Проклятье
19 февраля 2014 г., 15:46
- Нора, хочешь я расскажу тебе историю? – женщина касается своей рукой белоснежных волос на голове девочки.
- Очень хочу! – так называемая Нора, кивает, предчувствуя увлекательный рассказ. Ей нравится слушать мамины истории. Они волшебные, прекрасные.
- Знаешь в честь кого тебя назвали Норой? – девочка поудобнее устраивается в тёплой постели и отрицательно мотает головой – Когда-то очень давно, в одной волшебной стране существовало дерево. Дерево было не простым, это было дерево судьбы. Но как же может существовать дерево без влаги. В тени его кроны однажды устроились Норны. Всего было три Норны: Урд – прошедшее, Верданди – настоящее и Скульд – будущее. Эти три женщины были вещие Норны, волшебницы, наделённые чудесным даром определять судьбы мира, людей и даже богов. Но за всей своей важностью они не забывали и о простой благодарности. За то, что Иггдрасиль позволил им охладиться в своей тени, Норны опрыскали его водой из источника, что был совсем рядом. Но Норны поняли, что для жизни дерева нужно постоянно увлажнять его. И вот, три волшебницы поселились в корнях дерева и ежедневно опрыскивали его. Именно от Норн пошло имя Нора. – улыбнулась женщина и встав с кровати, направилась на выход из комнаты.
- Но почему дерево судьбы не осушило источник ещё раньше? – нахмурившись, произнесла девочка и скрестила руки на груди. Наблюдая за этой показной «взрослостью», женщина рассмеялась.
- Потому что Иггдрасиль уважал каждую травинку и уж точно не стал бы питаться водой из источника, ведь он был очень мал и такое большое дерево могло бы его просто уничтожить.
- А хватало ли дереву судьбы того, что его просто опрыскивали водой?
- Не знаю. – развела руками женщина, а потом задумчиво произнесла: - Мне кажется, что да. Ведь до этого его никто не поливал, лишь дождь, изредка заглядывающий на чай.
- Новая история? – заметив странное выражение, воскликнула девочка.
- Ну уж нет! Давай-ка спать! – улыбнувшись, мама выключила свет и включила ночник. Она пожелала дочери спокойной ночи и вышла, прикрыв за собой дверь.
С тех пор прошло восемь лет, а я всё помню, будто это было вчера. Сглатываю комок в горле, заставляю себя не вспоминать того дня. Я не знаю, сколько ещё выдержу, вот таких вот ночей. Пустота пожирает меня, заставляет выть на луну, утыкаться носом в землю. Сколько раз я смогу вынести ломание всех костей? Может это последний раз, а может и нет. Я ни в чем не уверена.
Вижу на востоке первые лучи солнца, и чувствую, как кости срастаются, ломаются, и снова срастаются. Моё тело, моё… Проваливаюсь в темноту, а когда открываю глаза, то вижу лишь пожелтевшую листву, застилавшую землю. В теле небольшая лёгкость, с трудом поднимаюсь на ноги. Дрожит каждая частичка тела. Я абсолютно голая. Меня это перестало смущать в четырнадцать. Потом я привыкла. Иду вперёд, зная выход из этого леса. Дуновение прохладного ветерка не отрезвляет меня, лишь заставляет ещё сильнее дрожать. Я вздрагиваю от звука сломанной ветки и обернувшись, начинаю озираться. Никого. Продолжаю свой путь.
Впереди, среди деревьев, угадываются очертания дома. Несколько минут моей странной ходьбы, когда голова вжата в плечи, руки обнимают тело, будто успокаивая, а ноги медленно ступают по мёртвой листве, и я буду дома.
Переступаю через разорванный круг рябины, приседаю и словно слепая, не глядя, ищу мешочек среди высокой травы. Нащупав его, осторожно развязываю и обернувшись, закрепляю круг. Забираю с собой уже пустой мешочек и направляюсь к дому.
Это двухэтажный коттедж на окраине города, наверху четыре комнаты и две ванные, внизу же большая гостиная, столовая и кухня. Моя комната находится на втором этаже. Я подхожу к чёрному входу и открыв дверь, вхожу в небольшое помещение, похожее на прихожую. Но для нас это что-то типа прачечной. Здесь стоят две стиральные машинки, в которых постоянно что-то стирается. И сейчас, не изменяя себе, они гудят и усердно очищают ткань от пятен. На одной из них предусмотрительно сложена пижама. Я дрожащими пальцами рук сжимаю воротник рубашки и медленно расстегиваю пуговки. Последняя не хочет поддаваться и со злости я чуть ли не отрываю её. Надев рубашку, я чувствую себя в безопасности. Дальше идут пижамные штаны. Натягиваю их до конца бедёр и завязываю вязочки, закрепляя одежду на этом месте.
Нужды закрывать дверь не вижу, ведь никто в такой глуши не живёт, да и в следующий раз может оказаться сложнее пробраться в дом. Прохожу дальше по коридору и вижу лестницу. Тишину дома нарушает лишь жужжание стиральных машин. Морозный утренний воздух проникает в здание из открытой двери чёрного хода. Он пробирается по полу на второй этаж и я следую за ним. Таким вот «следованием» добираюсь до своей комнаты. Она вся в тёмно-голубых тонах. Мне нравится этот цвет, хоть я и веду некую паутинку связи между этим цветом и своим именем, которое означает «Женщина с запахом зимы». Плотные шторы не дают раннему солнцу проникнуть в комнату, погружая её в темноту. Из полуоткрытого шкафа вываливаются некоторые вещи. На столе, около ноутбука, разбросаны тетрадки и учебники. Это мой хаос, родной беспорядок.
Ноги меня почти не слушаются, я ощущаю лишь удушающую усталость. Вся лёгкость, что была в теле улетучилась и мне захотелось уснуть на ходу. Но нет, надо добраться до кровати. Я собираю всю свою волю и отлипаю от косяка к которому привалилась несколько минут назад. Несколько шагов и моё лицо знакомится с приятной поверхностью подушки. Меня мгновенно похищает сон.
- Нора, вставай… - мужской голос и кто-то заботливо треплет меня за плечо. Тепло от его прикосновений растекается по телу и я, окрылённая блаженством ощущений, вновь проваливаюсь в пучину сновидений. Но меня настойчиво зовут и распахивают шторы. Свет проникает в комнату и заставляет меня наморщить носик. Эта привычная реакция умиляет моего «мучителя» и он улыбается. Я не вижу, но знаю, что улыбается.
- Ладно-ладно. – протянула я и прикрыв глаза ладонью, присела на кровати. Я учуяла вкусный запах блинчиков, который проник ко мне в комнату. Привыкнув к яркому освещению, я убрала ладонь и увидела перед собой мужчину – моего опекуна. Хоть ему было от силы лет 40, но седина уже ярко угадывалась в его шевелюре. Крупная и выдвинутая вперёд челюсть украшалась жесткой щетиной. Эта гора мышц, одетая в фартук с клубничкой выглядела довольно смешно. – Брэдли, ну ты конечно великолепен в этой «одежде» - не смогла сдержать язвительного комментария я. Мужчина нахмурился и показав язык, вышел из комнаты.
Встав, я разгладила одеяло, которое, видимо, подмяла под себя пока спала. Я медленно поплелась в ванную и умывшись, вернулась обратно в комнату. Открыв шкаф, я чуть ли не была похоронена под своими же вещами. Давно уже надо было разобрать этот хлам. Как бы мне не хотелось пойти в школу в пижаме, Брэдли бы мне этого не позволил. Вздохнув, я выудила из шкафа чёрную футболку с имитацией рваных ран, нанесённых когтями, джинсовые шорты и чёрные колготки в сеточку и надев это всё на себя усмехнулась. То, что нужно для меня. Весь гардероб был наполнен тёмными красками, что так контрастировали с моими белыми волосами. Я хочу быть вызывающей, будоражащей, холодной. И мне это удается. Делать что-то с волосами нет абсолютно никакого желания, я просто зачесываю их назад и собираю в хвост тонкой резинкой. Мои бледные губы растянулись в полуулыбке-полуусмешке. Хвойные глаза прищуриваются. Моя обычная маска надменности, которая позволяет мне держать людей на расстоянии от своего сердца.
Хватаю портфель со старыми учебниками и выйдя из комнаты, спускаюсь вниз. Сажусь в столовой во главе пустого стола на котором стоит еда. Я как всегда отблагодарила Брэдли за вкусный завтрак и послав ему воздушный поцелуй услышала, как он в ответ ухмыльнулся. В такие моменты я сама себе кажусь маленькой девчонкой, безумно любящей своего отца. Но я уже не маленькая, и Брэдли не мой отец. Лишь этих слов хватает, чтобы на моём лице появилась тень грусти. Я сажусь в свой Форд Мустанг 1968 года и умилённо поглаживаю его по рулю. Мой верный товарищ – именно так я называю свою машину. Она одна из тех немногих существ о ком я готова заботиться до самой смерти. Я сильно привязалась к этой машине. Скорее всего я чувствую какую-то родственную душу.
Выруливаю на дорогу. Открываю окно и наслаждаюсь ветерком, колыхающем пряди светлых волос, которые выбиваются из хвоста. Около школы я оказываюсь примерно за двадцать минут неспешной езды, и поставив машину, хватаю портфель с пассажирского сидения и вылезаю, не забыв закрыть Форд за собой.
Пристанище для заблудших душ, а именно здание, называющееся Школа, медленно наполнялось теми же душами. Некоторые из учеников копошились в своих шкафчиках, а другие же заходили в кабинеты. Первым уроком у меня была физкультура. Этот чёртов тренер Финсток, наверное, до чёртиков ненавидел меня. Он обожал орать на меня целый урок, говоря, что я всё неправильно делаю. И теперь, благодаря его «дружелюбию» я успешно прогуливаю уже двенадцатый урок физкультуры.
Прозвенел звонок и все неспешно разбрелись по помещениям. Зная, что завуч любит разгуливать по коридорам, я подошла к двери актового зала и потянув ручку вниз, обнаружила, что она открыта. Прошмыгнув внутрь и тихо прикрыв дверь за собой, осмотрелась. Я перешла в эту школу лишь год назад и этот год был наполнен учёбой, привыканию к новому месту и превращениями в волчицу, так что времени на выступления в различных школьных мероприятиях не оставалось вообще.
Я неловко забралась на сцену и поправила рюкзак, съехавший на локоть. Тишина этого места успокаивает меня. Я захожу за кулисы и прислоняюсь к стене, съезжаю по ней вниз и зеваю. Сколько же я не высыпаюсь… Все эти бесконечные ночи, заполненные воем и чёртовой луной. Ненавижу её. Из-за неё я становлюсь такой. Я не контролирую своё тело, лишь несущественные команды доходят до мозга животного. Я нахожусь в какой-то запертой комнате внутри своего сознания.
Мои мысли уже далеки от их первоначальной ненависти к такому образу жизни, а все предложения внутри головы заканчиваются словом «спать». И я проваливаюсь в сон, сидя на грязном полу в актовом зале. Мне никогда не хотелось так спать. На секунду меня даже посещает мысль, что всё это колдовство. Но если это правда, то я уж лучше поддамся ему, ведь это так заманчиво…
Просыпаюсь от того, что кто-то легонько ударил меня по щеке. Ну уж нет, даже от Брэдли я не потерплю такой наглости! Мгновенно распахиваю глаза и хватаю этого человека за руку. Это какой-то паренёк, который тут же испуганно сделал шаг назад. Я медленно вспоминаю, где же засыпала. Вот черт…
- Сколько сейчас времени? – у меня хриплый голос, кажется, что я вот-вот и разражусь кашлем курильщика. Неуклюже поднялась на ноги, схватила с пола портфель и посмотрела на незнакомца. Хотя я его где-то видела. Прищуриваюсь в надежде вспомнить его имя. Он на год младше меня и его вроде зовут Скотт.
- Около шести. – он как-то странно смотрит на меня, что с ним не так? Мой взгляд переползает на актовый зал, залитый персиковым светом угасающего солнца. Черт! Закрываю глаза руками и быстрым шагом обхожу этого Скотта. Превращение уже начинается.
Вылетаю из школы, бегу на парковку. Удосуживаюсь перевести дыхание лишь только в машине. Ухватившись пальцами за ткань футболки, я приподнимаю её и у самого начала татуировки, под грудью, вижу голубоватое свечение. Твою мать… Закусываю губу от нервов. Завожу мотор и срываюсь с места. Главное успеть до восхождения луны.
Я еду медленно, чтобы не выдать того, что творится у меня внутри. Остановившись около гаража, я чувствую, как кость запястья начинает изгибаться под давлением природы луны. Последние лучи солнца угасают на моих глазах. Темнота пробирается с востока.
Выскакиваю из Форда и бросив рюкзак в машине бегу в сторону леса. Не добегаю нескольких метров, раздаётся хруст костей, а я ощущаю лишь бесконечную боль превращения. Падаю на траву, стискиваю зубы, и стараюсь дышать ровнее. Ползу до ближайшего дерева, делая вид, что не чувствую нестерпимую боль, к которой, по сути, за столько лет я должна была привыкнуть. Но каждый раз всё начинается с новой кости, а учитывая, что их 208, не очень-то возможно запомнить и привыкнуть к каждой.
Ухватываюсь за выпирающий из земли корень и подтягиваюсь на руках. Ноги сломаны, и просто безвольно следуют за моим телом. Расслабленно выдыхаю, когда прислоняюсь спиной к стволу дерева. Обхватываю ноги руками, ладонями ощупывая кости, выпирающие через кожу, и подтягиваю их к груди. Развязываю шнуровки и стягиваю кеды, ставлю их рядом.
В лес проникает лунный свет. Он имеет цвет белого золота, завораживающе-холодный. Ненавижу луну и всё, что с ней связано. Она заставляет меня становиться бесконтрольным зверем, который может убить любого путника, случайно заблудшего в лес.
Расстёгиваю пуговку и ширинку шорт, снимаю их, оставаясь в нижнем белье и футболке с имитацией рваных ран. Голубоватый свет татуировки всё-таки проникает сквозь плотную чёрную ткань. Хочу освободиться от неё, но вместо этого просто раздираю на груди, рыча от боли в ногах. Но я уже не плачу. Слёзы не выход - это одно из тех правил, которое я уяснила за годы такой жизни.
Выползаю из тени дерева, намеренная уйти дальше в лес, чтобы ненароком не напасть на Брэдли, как это было в первую ночь проклятья. Но мне не удается сделать и шага. Опорная рука ломается, и я утыкаюсь лицом в землю, переворачиваюсь на бок.
Всё тело извивается в агонии, на лбу выступает пот. Закусываю губы до крови в попытках заглушить крики боли. Ощущаю, как каждая клеточка тела покрывается мягким белым мехом. Руки, тазовая кость, рёбра, позвоночник, и наконец, череп. Никого не стесняясь, кричу, как крик переходит в волчий рык. Ощущаю себя запертой, наблюдающей за всем со стороны.
Волчица выбирается из удавок под названием «нижнее белье» и злясь, что я обрекла её на это, впивается зубами в ткань лифа и рвёт его когтями. Тварь. Принимается за трусики и от приятного шёлкового набора остаются лишь клочки. Ей нравится своя работа, я это знаю. Неожиданно, она срывается бегом вглубь леса. Мне это лишь на руку, ведь она не сможет напасть на Брэдли.
Мы с ней бегаем по лесу уже несколько часов. Луна высоко на небе. Я не понимаю, чего она хочет. Иногда мне кажется, что она кого-то ищет. Наконец, останавливаемся, волчица роет землю и скулит. Но какой-то шорох заставляет её поднять морду и она, сверкая фиолетовыми глазами, осторожно начала пробираться к месту, откуда исходил звук. Волчица, вместе с ней и я, выглядывает из-за куста.
Какие-то люди дерутся посреди леса. Но это скорее похоже на убийство, чем на драку. Какой-то громила изувечивает тело другого громилы, второй чуть поменьше, но кровавые раны на теле быстро затягиваются и они продолжают бой. Ни волчице, ни мне это не нравится. Что это за драка, когда она не равна? Да и тот, что меньше, явно слабее.
Волчица прижимает уши к голове и рычит. Я чувствую, как её ярость сливается с моей и переполняет нас обеих. Мне хочется ему помочь, мне хочется его спасти. Я знаю, что в душе, мне хочется спасти всех, но некоторые просто этого не заслуживают и специально для этих «некоторых» и существует моя эгоистичная маска.
В несколько прыжков волчица преодолевает расстояние между нами и первым громилой. Она вгрызается в его лодыжки, заставляя его вскрикнуть от боли и повалиться на спину. Я могу лишь кричать внутри своей головы «Сильнее! Давай же!». Закончив с лодыжкой, волчица бросается ему на грудь. А я, заметив что-то в уголке глаза, мысленно сжалась, предчувствуя боль. Удар последовал, да ещё такой силы, что меня сбросило с этого… человека? Не может человек обладать такой силой, разве что во время шока. Да, он скорее всего в шоке.
Отлетев к дереву, волчица заскулила и попыталась встать, но ничего не получилось и она ещё раз скульнула. Из огромных полос на правом боку, куда и пришёлся удар, сочилась кровь. Но как он смог нанести такие повреждения? Если же конечно он не такой же как я, а немного другой… Твою мать! Если это так, то я здесь умру. Я умру в теле чёртовой волчицы. Её глаза постепенно закрываются и я теряю способность видеть. Вот теперь точно конец, ведь в последний раз я видела, как он вставал на ноги и не по доброму сверкал глазами в моём направлении. Чёрт бы тебя побрал, волчица, не смей засыпать в такое время! Нас же пытаются убить! Но тебе ведь всё равно, да? Черт тебя… побрал…
