I'm sorry that I allowed myself to love you...

Все следующие дни Зейн никак не мог опомниться от шока. Его вечно светящиеся задорными чертиками карие глаза утратили свой цвет, потускнели от горя. Он больше не проводил уйму времени у зеркала, приводя себя в порядок. Это больше не имело для него смысла. Ему не для кого теперь было выглядеть красиво. Ему стало плевать на свой внешний вид. Он забыл, что такое искренняя радость и улыбка. Нет, механическое растягиваете губ на публику, так трудно дававшееся Зейну в эти дни не было улыбкой. Это было ее жалким подобием, маской, за которой скрывалась гримаса боли и отчаяния. Хотя со временем он перестал «улыбаться» даже так. Он начал убегать от фанатов, дабы не стать причиной их расспросов. Молчал на интервью, никак не реагируя на тычки парней и слова ведущих. Он просто смотрел безжизненным взглядом в эту толпу, и натыкался на опечаленные глаза десятков фанатов, в которых стояли слезы грусти и горя. Они сочувствовали ему. Те немногие Зайлеры, знали правду о них с Найлом. Хоть и не официальную, но они понимали, что эти парни, больше чем просто друзья, или даже братья. Ребятам пришлось переписывать альбом. Предполагалось, что соло Найла поделят между собой Гарри и Зейн, но Малик отказался. Каждый раз, когда он пытался напеть строчки, которые с момента их рождения, то бишь написания принадлежали Найлу, и только Найлу, он вспоминал до боли родной голос, и не мог петь дальше. Да и голос Зейна больше не был таким звонким. Он охрип от постоянного курения. Порою Малик задыхался даже от быстрого шага, так как выкуривал под две пачки в день. Этот парень больше не мог вытягивать такую завораживающую высокую ноту, которую мир услышал и принял, которая принадлежала только ему. И он потерял эту способность. Менеджмент орал на него, но обычно Зи находился в прострации, думая о темной пустоте, которая заполонила его сердце. Его сердечко сковывали стальные обручи, которые постепенно лишали его возможности радоваться, искренне радоваться, лишали чарующего умения улыбаться, и завораживать своею улыбкой миллионы людей всего мира, и одного маленького блондинчика, который покинул этот мир. В итоге Модест махнул рукой, и отправил парней в трехнедельный отпуск, наказав строго-настрого следить за Зейном. Затем были похороны. Вот тогда-то Зейн перестал говорить. Он не проронил ни слова с тех самых пор, как стоял в черном фраке на кладбище и пытался сдержать слезы. Слезы отчаяния, печали, горя, злости на самого себя и обиды. Найл не дождался его, он предпочел уйти. Он разбил свой макбук, и швырнул телефон под фуру, дабы не читать всех этих новостей, типа: «Помним, любим, скорбим…» или «Участник известного бойз бэнда скончался при невыясненных обстоятельствах, ведется расследование…» либо же «будем помнить тебя всегда, нам больно, мы скучаем…» Да они не чувствуют и половины боли Малика, который считал себя виноватым в смерти Найлера. А недавно он запустил пультом в плазму, наткнувшись на репортаж, который снимали в родном городе его любимого мальчика. Снимали почетную доску, «музыканты Маллингара», на которой к фотографии этого ангелочка была пришпилена черная траурная лента. Он прекратил мечтать. Его жизнь превратилась в мокрую серую тряпку. Музыка не доставляла ему радости, алкоголь был слишком слабым, и не заглушал его боли. Порезы на запястьях слишком быстро заживали, не заглушая той внутренней боли, поэтому Зи вскоре прекратил это. Сигареты убивали его изнутри, нарушая дыханье. Малейшее резкое движение, и он уже хрипел от недостатка воздуха. Он не выходил из дома. Просто сидел на софе, и, закрыв глаза, отдавался пустоте внутри себя, которая уносила мучительные мысли. Но вскоре случилось что-то странное. День клонился к вечеру, но еще ярко светило солнце, и парни очень удивились, что их друг решил выйти из дому именно сегодня. Парень возненавидел солнце и тепло. Тьма и морозный холод, что поселился в его сердце - стали ему ближе. - Куда ты собрался? Пакистанец ничего не ответил, лишь продолжал завязывать красные шнурки трясущимися пальцами. - Зейн, я серьезно, - подал голос «папочка» - куда ты? И впервые за пару дней Зейн подал голос: - К Найлу. У слишком чувствительного Гарри на глаза навернулись слезы, и он уткнулся носом в грудь своему парню, дабы скрыть их. А Зейн, справившись со шнурками, покинул их общий дом. Парни не пытались его остановить. Они понимали, что ему надо побыть одному, ну или, хотя бы мысленно, с Найлом. Зейн, склонив голову, брел по улицам Лондона, к тому траурному месту, где в последний раз видел бледного Найлера, своего мальчика, на шелковой подкладке в гробу. Это было так ужасно. В тот день, ему хотелось бежать куда подальше, дабы не видеть этого неестественно бледного лица, этих бескровных губ…. Но он не мог, не тогда, когда остальным парням требовалась поддержка, как и ему самому. Пакистанец никак не мог свыкнуться с тем, что никогда больше не увидит блестящих лазурных глаз, широкой улыбки… Да, он знал, что ирландец его любит до чертиков, но ему было страшно. Он не знал, куда себя деть. Он еще не понимал, что любит Найла так же сильно и искренне в ответ. Он решил это проверить, начать встречаться с Пери. И когда ему пришла та последняя смс от Найла… Вот тогда-то ему стало действительно страшно за своего мальчика, и он понял, как любит этого крашенного засранца. По пути он заглянул в цветочную лавку, и купил маленький букетик любимых цветов Найла – нарциссов. Глаза Зейна окончательно померкли, когда он дошел до нужного места. Могила Найла вся был усыпана разноцветными розами. Зи прекрасно знал, что блондин ненавидит розы Положив свой маленький букетик на всю эту гору из «королев цветов», он нежно провел пальцами по рельефному изображению Найлера на могильном камне, глотая соленые слезы. Ему опять стало невыносимо больно. До странного хруста где-то внутри. Огромное чувство вины давило скалой на его, хоть и мужественные, но хрупкие плечи, и он сгибался под ней, опуская измученные руки. Разум же наоборот начал проясняться, и прежде чем пакистанец смог что-либо осознать, слова полились рекой, прерываемые тяжелыми всхлипами: - Найл, Найлуш, солнце мое…. Прости меня. Ты был единственным лучиком радости в моей серой жизни. Это смешно, но это так. Я так не радовался не другим парням, ни фанатам. Я люблю тебя, и понял, что больше всего на свете. Я бы все отдал, дабы ты вернулся, хотя бы на пару часов. Я хочу подержать тебя за руку, улыбнуться тебе в ответ, и поцеловать тебя. Крепко, нежно и долго. Хочу обнять тебя, и никуда не отпускать. Никогда. Я скучаю, безумно. Я медленно падаю в эту темную пропасть, не имея возможности выкарабкаться. Это как дорога, по которой идешь прямо в ад, и не имеешь возможности свернуть, - он упал на колени и склонил голову – прошу, вернись, вернись… Закрыв глаза, он впал в какое-то странное состояние, между комой и сном. В забытье. Он не знал, сколько прошло времени, но когда он очнулся, на небе уже сияли звезды. Посмотрев на могилу, Зи ахнул - на могильной плите сидел Найл. Только не обычный живой Ни, а весь сотканный из света. - Привет, - промолвил он ошарашенному Зейну. - Здравствуй, - тихо сказал Зи, прогоняя от себя остатки шока. - Я… я скучал по тебе, - вдруг очень тихо сказал Ни. - Я сильнее… - Можно, можно я тебя обниму? – какой дурацкой вопрос. Малик не стал на него отвечать, а только широко развел руки в стороны, приглашая мальчика к себе. Конечно, он не почувствовал крепких объятий человека, но везде, куда коснулся призрак, разлилось легкое покалывание и холодок. - Знаешь, я хотел попробовать еще кое-что, - прошептал Ни, обвивая своими призрачными ручками Малика. - Ну? Они оторвались друг от друга, и Найл, немного прикрыв свои глаза, нежно коснулся своими белыми губами губ Зейна. Странноватое покалывание на губах, и легкий холод привели его в замешательство, но он стал отвечать на поцелуй. В принципе это невозможно, но у них как-то получилось. Воздух в легких пакистанца стал стремительно уменьшаться (Найл такой проблемой не страдал теперь), и он неохотно отлип от любимого. Всю ночь они проболтали на разные темы, а когда пришло время восхода солнца, Зейн ощутил на своей щеке знакомое покалывание, и тихий шепот: - Я еще вернусь, - и Ни растворился в воздухе. Просидев у могилы еще с полчаса, Малик направился домой – ему надо было поспать, дабы вернуться сюда сегодняшней ночью.