Our way.

Кафе любит хранить чужие тайны. Хоуп верил в то, что сегодня стены этого заведения не услышат больше, чем им дозволено. И пока он наблюдал за тем, как Тэхён делает заказ за них двоих, пристально глядя на официантку и заставляя ее нервничать да странно хихикать, у него внутри закипала буря подозрительного недовольства. - К-хм, к-хм, - Хоуп поднял на рыжего обольстителя вопросительный взгляд, ибо спрашивать у девушки, как она поживает, вовсе не прерогатива обычного посетителя. У Тэ потеплело на душе. Он увидел в глазах Хоупа именно то, чего так жаждал. Эта приятно-покалывающая ревность, растянувшаяся между ними проволокой, подогревала взаимный интерес. - Хён, в чем дело? – Тэ помахал уходящей официантке и присвистнул, глядя на ее округлые бедра, нарочито медленно облизнулся. – Она ведь очень даже ничего… - Нельзя так пялиться. Неприлично, - задрал носик Хоуп и цокнул языком. Он даже не понимал, как его может это злить: совсем недавно он сам мог вот так присвистывать вслед какой-нибудь красотке. Но, вообще-то, та девица не так уж и красива, даже у Хоупа черты лица нежнее и мягче… «Что происходит? Да это же конец!», - признал свое поражение Хосок. С тех пор, как в его жизни появился Тэхён, вся нормальность и здравомыслие канули в лету. Стоило немалых трудов – снова вести себя как полагается обычному другу. - Итак, я весь во внимание, - потирая руки, оповестил Хосок. Собравшись с мыслями, Тэхён кивнул и начал говорить. Его голос захватывал Хоупа целиком и полностью, словно только этому тембру дано было достучаться до каждой фибры души. - Когда-то моя семья Ким жила припеваючи, как и многие другие – счастливо, сплоченно, обыкновенно. Не думаю, что истории о счастливом детстве имеют сейчас место быть. Но пока мы росли с Чонгуком, я не припомню ни одного мига, когда бы ни восхищался своими родителями. Как ты знаешь, моя мать содержит ресторанный бизнес, а отец, как я упоминал – был врачом, занимался нейрохирургией. Мама никогда не проявляла больше эмоций, чем следовало бы, она строгого воспитания и старалась не давить меня чрезвычайной любовью. Но я чувствовал, что в ее редких объятиях и моралях есть особый чувственный посыл, поэтому не обижался. Да и к тому же, я купался в обожании отца. Не поверишь, какой он был добрый… Приходил с работы, пахнущий всякими этими медикаментами и обязательно угощал меня стащенными со столовой конфетами. Мелочь, а приятно. Я радовался, как дурашка! Тэ добродушно рассмеялся и тут же заметно приуныл, испустил тяжелый вздох. В это время на стол опустилась заказанная пища, послышался цокот легких каблучков ушедшей официантки. Хосок видел, что следующая глава жизни Тэхёна, о которой он собирался рассказать, стоит комом в его горле и вызывает болезненные ощущения. - Продолжай Тэхён-а, не бойся, - поддержал Хоуп. Он вовсе не хотел приниматься за еду и только состроил очень недовольную мину, когда наткнулся взглядом на ту самую официантку, не сводившую с рыжей головы восхищенных глазок. – Помни, мы здесь для того, чтобы говорить о правде. - Да-да, я знаю. Просто я теряю свой дар красноречия где-то на том моменте, где сломался однажды сам. Сложно пересказывать… - Тэхён перебирал тонкими пальцами ажурную салфетку. – Мой отец был замечательным врачом, я всегда считал его примером, я хотел пойти по его стопам, потому что именно он вложил в меня то, что ты так ценишь в людях, что ты, хён, и сам имеешь. Мы зовем это добротой, если в общих чертах. Когда мне было четырнадцать, я частенько посещал больницу, где работал отец, я наблюдал за ним, строил планы, окончательно пришел к решению, что мне хочется работать в сфере медицины. Не смотри на меня так, Хосок-хён, не надо, теперь это уже в прошлом. Некоторые люди имеют такую энергетику, ну знаешь, как будто у них есть крылья за спиной, в их тепле просто таешь и все тут. Мой отец был таким не только для меня и мамы, но и для всех, кто приходил к нему за помощью. Я лично слышал, как его боготворят коллеги, как хорошо отзывается о нем главный врач. Но однажды летом моего уважаемого отца подставили. Те же самые коллеги, - голос Тэ надорвался, и он задрал голову, чтобы не дать появиться выступившим слезам. - Господи, что произошло? – Хоуп схватился за сердце. - Начну с причин. Они приняли человека, у которого не было страховки, считай – бродягу с улицы, который имел еще привычку сбегать из всех приютов и учреждений, терять свое удостоверение и стремиться к полному саморазрушению. Однажды после аварии у того пациента отказали ноги, вроде бы машина сбила ночью, там мало кто разбирался, потому что человек без документов, сам понимаешь… - Твой отец каким-то образом нашел этого несчастного? – спросил Хосок и отпил немного теплого чая, чтобы успокоиться. Тэхён быстро кивнул. - Да, несчастный валялся у больницы на перевернутой инвалидной коляске, мой отец нашел его, когда закончил ночную смену. Понятия не имею, как его туда занесло, но кажется, он рассказывал, что слышал о моем отце, поэтому и «приехал». Папа настоял на том, что сделает ему операцию во что бы то ни стало и понесет за это полную ответственность. Мало кто хотел помогать ему, но верные люди все равно нашлись, поскольку с документами можно было наладить дела, в конце концов. И сложную операцию провели. Давно не ходивший встал на ноги. И пошел. И, черт возьми, я плакал, когда увидел его лицо – человека, у которого катились слезы по щекам, и он шептал: «Иду, иду…», как ненормальный. Он как будто познал смысл жизни, испытал счастье, о котором другие могут только догадываться. Он шел, Хосок-хён, спотыкаясь, с трудом переставляя ноги, и благодарил моего отца, который вместе с коллегами встречал его поодаль и улыбался. Мне не забыть этот момент, он врезался в память. Шаги человека, который уже и не надеялся пойти, его радостные глаза. Я не знал его имени, потому что он и сам его не помнил, зато он говорил мне: «Мир похож на огонь – то пламя полыхает, то тлеют угли». Странно, правда? Он вообще был странным, тот заново научившийся ходить человек. И провел в больнице месяц… Ви опустил глаза и приоткрыл рот, чтобы вдохнуть больше кислорода, потому что ему казалось, что вокруг раскаленное марево, а не воздух. Хоупи не торопил. - Спустя некоторое время запредельного счастья он умер. Хосок вздрогнул: таким пробирающим холодом повеяли эти слова, словно кто-то дышал в затылок и водил когтями по шее, шепча: «Надежда – мгновение». Но что могло случиться…? Видимо, вопрос застыл в глазах, и Ви сразу же на него ответил. - Его сбила машина. Опять. В тот раз, когда он своими ногами переходил дорогу после длительной разлуки с ощущением полноценности, едва только выбравшись из инвалидной коляски и больницы - он снова умер и окончательно. Никому ненужный человек, забывший свое имя. Все, что у него было – желание жить. И оно угасло. Когда отец рассказал мне, я понял, что огонь того человека погас, я сразу же понял все, что он хотел мне поведать своими краткими монологами. Потрясенный тогда, я еще не знал, что худшее ждало впереди. Дело в том, что в больницу нагрянула комиссия, проверка от и до, каждый архив, бумажка, чек, папка, заскорузлая запись в журнале посещений. Обычная комиссия, коих переживалось немало. Но кто-то тупо слил информацию о том, что в «престижной больнице» лечили бездомного, я уверен. Чтобы прикрыть свой зад, естественно, - усмехнулся Ви, качая головой. - Папа тратил свои деньги на лечение того человека. А страховка должна была быть готова на следующий день после его смерти: он просто не успел подписать бумаги. Однако, главная беда не в этом. Отца обвинили вовсе не в том, что он незаконно лечил пациента, а в том, что лечил его неправильно. - Что?! – возмутился Хосок, выпучив глаза. – С чего они взяли?! - Думаю, ты знаешь, откуда брать ответ. Карта здоровья все еще хранилась там, в архиве. Папа вел некоторые исследования и проводил множество сложных операций, но на этом человеке опробовал кое-что, что раньше не входило в систематику обычного лечения. Некоторые коллеги отца, которым мозолило глаза его высокое положение, слили комиссии и эту информацию, они якобы были искренне возмущены, ведь подобная непризнанная практика могла навредить другим пациентам. - И что случилось потом? – Хоуп уже не мог сидеть спокойно, его разбирало жуткое негодование. Тэ возвел указательный палец кверху и, допив какао, ответил: - Произвели сокращение кадров. Мой отец остался без работы, звания, почета, из этого сделали приличный скандал, даже в газетах писали, по ящику крутили. Те сволочи докопались до того, что обвинили отца во врачебной ошибке. Ты не представляешь, насколько это трудная статья, трудная в плане ее интерпретации. А какой это удар по врачу, понимать должен, как никто другой. Ничего не стоило купленным крысам разузнать личность «убитого» отцом человека, разыскать его агента из приюта для бездомных, которая подтверждала, что состояние ее подопечного после возвращения из больницы ухудшалось день за днем, а под машину он попал просто потому, что у него «закоротило» ноги. Бред сивой кобылы. Но ведь подстроили все так, что довели моего отца до трибунала и белого каления. Он больше не мог появляться на улице, его сторонились соседи и те, кто хоть сколько-то знаком с ситуацией. Он не мог появляться на улице, Хосок-хён, но появлялся. Потому что открыто говорил о своей невиновности. - Но где, черт возьми, был его адвокат?! – Хоуп хлопнул руками по столу, привлекая внимание других посетителей. Он терпеть не может такого стечения обстоятельств, когда невиновного человека делают виновным какие-то бездушные сволочи. - Понимаешь ли, еще до этого случая мой папа перешел кому-то на верхушке дорогу. Со своей любовью к справедливости и равенству он не смотрел на чины, - завздыхал Тэхён. - Таких людей всегда пытаются придавить, как мух и просто ищут повода, ждут нужного поворота. В любой сфере. Даже если ты спасаешь, нет гарантии, что сам не пойдешь ко дну. Впрочем, я о том, что мой отец боролся до конца. За врачебную ошибку его отстранили от деятельности: казалось бы, всего и дел, пережить можно. Но отец потерял смысл жизни, его никто не слушал, все воротили полицейские зажравшиеся тупые морды, адвокат пожимал плечами – ведь ему было невыгодно помогать, и папа остался один в своей правде. Мама предлагала ему разделить с ней бизнес, но сам подумай, человек, посвятивший себя людям – будет считать денежки и сводить дебет с кредитом? Что касается меня… Я просто разочаровался во всем: начиная от людей и заканчивая пресвятой медициной. Тогда я прозрел. Отцу хватило два года на бессмысленность. В свои сорок два он выглядел стариком, потерявшим все. Даже я перестал его радовать. И в один вечер, когда я вернулся из школы, увидел маму, какой никогда не видел раньше, заплаканную, трясущуюся, испуганную, она спросила меня о том, знал ли я, что у папы в кабинете был старый револьвер. А потом… пото… Тэхён закрыл лицо ладонями, но Хосок буквально слышал, как слезы скатились по его щекам, а потом ударились о темный глянец стола. Что было потом – Хоуп догадался сам, и это заставило его молча подставить стул к Тэ и обнять его, прижать к своей груди несчастное замученное создание, пожелавшее выучиться на юриста дабы очистить имя своего отца. Чего ради его стремления, когда он знает, что мир закона зачастую глух к бедам других?! Тэ занимался тем, что придавало хоть какой-то смысл его жизни. Мучительно остро Хосок переживал эти минуты, поглаживая Тэ по голове и плечу, чувствуя его дрожащее тело. Все понятно. И теперь, когда Тэхён знает, что его личная тайна, рвущая душу, не только его – ему немного легче. Пустяковое облегчение, но стоящее. Не волновали чужие изумленные взгляды: не каждый поймет, как один парень может плакать на груди другого. - Хён, ты спрашивал, почему стала пить моя бабушка? – вздохнул Тэ, поднимая заплаканные глаза и отстраняясь. - Вот ответ. Просто она тоже все потеряла. До отца еще и деда. Из желания измениться я сдуру перекрасился в рыжий цвет перед самым поступлением в универ, отхватил метлой по башке, но бабушка все равно поддерживала мой выбор. А в один день мы просто повздорили, да так, что я ушел, хлопнув дверью. Я отчаянно молил ее перестать топить боль в бутылке, а она в порыве чувств возьми и назови меня с отцом «никчемными неудачниками». Я наговорил кучу глупостей. Она была сломлена. Я тоже. В ту ночь она умерла. И так закончилась целая эра моих утрат. После которых я снова встретил тебя и понял, что доброта не может иссякнуть. Как я мог так ошибаться, хён? Его честные глаза – нет, озера, полные искреннего сожаления, стали космически огромны, Хоуп держал Тэ за руки и понимал, что теряется, даже не знает, что сказать. Все слова свились в клубок и застряли где-то под диафрагмой, растаяли. Оттого забилось сердце, полное уже не просто сочувствия: Хосок переживал с Тэхёном всю его жизнь, каким-то чудом он оказался им самим, увидевшим отца, свет и тьму загубленной мечты, человека, который мерил шагами больничный коридор и сгорел, став угольком. В миг, когда губы Тэхёна были так заманчиво близки, Хосок с большим усилием воли отклонился назад. - Тэхён-а… - Хосок сглотнул, вытаскивая из кармана платок, поднес его к заплаканному лицу, стер все излишнее. – Ты ревешь, как ребенок. - А? – кажется Тэ ожидал услышать что-то другое, однако, его удивление, поднявшее кверху брови, приподняло и уголки губ. Хосок-хён по-настоящему невероятен, второго такого не найти. – Спасибо. - Да боже мой, за что? Держи платок и давай выбираться отсюда, во мне уже дыру тут чужие глаза проделали, не могу больше. - Моя мать Тереза, - влюбленно вздохнул Тэхён, принимая платочек. - Дурачок, - благодушно похвалил Хоуп, оставляя наличные за еду. – Ты не создан для монастырских условий, уж я-то знаю, так что никакой Терезы. Я тоже далеко не святой. Они как раз успели к окончанию перерыва Тэхёна. Вернее, он так сказал, хотя и опаздывал на десять минут и уже не боялся получить от сонбэ нагоняй. Выплакавшись, Ким чувствовал себя волшебно. Он и не знал, сколько всего копилось в нем, просто больше никому не пересказывал историю жизни, потому что знал – никто не будет слушать и волноваться: чужие проблемы мало волнуют посторонних людей, а Чонгук и так в курсе, ему ни к чему. По дороге к суду они молчали и шли необыкновенно медленно, точно считали плиточную мозаику на тротуаре. Небо опустилось еще ниже и, казалось, непогода вот-вот обрушится наземь. Перед ураганами всегда особенная тишина. Хоуп переваривал в мыслях все услышанное, Тэхён просто делал выводы о том, что человек, с которым он идет рядом – именно тот, кто ему нужен, он ни за что его не отпустит. Слезы перестали солить глаза, настроение заметно поднялось. Ким посматривал на задумчивого Хоупа до тех пор, пока тот не остановился и не указал рукой вдаль. - Мы пришли. Но Тэхён завис в пространстве, как это часто бывало, и совсем не реагировал, даже приоткрыл рот, чему-то изумляясь. Он смотрел прямо на губы Хосока, заостряя внимание на пленительных линиях и находя кое-что, что прямо так и напрашивалось на пробу – родинка на верхней губе, справа, самый невероятный отличительный знак из всех, что приходилось видеть Тэ. - Что…? Хоуп покраснел и лишь растерянно осмотрелся вокруг: они же на оживленной улице, где туда-сюда снуют машины, где стеклянными глазами за ними наблюдают витрины кафе, бутиков и ресторанов, где каждый прохожий куда-то стремится, обходя их, как препятствие… - Ты ведь опоздаешь, нет? – Хосок глянул на часы. Но Тэхён явно так не думал. - Как я могу опоздать, когда так успел? – удивился Ким, очаровательно улыбаясь, и смело обнял хёна. – Я так тебе признателен, что ты спросил меня о прошлом, честно. Теперь мне кажется, что я со всем справлюсь. - Похвально, - дрожащим голосом отозвался Хоуп, похлопывая младшего по лопаткам, как-то неуверенно, как-то теряясь в его объятиях, уменьшаясь… - Тэхён-а, давай, топай. - Сейчас. Еще чуть-чуть, - шепот Тэ обласкал ушко. Вот же несносный капризный ребенок! Но еще и хитрый, требовательный. Хоуп сразу понял, что это неспроста, он так и вынуждает, играясь и вводя в заблуждение. Однако Тэ сдержал обещание и отпустил через мгновение. Еще никогда Хосока так не удивляла чья-то улыбка. Тэхён словно бы улыбался для него одного, будучи целым миром, полным несметных сокровищ. А потом будущий адвокат побежал к дверям суда вприпрыжку, как пятилетний мальчуган. И если Хосок когда-нибудь и планировал детей, то теперь он вдруг понял, что один ребенок у него уже есть. На обратном пути что-то подсказывало Хоупу, что сегодняшний день не может завершиться так просто.