пояса мертвого стражника и спешит ко входу тюрьмы. Окровавленные руки дрожат, и она долго не может попасть в замочную скважину, но спустя несколько мгновений замок поддается и она входит внутрь. Она чувствует на своих ладонях все еще теплую кровь, а перед взором погасшие глаза людей, чьи жизни она принесла в жертву беспощадному божеству. Теперь она не отличается от той, чье имя проросло в ее кровеносную систему. Чье имя отравило ум и толкнуло на новое предательство. Регина поднимает голову, почти с удивлением глядя на запыхавшуюся Эмму, ее растрепанные волосы и безумный взгляд. Она поднимается с земли, медленно приближаясь, когда ее взгляд падает на книгу в окровавленных руках и связку ключей. — Ничего, — она тянет руки к бледному лицу, отчего цепи между ее запястьями звенят, — ничего, мой разрушитель, ты сделала правильный выбор. Ее пальцы ложатся на щеку, стирая кровь. Эмма вздрагивает, закрывая глаза и позволяя слезам скатиться из-под ресниц. — Ну что же ты, Эмма, — ее голос звучит успокаивающе, и на какой-то миг все кажется правильным, — тебе не должно быть больно. Ты выбрала меня, не так ли? Открой решетку. Девушка послушно вставляет ключ в замок, и через мгновение слышится щелчок, отчего Регина вздыхает, отпуская облегчение, томящееся в груди, на свободу. Она выходит, и Эмма смотрит на нее почти с ужасом, видя, как величественно ведьма покидает свою темницу. Как расправляет плечи и возвращает пламя во взгляд. Ее тяжелая тень давит на стены, готовые рухнуть под непосильной ношей. Она вытягивает руки, и кандалы падают к ногам. Эмма чувствует, как ее заполняет это страшное могущество, как оно танцует внутри, распространяя чужую тьму. Эмма вдруг бросает книгу на землю, и та раскрывается на странице с ритуалом избавления, где изображен лик порабощенного божества. Она делает шаг, приближаясь к Регине, и обнимает ее. Обнимает так крепко, как никогда не осмелилась бы прежде. Она чувствует биение ее сердца и ровное дыхание. Эмма сжимает ее еще крепче, когда чувствует, что через мгновение все закончится. Звонит колокол. Нолан отстраняется, поднимая книгу и отдавая ее Регине. Они направляются к выходу, когда их окружают стражники, среди которых Грэхэм. Он поднимает меч, с презрением глядя на девушку, которая закрывает собой ведьму, чей внезапный смех прорывает пространство. — Глупцы, — смеется она, поднимая руки и взмахивая. Она исчезает, оставляя лишь громкое: — Это еще не конец! Эмма окружена. Ей некуда отступать, но падает на колени она не от страха. Внутри разрастается страшный звон, мир вокруг исчезает, будто кто-то погрузил ее в плотный кокон. Она отрешенно смотрит в землю, не обращая никакого внимания, когда Грэхэм поднимает ее и заводит руки за спину. И даже когда слышится щелчок от замкнувшихся кандалов, она продолжает находиться в состоянии оцепенения, прокручивая в голове лишь то, что на что она пошла ради ведьмы, которая исчезла, оставив Эмму в руках стражей. Ее ведут в ту темницу, где совсем недавно была Регина. И это место тянет жизненный сок из безвольного тела Эммы Нолан, распластавшейся на холодном полу. Где-то вдалеке она все еще слышит звон разъяренного колокола. Все происходящее вокруг теряет свое значение, будто жизнь остановилась, и даже бесполезные речи аббата Магнуса, приходящего второй раз, не привлекают ее внимания, как и его слова о том, что скоро здесь будут ее родители. Он говорит что-то о Грэхэме, который не раз был свидетелем ее проявляющейся связи с ведьмой. О Грэхэме, который почти в самом начале их пути послал весть в ее дом: о преступлениях, сходящих с рук ведьмы благодаря дочери главного служителя города, узнал весь Гриффен, и как после пришла чума. Он говорит что-то о раскаянии и страшных грехах, которые обязательно утянут Эмму в ад, в то время как спасенная ею скверна будет губить людей. Его голос смешивается со звуком капель, ударяющихся о каменный пол. Ей вдруг становится нестерпимо холодно, но она лежит не шелохнувшись. А аббат продолжает говорить о том, что как только они прибыли сюда, он пристально следил за ней, зная, что ее душа уже поддалась истинной тьме и в самой извращенной форме. Девушка улыбается, но эта улыбка остается незамеченной под спутавшимися волосами, закрывающими ее лицо. Нет ничего великого в ее чувствах, нет светлого и чистого. Одно отчаяние, взращенное на странном притяжении, и страх. Неизбежность падения, а после обращение в прах. А потом приходит отец. И ей кажется, что это мираж, как один из тех, что посылала ей проклятая женщина. Он долго молчит, глядя на безжизненную дочь, а потом она видит, как он плачет, говоря о том, что не может отказаться, и о том, что у него нет выбора. — Я должен привести приговор в исполнение, — шепчет он, и Эмма поднимается, — прости, что отпустил тебя с ней. Прости, что не уберег тебя. Она обещала, что оставит нас в покое, если я отдам ей дочь. И я согласился. Эмма подбирается все ближе, с ужасом глядя на Дэвида. В горле пересохло, хочется пить, потрескавшиеся губы саднят, а грудную клетку жжет от каждого произнесенного слова. — Я отдал ей Анну, скрыв тебя, — он подносит руки к лицу, глядя на них так, словно только что держал младенца и отдал его. — Мы не ждали тебя, но ты появилась, и я понял, что это знак, что тебя я могу спасти от проклятия рода твоей матери. А теперь я не уберег и тебя. — А я полюбила ее, — выплевывает Эмма, почти смеясь, — я ее полюбила. Ты оставил мне это, — она обвиняет отца, сама не понимая значения своих слов, они просто вырываются из нее. — Она всегда была рядом, потому что ты продал не ту сестру, ты не прятал меня, ты только врал. Твои тайны породили все это. Но ты ведь не мог знать, что я способна на такое, правда, папа? — Замолчи! — Дэвид начинает ходить из стороны в сторону, чувствуя на себе обвиняющий взгляд заточенной дочери, — я все делал ради семьи, Эмма! Ради семьи, которую ты наказала! — Твоя мать сказала, что не простит, если я соглашусь выполнить приказ аббата Магнуса, — он замолкает на секунду, — он не хочет разговоров среди людей о необъективности, у меня нет выбора. Лучше я, чем кто-то чужой. — Родными руками палача… — Прекрати! — Уходи, — шепчет Эмма, опираясь спиной о каменную стену, — уходи, — шепчет она, глотая слезы. _______________________________________________ Его руки зудят от предстоящих действий. На его плечи ложится ряса. Взгляд его сух и безучастен. Дэвид смотрит на жену, чье лицо кажется серым и безжизненным. Она молчит, и только вздымающаяся грудь выдает ее волнение. Мэри-Маргарет не в силах смотреть на мужа в облачении, она покидает светлую и просторную келью. Он знает, что кострище уже сложено, и скоро его дочь приведут для исполнения приговора. Суда не будет. Только казнь. Дэвид думает о том дне, когда впервые взял дочь на руки и поклялся самому себе, что никогда не допустит, чтобы с ней произошло что-то плохое. Он поклялся уберечь ее от колдовских рук. Он продал душу, передавая маленькую Анну во власть твари, за спокойную и обеспеченную жизнь, он заключил сделку с отвратительным существом, отнявшим и вторую дочь. А теперь Дэвид Нолан увидит, как сгорит его плоть. Тяжесть, охватившая его, вызывает мысль, что он не один в помещении. Дэвид оборачивается, отшатываясь назад и глядя на Регину, сидящую в деревянном кресле со скучающим видом. На ней черное убранство: длинное, прямое платье в пол со спущенными рукавами. Сверху накидка с капюшоном, чтобы спрятать свой лик от нежелательных взглядов. — Ты можешь ее спасти, — тихо и вкрадчиво произносит ведьма, поднимаясь и подходя ближе, — я заберу ее с собой. Всего лишь еще одна сделка, — шепчет Регина. — Никогда! — выпаливает мужчина, чувствуя, как к лицу приливает краска, а кулаки сжимаются помимо воли. Он бы разорвал ее прямо сейчас в святой обители, в которую она не гнушается ступать, — ты не получишь ее! — Идиот! — рычит Регина, подходя еще ближе, отчего по телу мужчины проходит дрожь. Ее сила сочится из нее, забивая все вокруг, — ты лучше убьешь ее своими руками, чем позволишь мне даровать ей жизнь?! Он молчит, тяжело дыша и, кажется, обдумывая слова коварной дряни, которая выжидающе смотрит на него. — Она будет жить, тебе этого не достаточно? — перед тем как исчезнуть, она бросает, — решай, что для тебя важнее. Мэри-Маргарет, стоящая за дверью, стискивает зубы, борясь с желанием ворваться внутрь, но в этом нет никакого толка, ведьмы там уже нет. Она направляется к себе и через какое-то время, сжимая в руке маленькую круглую амфору, спешит к дочери в темницу. Ее сердце изнывает от боли, а мир перестал существовать в тот самый момент, когда она узнала о том, что совершила Эмма и во имя кого. Ведьма забрала у нее все. И Мэри-Маргарет не позволит этой твари обратить в свое подобие дочь, которая и так близка к этому. Однажды она видела книгу, в которой скрыты тайны самых отвратительных существ и тайны темного мироздания. Она была ребенком, которого, так же как и она своих дочерей, прятали от Регины, чье имя звучало иначе на манер древнего мертвого языка. Ведьма преследовала ее с самого рождения, как много поколений ее семьи. Но ей не удалось оставить руну на теле маленькой Мэри, которая так и не доверилась ей. Молодой священник, прятавший ее семью, однажды принес в дом книгу, откуда она вырвала страницу с рецептом зелья, способного погубить древнее зло. Священник так и не узнал, что старый фолиант побывал в руках девочки, отчаянно желавшей покончить со своим врагом. Это зелье хранилось в ее шкатулке много лет, как и вырванная страница, вот только применить его она не могла, потому что лишь тот, кто обладает тайной силы руны, может уничтожить черную тварь. Эмма не может смотреть матери в глаза, когда та опускается на колени, протягивая руку к дочери. И все же смотрит, видя налет презрения и боли. Мэри-Маргарет берет ее за руку, оставляя нечто круглое и гладкое в ее ладони. — Ты можешь все исправить, — шепчет она, гладя дочь по лицу и глотая слезы, — она заставила тебя, подчинила, но ты можешь избавить мир от нее и спасти свою душу. Девушка отстраняется, с ужасом глядя на мать. Она не верит своим глазам, ее начинает колотить, а из легких будто выбили весь воздух. — Эмма, — голос Мэри дрожит, — она отняла тебя, она осквернила тебя! Ты предала семью, но я хочу спасти твою душу. Это, — она указывает на пузырек в руке дочери, — уничтожит ее, а ты не почувствуешь, когда огонь коснется тебя. Мэри-Маргарет пытается притянуть дочь к себе, чтобы обнять, но та не позволяет ей этого, уходя в тень камеры и через мгновение слыша удаляющиеся шаги матери. Она опускается на колени, плача и сжимая в ладони склянку с зельем, а после открывает и подносит к губам в надежде прекратить все это, но ничего не происходит. Ее колени все так же согнуты, а мелкий мусор впивается в кожу коленных чашечек. И тогда она понимает, что от нее требуется. ________________________________________________ Она не кричит и не сопротивляется. На ее лице нет ни единой живой эмоции. Внутри полное смирение и, кажется, она совсем не боится. Но страх взрывается, как пороховая бочка, молниеносно распространяясь по всему организму вместе с кровью, когда девушка видит уготованный для нее высокий столб, обложенный сухим хворостом. Лицо палача скрыто, что вызывает приступ паники, и она замедляет шаг, но сильные руки не позволяют ей остановиться. Ее попытки вырваться тщетны. В этот момент что-то больно бьет по ноге, и она смотрит в сторону бросившего гнилое яблоко. Карлик смотрит на нее, ехидно улыбаясь. Безобразные губы обнажают мелкие острые зубки еще сильнее, когда он замахивается второй раз. Но один из стражников, направляя на него меч, принуждает его оставить свою затею. Все происходит в полной тишине. Люди не смеют смотреть ей в глаза, дабы скрыть страх и презрение, а кто-то сожаление. Каждый шаг приближает ее к месту аутодафе, к месту, где все будет кончено. Пламя с жадностью поглотит молодое тело, обвивая его своими ненасытными языками, отделяя нежную податливую плоть от костей. Ей кажется, что она уже чувствует запах гари. Мгновения кажутся вечностью, мучительной и тревожной. Но все заканчивается, когда она чувствует на запястьях тугую веревку, впивающуюся в тонкую кожу, на которой тут же выступает кровь. Босые ноги колют ветки, но она уже ничего не ощущает. — Сегодня ты понесешь наказание за свой тяжкий грех, дитя! — говорящий мужчина готов отдать все, лишь бы не произносить этих слов ей, но когда-то он поклялся защищать свой народ, а клятвы, подкрепленные чувством долга, превыше всего. — Отец, пожалуйста… — слезы срываются с дрожащих ресниц, когда девушка прикрывает глаза. Она снова поднимает взгляд на стоящую неподалеку мать, на чьем лице застыла гримаса боли. Затем смотрит на людей, собравшихся на площади. Но ответ отца она уже не слышит, потому что встречается со взглядом карих глаз. Она узнает их из тысячи других. Тело девушки прошибает дрожь, и оцепенение завладевает ею. Сердце почти не бьется, а мысли лихорадочно сменяют друг друга: «Пришла посмотреть… получить удовольствие…» — Прости меня, дочка, — шепчет отец, снимая маску палача и зажигая факел… Он резко бросает его на землю, присыпанную соломой, и огонь вспыхивает, расползается вокруг, огибая столб, к которому привязана Эмма, он обходит ее по линии разлитого масла. Пламя создает некоторого рода защитную завесу. Дэвид бросается к дочери, пока сквозь окружающий их огонь никто не может к ним подобраться. Он развязывает ей руки, когда Эмма снова видит ее, приближающуюся к ним. Девушка действует не собранно, будто реальность превратилась в вязкое болото, не позволяющее ей двигаться быстрее. Регина откидывает капюшон и улыбается, когда Эмма, наконец, бросается к ней. Женщина тянет ее за собой, но Эмма останавливается. Она вдруг крепко обнимает ее и отстраняется, глядя в глаза. Ощущения с новой силой обрушиваются на нее: вся фатальность происходящего и чувство того, что настал момент конца. Ведьма вернулась за ней, чтобы спасти, но что будет дальше? Им не позволят уйти просто так. Её родители всегда будут в опасности, а ей самой придется смотреть на расползающееся от Регины зло, которым со временем станет и она сама. Нолан-младшая не верит в свое «долго и счастливо», потому что ей не суждено идти по дороге света, а черный путь, пусть и с ней, с величественной тьмой, не обернется счастьем. Но она может спасти их обеих. Эмма приближается к ее лицу и произносит почти шепотом: — Я люблю тебя, — в ее глазах столько нежности, — люблю, ты знаешь? Оставайся, милая, до кровавой зари, Говори, говори со мной, пока мы с тобой горим. Люди вокруг них парализованы зрелищем, разворачивающимся на их глазах. Аббаты в замешательстве, никто не решается прервать их, будто знают, что совсем скоро все закончится. Людской гул кружит над местом не свершившегося аутодафе, вливается в уши и давит на перепонки. Сердце замедляет ритм, будто само время вокруг замирает, готовясь начать отсчет. Закрывай глаза, не услышь слова, не отбрасывай тень, Говори же, проклятая, кто я тебе теперь?! — Я знаю, дитя, — тихо произносит Регина, а затем чувствует на своих губах мягкий поцелуй. Эмма рассыпается внутри, чувствуя всю силу поцелуя, она обхватывает ведьму руками, не отпуская и не позволяя ей отстраниться, но она и не пытается. На глазах наворачиваются слезы, когда Регина понимает, что произошло. А у нас теперь, ангел мой, кожа одна на двоих… Эмма решила их судьбу, уничтожая величайшее зло, которое сама же признала и впустила. И губы Регины теперь жжет то ли поцелуй, то ли заклятие. Это несется по ее венам, разрушая тонкие оболочки, это сворачивает кровь и выжигает ее. Боль пронзает каждую клеточку, когда в ее связках тонет крик Эммы. Они вспыхивают в одно мгновение подобно самой яркой звезде, которая после раскалывается на миллиарды песчинок, подхватываемых ветром. — Я люблю тебя, ты знаешь? Дэвид падает на колени рядом с местом, где на его глазах сгорела дочь вместе с ведьмой. Он смотрит на жену, чьи глаза полны плачущей стали. Он смотрит на женщину, которая никогда его не простит, и которую не простит он. — Я люблю тебя, ты знаешь?