Побег

- Ваш посадочный талон, пожалуйста, - дежурная улыбка представительницы моей родной авиакомпании в этот раз вызывает внутри скребущее раздражение. Электронный писк, подтверждающий подлинность протянутого мной кусочка картона, кажется слишком уж режущим слух. Забираю остатки своего талончика и нетерпеливо шагаю к полупустому перронному автобусу, оставляя за собой еще целую толпу, как всегда торопящихся забиться в душный салон самолета, туристов. Как же все раздражает… За время короткой поездки на аэропортном транспорте меня кто-то пихает локтем, два раза наступают на ногу, а молодая парочка рядом, отнимая тяжелые глотки пыльного и душного воздуха, щедро делится своим экзотическим перегаром. Кто-то явно везет презентом из отпуска местные специи или пряности. Их едкий запах моментально вытесняет остатки раскаленного воздуха в едва приоткрытые форточки автобуса, и уже осточертело царапает мое обоняние. Как же это достало… Раскрыв свои прозрачные двери, автобус выпускает на раскаленный асфальт перрона до костей пропитавшихся местной экзотикой пассажиров. Медленно, как в метро, поднимаюсь по трапу, окруженный загоревшими соотечественниками, с невероятным энтузиазмом делящимися полученными за несколько дней впечатлениями со своими спутниками. С теми самыми, с которыми они все эти впечатления и получили, пытаясь урвать как можно больше за те жалкие пару недель отпуска, выкроенные из жесткого рабочего графика. Им этих впечатлений хватит на всю жизнь. А если вдруг забудут, выторгованные за гроши на местных рынках цветастые фенечки, бусы, сумки, платки, специи и ароматические палочки, в конце концов, обязательно им напомнят о пережитом в стенах отеля приключении. Как же все бесит… Все эти лица со счастливыми улыбками или с разочарованными от не оправдавшихся надежд взглядами. Яростно жестикулирующие руки с десятками полосок плетеных браслетов или с тонкими обрывками слезающей обгоревшей кожи. Звонкий смех или прокуренный явно не простыми сигаретами кашель. Как же это… Сажусь в свое кресло в первом ряду у иллюминатора, втыкаю в уши наушники и нажимаю «плэй». Никаких экзотических мотивов, только старое, доброе, вечное: «Где-то мы расстались, не помню, в каких городах…»*. Закрываю глаза и откидываюсь на спинку неудобного кресла. Я впервые рад тому, что возвращаюсь домой зимой. Хотя, если честно, я рад не тому, что возвращаюсь домой, я рад тому, что уезжаю отсюда. В то самое утро, три недели назад, проснувшись один и не обнаружив Сашку нигде в доме, я отнесся к этому философски – он же мне, в конце концов, ничего должен не был. К тому же, я был уверен, что в любом случае встречу его в отеле, мы же вроде как в одном остановились. А то, что сбежал – ну, может, стыдно стало за вчерашнее? Хозяина дома тоже не было, зато были топорно нарубленные бутерброды, заваренный чай и записка на кухонном столе. «Захлопните дверь посильнее» - вот все, что было написано человеком, оставившим двух незнакомых ему парней у себя дома наедине с бутербродами. Тогда мне снова стало стыдно за невымытую накануне чашку. Еще рядом с завтраком лежала потрепанная визитка какого-то местного такси. Я быстро позавтракал, помыл за собой чашку и даже убрал оставшиеся бутерброды в холодильник, вызвал такси и собрался уже уходить, когда за окном ослепительно сверкнуло и тяжелые капли тут же звонко забарабанили по тонкой крыше. Тропический ливень. Он всегда так начинается - просто по щелчку чьих-то пальцев. Еще по детским годам помню, что такое в действительности "как из ведра". Я выглянул в окно и тихо чертыхнулся: грунтовые тропинки улиц моментально размыло, превращая все вокруг в бурный поток оранжевого песка вперемешку с другой грязью и дождем. Потускневшие от толстого слоя пыли листья пальм и кустов, плохо известных мне растений, вновь сверкали своей сочной зеленью, ритмично прогибаясь под тяжелыми каплями. Плотная стена дождя в мгновение окрасила весь мир с той стороны окна в серые тона прохладного ливня. Таким же потускневшим пятном к садику перед домом подъехало вызванное мной несколько минут назад такси, а возвестивший об этом гудок сигнала едва не потонул в звонкой барабанной дроби. Я разулся, засунул кеды в первый нашедшийся пакет и босиком прошлепал к двери - воды на улице уже минимум по щиколотку, так что пользы от обуви сейчас было ровным счетом ноль, а сушить бы потом два дня пришлось. Решив воспользоваться общепринятым "вторым счастьем", я снял с вешалки в коридоре какую-то куртку, нацарапал карандашом на обратной стороне утренней записки, что обязательно ее верну, накинул куртку сверху на голову и вышел за захлопнувшуюся следом дверь. В посвежевшем после дождя отеле я первым делом отыскал Эвереста, искренне обрадовавшегося моему появлению, и с плохо скрываемыми злостью и нетерпением задал ему пару вопросов. На первый, о подсунутой отраве, лицо парня вытянулось в таком искреннем шоке и изумлении, что мне пришлось ему поверить. К тому же, сам-то он выглядел нормально, хотя курил с Сашкой наравне. Видимо, кудрявый был просто совсем неопытный в этом деле. Надеюсь, такой дебют убедит его отказаться от следующих попыток. Немного успокоившись и вспомнив, что Сашка утром все же на своих двоих куда-то сбежал, а не в карете скорой помощи, я спросил бармена, не видел ли он нашего общего друга и не знает ли он номер его комнаты. Вот тут меня и ждал сюрприз. Оказалось, что Эверест познакомился с Сашей не за стойкой бара в свою смену, а на туристическом рынке, где его сестра торговала сплетенными ею украшениями. Эверест как раз приходил навестить ее, а Саша с невероятной кропотливостью выбирал какие-то сувениры кому-то в подарок. В процессе торга парни разговорились и бармен, будучи весьма общительным и открытым человеком, предложил показать русскому туристу местный колорит. Они договорились встретиться в нашем отеле, а дальше был вчерашний вечер. Тогда я не сразу понял, что произошло, а просто поблагодарил Эвереста, отказался от его предложения повторить вчерашний экскурс, только без парней в форме, и поднялся к себе. Душ, чистая одежда, пляж, море, кафе и снова мой номер. Только вечером, оставшись наедине с самим собой и облачком нудно жужжащих насекомых за прозрачной дверью балкона, я понял, что меня накрывает. Первой волной была обида. Почему? Ушел и даже ничего не сказал. Может, конечно, у него дела были, я не знаю, но мог бы хотя бы разбудить, чтобы попрощаться, или записку оставить с номером телефона. Хоть что-то. А так – как будто мы и не встречались никогда. Да, я поступил плохо, совершил ошибку. Но я же исправился, во всяком случае, попытался. Он же сам меня попросил это исправить. Он, кстати, тоже не ангел, но я ведь не стал его бросать одного в клубе, на дороге или еще где... Снова появлялось неприятное чувство использованности. Второй волной было разочарование. Как так? Я же уже практически поверил в судьбу, столкнувшую нас лбами во второй раз, а он во второй раз просто исчез. За эти несколько часов, что мы в общей сложности провели вместе, мне даже стала казаться реальностью такая глупость, как то, что он – не такой как все, особенный. Потому что зацепил. А оказалось, что просто развлекся. Последней меня накрыла злость. О чем я вообще думаю? Дела у него были – ага, как же! Какие, блин, дела на отдыхе в Индии? Обезьянку обещал покормить? Надо смотреть правде в глаза – он просто сбежал и все. Мерзкий поступок. Во-первых, оставил меня одного в доме с совершенно незнакомым мне человеком, которого и сам-то толком не знал. Во-вторых, а вдруг у меня денег не было бы? Как бы я тогда до отеля добрался? Да и вообще - не по-человечески это как-то. Притянутые аргументы, конечно, но, тем не менее, в силу отсутствия альтернатив, злость на Сашку во мне росла, лопнув, в конце концов, и вернув меня в первую волну. Дальше дни потянулись как резина, с каждым новым утром раздражая меня все больше. Окружающая пёстрость уже не радовала взгляд, все чаще заставляя задуматься о ее нелепости. От горячего воздуха, пропитанного тяжестью раскаленного песка, начинало саднить горло, требуя все больше времени проводить поближе к морю. Последнее, впрочем, стало казаться слишком мутным и теплым, все настойчивее отгоняя желание в него окунуться. Мне просто стало тошно в этой стране. В душе я понимал, что она-то тут не причем, просто так случилось, что свою несостоятельность в качестве нужного хоть кому-то человека я осознал именно здесь. Поэтому-то окружающая атмосфера и начала угнетать. И именно поэтому я несказанно обрадовался неожиданному звонку трехдневной давности, когда мой босс сообщил мне, что я им срочно нужен в офисе. Я сорвался тут же. И вот сейчас, сидя в чуть откинутом кресле первого ряда, и ожидая пока загрузятся все мои попутчики, я снова мыслями уношусь в тот единственный вечер в небольшом номере делийского отеля. Черт, было здорово. В который раз за эти дни я достаю из сумки свой фотоаппарат и, включив, перелистываю кадры на тот самый, где, чему-то улыбаясь, куда-то мимо меня своими серыми глазами смотрит Сашка. Его дурацкая бейсболка закрывает часть лица и прячет под собой непослушные кудряшки, все равно вылезающие из-под нее и торчащие в разные стороны. Он тут прям милашка… Жалко, ямочек не видно! Усмехаюсь сам себе и прячу технику обратно в сумку. Хватит уже. Салон постепенно заполняется, и в какой-то момент я чувствую, как на соседнее кресло кто-то опускается. Кидаю взгляд на бледное лицо соседа и снова отворачиваюсь к окну, лишь через пару секунд понимая, чье это бледное лицо. - Саша?! – из-за оравших в ушах наушников мое восклицание получается слишком громким и, как всегда, бывает в такие моменты, жужжащие в самолете пассажиры на мгновение замолкают. - А, привет, Жень… - говорит так, словно это что-то само собой разумеющееся и он ожидал меня здесь увидеть. Несмотря на двухмесячный загар, лицо Саши по бледности не уступает белоснежным воротничкам проводников. Взгляд серых глаз, скользнувший по мне, выражает только одну эмоцию – страх. Скатившиеся по виску и лбу пара мутных капель пота, только дополняют картину. - Ты чего трясешься? Мы еще даже не взлетели, - Саша уже пристегнулся к креслу, намертво затянув ремень, и теперь с излишним рвением впивается пальцами в ручки подлокотников. - Я… У меня плохое предчувствие… - парень резко поворачивается ко мне и хватает своими холодными пальцами мою руку. Я вздрагиваю, но не от холода. – Жень, давай сойдем с самолета? На следующем полетим, а? – спрашивает так, словно мы с ним близкие друзья или еще кто. И как у него все время это получается?.. - Это тебе не автобус. Успокойся, ничего не случится, - отвечаю нарочито холодным и безразличным тоном, но руку не отнимаю. Чертов слабак – я же рад его видеть… Саша вымученно и как-то затравленно выдыхает и сильнее сжимает мою руку. Мда, в этот раз ему как-то совсем хреново. Я отворачиваюсь к окну, чтобы не видеть ни этих кудряшек, ни черного колечка в мочке уха, ни сжатых сейчас губ и широко распахнутых глаз. За последние три недели я искал их в каждом встречавшемся мне туристе. Мне хочется повернуться к нему и задать один простой русский вопрос: «Какого хрена?!», услышать какое-нибудь нелепое оправдание, смягченное улыбкой, а потом все же получить то, ради чего я его искал по провонявшим до мельчайших деталей поездам. И именно поэтому я отворачиваюсь к иллюминатору. Самолет взлетает, плавно набирает высоту, и мы оказываемся над ночным Дели, ярко светящимся в овальном окошке. Тонкие линии освещенных дорог, переплетаясь, соединяют друг с другом искрящиеся на темном фоне кляксы городов. Их неровные улицы спутываются между собой, рисуя в моем окне замысловатые паутинки. Красиво. Мне хочется поделиться этим чувством и я, не обращая внимания на полный паники взгляд Саши, ослабляю его ремень и притягиваю к иллюминатору. - Смотри. Саша отрывает от меня полный ужаса взгляд и с опаской смотрит в овал окна. С каким-то приятным чувством внутри я наблюдаю за тем, как его взгляд меняется сначала на удивленный, потом на заинтересованный, и, наконец, полный восхищения он возвращается ко мне. Я не могу сдержать теплой улыбки и через пару мгновений получаю такую же в ответ. - Спасибо, Же… - Простите, что вы будете на ужин? Мы можем предложить вам рыбу или курицу… Подавив в зародыше желание потуже затянуть шелковый платок на тонкой шее проводницы, я выбираю курицу. Саша следует моему примеру, и как только девушка, улыбнувшись, уходит к следующему ряду кресел, мы остаемся в полной тишине. В таком же молчании проходит и сам ужин. После него в салоне гасят основной свет, на случай если кто-то из пассажиров захочет поспать пару часов перед посадкой. Я тоже чувствую легкую усталость и такую же неловкость ситуации, поэтому снова втыкаю в уши наушники и откидываю спинку кресла, закрывая глаза. «Я знаю, придет тот единственный час, и счастье когда-нибудь вспомнит о нас…»**. Уже почти засыпая, чувствую, как мою ладонь неуверенно накрывают прохладные пальцы, и так же неуверенно улыбаюсь. Из неглубокого сна меня вытягивает то самое, любимое мной, чувство невесомости собственного тела. Оно и резко вцепившиеся в запястье снова ледяные пальцы. Я открываю глаза и сразу же натыкаюсь на затравленный взгляд моего кудрявого соседа. - Саш, все нормально, это была просто воздушная яма, успокойся, - я мягко поглаживаю его пальцы своими и собираюсь сказать, что уже все закончилось, но в этот же момент самолет начинает слега потряхивать. Ярким светом в полутемном салоне загорается табло «Пристегните ремни», проводница вышколенным спокойным голосом сообщает, что наш самолет попал в широкую зону повышенной турбулентности, вследствие чего просит всех оставаться на своих местах. Нас снова встряхивает, и в этот раз на несколько мгновений в салоне становится абсолютно темно, что вырывает нервный вздох почти у всех пассажиров, а Сашины пальцы с невероятной силой вцепляются в мою ладонь. Я краем глаза замечаю сверкнувшую за мокрым с той стороны стеклом иллюминатора молнию и поворачиваюсь к парню. Паника, отражающаяся на его испуганном лице, переходит все границы. В голове мелькает малодушная мысль о небольшой мести – выдернуть руку и оставить Сашку наедине со сковывающим его страхом, я ведь ему тоже ничего не должен. Вместо этого я откидываю подлокотник, и, насколько позволяют застегнутые ремни, притягиваю каменно замершего парня к себе. Беру его ладонь в обе руки и сильно сжимаю, не отводя взгляда от его серых глаз. В них тут же отражается вновь сверкнувшая за моей спиной молния, и Сашка вздрагивает. Черт, ему этого лучше не видеть. Освобождаю одну руку, за которую жалобно цепляются его пальцы, и, касаясь ею щеки, прижимаюсь своим лбом к мокрому лбу Сашки. - Саш… - самолет вместе с пассажирами опять начинает трясти, и я уже не ощущаю той былой эйфории от чувства парения внутри. – Сань, спокойно. Ничего страшного не происходит, слышишь меня? – парень ничего не отвечает, потому что самолет все еще трясется, вовлекая в панику всех пассажиров в салоне. Вот идиоты. - Саша, послушай меня, - я уже держу голову парня обеими руками, прижимая к своему лбу, а его задеревеневшие пальцы намертво вцепляются в мою футболку. - Саша… Сашенька… - глажу его пальцами по щекам, шее, волосам, - Саш, я здесь, с тобой, и я никуда не денусь, слышишь меня? – целую этого трусишку в скулы, нос, глаза, прижимаю к себе, - все будет хорошо, вот увидишь… Очередная воздушная яма вырывает нервные вскрики у самых впечатлительных пассажиров. Хотя мне и самому уже немного не по себе. Слишком широкая зона со слишком повышенной турбулентностью. Немного отстраняю от себя Сашу и заглядываю ему в глаза. В них страх и мольба. Думает, что я его оттолкнуть хочу? Вокруг меня сегодня одни идиоты. Я улыбаюсь подрагивающему в моих руках парню, и снова провожу ладонью по его кудрявым волосам. Они у него за это время отросли и теперь больше не лезут в глаза, спокойно прячась за ушком. Не могу… Наклоняюсь вперед и, как тогда, прижимаюсь своими губами к Сашиным. Его глаза отмирают, зрачки расширяются от удивления, а руки на моей груди вздрагивают, но не отпускают. Хочу большего. И чтобы взаимно. Облизываю языком его верхнюю губу, надеясь на понимание просьбы, но в это же мгновение я теряю Сашин взгляд. Очередная встряска гораздо сильнее предыдущих, и она заставляет меня инстинктивно вжаться в кресло, вновь позволив Сашке схватить меня за руку. В салоне, объятом темнотой окончательно погасших верхних ламп, раздаются щелчки, и в еле различимом свете авариек я замечаю болтающуюся перед собой кислородную маску. Где-то снаружи раздается хлопок, за ним крики, и я падаю в самую глубокую воздушную яму за всю свою жизнь. Саша продолжает судорожно сжимать мои пальцы, а я понимаю, что «парение» внутри меня затянулось, и что наш самолет слишком резко идет на снижение. ______________________________________ *Сплин – «Выхода нет» **Элизиум – «Стрелки на часах бегут по кругу»