Королева сладостей

      Аромат выпечки и сладкого крема плотной стеной вырастает уже за три десятка метров от крохотной кондитерской, притаившейся на пересечении двух узеньких улочек, ведущих сюда жителей весенней Акиты от самого моря.       Нервно натягивая на голову капюшон идеально выглаженной черной ветровки, он вылезает из-под ангельского крыла Авентадора, быстро доходит до витрины с гигантскими тортами и изысканными пирожными и поднимает взгляд, пытаясь сконцентрироваться на отражении. Мимо проходят несколько человек и без стеснения заходят в кондитерскую, не желая даже для приличия набрать в грудь больше воздуха и предварительно подготовиться к встрече с самой королевой сладостей.       «С моей королевой сладостей», — Акаши мысленно поправляет себя и едва заметно вздрагивает — он уже достаточно долго стоит возле витрины, и теперь пора показать, кто здесь настоящий мужчина, достойный находиться в этом сладком царстве.       Он еще раз проверяет рукава и шнурки, оценивает состояние джинсов и кед Гуччи, удостоверяется в твердости собственных намерений и все же решается сдвинуться с места и коснуться изящными пальцами красивой дверной ручки в виде кренделя.       Акаши тихо заходит внутрь, оповещая о появлении лишь легким звоном маленького колокольчика над дверью, однако никто в зале не обращает на него внимания. Немного замявшись, он, тем не менее, проходит мимо аккуратных столиков в виде печений прямо к витрине и останавливается буквально в метре: дыхание у Акаши перехватывает, а сердце, словно обезумевшее, ударяется о ребра.       Прекрасная королева сладостей за прилавком принимает очередной заказ и даже не смотрит в сторону Акаши: немного лениво и вальяжно она перемещается по ту сторону зала и выбирает необходимые пирожные и кексы. Движения тягучие и плавные, словно все мышцы пропитаны липовым медом и припудрены сгущенным молоком, огромная и тяжелая грудь почти незаметно вздымается под взбитыми сливками фартука, а короткие фиолетовые волосы, небрежно обрамляющие лицо, спокойно колышутся от легкого дуновения вентилятора.       Акаши также замечает округлившийся живот и делает уверенный шаг вперед, встречаясь с фиалковыми глазами взглядом через авиаторы от Тома Форда.       — Заказывать будешь? — она смотрит на него отстранено и совсем равнодушно.       — «Черный лес», и твое общество на ближайший час.       — Ака-чин, — Мурасакибара растягивает гласные: Акаши в очередной раз думает, что медом в ее теле пропитано абсолютно все, — ты, наконец, пришел.       Он лишь кивает и не спешит снимать очки.       Мурасакибара без доли удивления рассматривает Акаши, который ниже нее почти на полторы головы, и отправляет в рот печенье из специального стакана возле кассы: ему отчего-то кажется, что она вот-вот ударит его или выгонит отсюда взашей, но деланное равнодушие удивляет Акаши намного больше.       — Ака-чин такой деловой, — она едва заметно улыбается и, тряхнув волосами, кивает утонченному кассиру. — Я отойду.       — Все в порядке, Ацуши? — кассир смотрит сначала на нее, а потом снова переводит взгляд на Акаши: Мурасакибара второй раз кивает и нагибается за нужным тортом, придерживая поясницу.       Акаши мгновенно вспыхивает при виде красавчика с родинкой под правым глазом, но не позволяет своему гневу вырваться и молча продолжает наблюдать за действиями королевы сладостей.       Словно огромный линкор Мурасакибара выплывает из-за прилавка вместе с двумя кусками «Черного леса» и, невозмутимо разрезая зал надвое, проходит в дальний угол кондитерской, усаживаясь за крохотный столик. Пряничный стул под двухметровым телом изрядно прогибается и стонет, но Мурасакибару это нисколько не смущает; она ставит обе тарелки перед собой и, растекаясь пышной грудью по столу, исподлобья смотрит на ветровку Акаши.       — Сними ее, Ака-чин. Мне не нравится.       — Это Ёдзи Ямамото, Ацуши, — он со всей аристократичностью опускается на мягкое сидение спиной к залу, убирает очки в сторону и, притянув торт, встречается с ней взглядом. — Ты сегодня прекрасна.       Он вдыхает сладкий запах шоколада и вишни и только прикрывает глаза, растворяясь в аромате пропитанного кондитерской тела. Сердце невольно стягивается в тугой комок, когда он представляет сладкую обнаженную кожу под губами — в это же мгновение Акаши в очередной раз ловит себя на мысли, что ему хочется снова и снова целовать Мурасакибару и наслаждаться ее природной сладостью и вкусом.       — Ака-чин милый, — она расплывается в улыбке и упирает острый подбородок в широкие ладони, — ты не хочешь мой торт?       Акаши деликатно собирает ложкой несколько слоев и кладет в рот, пробуя вкус и пытаясь сохранить на лице улыбку — пусть у Мурасакибары лучшие торты в мире, но нелюбовь Акаши к сладкому все равно дает о себе знать.       — Как всегда изысканно, — он глотает и тепло улыбается, не решаясь коснуться свободной рукой ее пальцев: Мурасакибара только наклоняет голову на бок и без церемоний разрезает ложкой крем, — ты знаешь свое дело.       Мурасакибара в один присест съедает кусок и с легкой тоской смотрит на торт Акаши; он мгновенно все понимает и отдает тарелку вместе с ложкой.       — Спасибо, Ака-чин, — она облизывается. — Тебя давно не было, я уже думала, что ты разлюбил мои сладости.       «Что ты разлюбил меня», — читает он во взгляде, но не позволяет разбушевавшимся в груди возражениям вырваться наружу; он сохраняет спокойное и умиротворенное выражение на лице, лишь едва заметно приподнимая уголки губ.       — Глупости, Ацуши. Разлюбить твои сладости — это единственное, что вне моей власти, — он улыбается чуть шире, а его разноцветные глаза на мгновение вспыхивают теплым пламенем домашнего камина, — даже если меня объявят в международный розыск, я все равно приду сюда за еще одним кусочком.       — Но тебя ведь поймают, Ака-чин, — Мурасакибара с явным беспокойством смотрит на него и поджимает губы, — так нельзя.       Он не сдерживается, и легкий смех наполняет кондитерскую звуками приближающегося лета. После наполненных детской непосредственностью слов Акаши готов расцеловать Ацуши прямо здесь и сейчас, невзирая на ханжество посетителей.       — Тебе не стоит волноваться, — Акаши лишь удрученно вздыхает и, снова пересиливая себя, улыбается.       Мурасакибара смотрит из-под тяжело опущенных век со всей инфантильностью и ленью, но в ее невозможных фиалковых глазах то и дело переливаются искры ненависти.       Акаши их видит. И от того ему становится еще тоскливее.       — А этот юноша на кассе… твой бывший одноклассник?       — Да, это Муро-чин, — Ацуши выпрямляется и поворачивает голову в сторону утонченного красавчика за прилавком, — он помогает мне здесь. И у него хорошо получается продавать сладости.       Ревность царапает ребра Акаши с таким остервенением, что костяшки пальцев, сжатых в кулаки, белеют, словно лампы накаливания; нахмурившись, он успевает мысленно кастрировать Химуро раньше, чем Мурасакибара снова начинает говорить.       — Муро-чин принял меня и такой. Он забавный, правда я до сих пор не видела его левый глаз, — она пожимает плечами и поворачивается обратно к Акаши, от чего огромная грудь слишком откровенно трясется под линией фартука.       — Он трогал тебя? — слова вырываются прежде, чем Акаши успевает прикусить язык: мысленно он отвешивает себе подзатыльник и обещает впредь соответствовать уровню воспитания.       — Что? — она не выглядит рассерженной, лишь слегка удивленной. — Что ты имеешь в виду, Ака-чин?       — Он трогал тебя, — Акаши все-таки решает идти до конца, — в постели?       — Нет, Муро-чин только мой друг, — глаза Ацуши опасно сужаются, а красивое лицо искажается явным недовольством, — и я никому не позволю трогать меня до свадьбы, иначе… — она демонстративно кладет ладонь ему на голову и с силой сжимает. — Хватит того, что я позволила это тебе.       Акаши с маниакальным восхищением смотрит на свою амазонку и улыбается почти хищно; прикрыв глаза, он тактично убирает руку с головы и вздыхает, откидываясь на спинку стула.       — Значит, я исключительный? — он усмехается. — Но не могу сказать, что меня это не радует.       — Мама говорит, что раз ты богатый, то тебе нельзя верить, — Мурасакибара произносит это без всяких эмоций и снова растекается грудью по столу, — а когда она узнала, что я беременна, назвала меня неприлично и ударила по животу. Потом еще сестра сказала, что у тебя уже есть невеста, и мама выгнала меня из дома. Я теперь живу у Муро-чина.       — У меня нет невесты, — Акаши чеканит каждое слово. «Больше нет», — хочется добавить ему, но он тактично оставляет это несказанным. Все-таки, шанс опозорить отца разрывом годами скрепленной и нелепой помолвки и обесчестить напоследок ту капризную и потасканную дорогой жизнью девицу — большее удовольствие, нежели просто возможность осознавать свободу собственного выбора.       — О, значит, ты не собираешься жениться, Ака-чин? — она спрашивает в таком приятельском тоне, будто Акаши не более, чем бывший одноклассник, который из года в год, неделя за неделей не преодолевает треклятую тысячу километров между их городами только ради того, чтобы зайти в эту чертову кондитерскую, есть ненавистные сладости и лишь на час забыть в обществе прекрасной королевы пирожных обо всем остальном мире, словно сам Акаши не миллиардер, в руках которого сосредоточена огромная финансовая империя, словно он не опаздывает на важные встречи и очередной турнир по сёги, словно нет в его изысканном окружении идеальных в своих пропорциях кандидаток на роль инкубатора для наследников, словно сам он не более, чем тот самый влюбленный мальчишка, что со средней школы прячет все свои чувства за отстраненным взглядом и безапелляционными приказами, лишь бы не спугнуть нимфу из сахара и бисквита, от которой его почерневшее за долгие годы сердце разливается молоком и медом, будто только рядом с ней во всей Вселенной для него всегда остается единственный остров спокойствия и безграничного счастья.       И словно эта королева сладостей не носит последние пять месяцев под сердцем его ребенка.       — Собираюсь, если ты согласишься стать моей женой. В противном случае я не вижу смысла связывать себя узами брака с кем бы то ни было.       Он говорит это прямо, без вопросов и приказов, словно констатируя всем известный факт, и достает из кармана ветровки припасенную коробочку с изящным кольцом от Тиффани, огромный бриллиант на котором радостно переливается в искусственном освещении кондитерской.       Мурасакибара лишь неестественно вздергивает брови и заметно теряется, пытаясь подобрать нужные слова, но Акаши прекрасно знает, что в ее сознании перезагружается вся рабочая программа — в голове Мурасакибары на такой случай не припасено ни одной нужной фразы.       Он берет большую руку своими аккуратными пальцами и, не давая опомниться, подносит к губам, нежно целуя тыльную сторону ладони и одновременно надевая на палец кольцо — Ацуши от этого невесомого акта нежности приходит в себя и, смотря на довольного собой Акаши, пересохшим голосом обращается к нему:       — Не надо, Ака-чин, — она пытается одернуть руку, но Акаши сжимает крепче.       — Ты же знаешь, я не приму возражений.       — Ака-чин, пожалуйста…       Он читает в ее взгляде все выплаканное и выстраданное за все годы, что он с холодностью прикрывает свое истинное к ней отношение всякой, по женским меркам, мелочью: защитой от хулиганов в школе, финансированием детской мечты о собственной кондитерской, обучением в школе кондитеров в Париже, абсолютной победой над бюрократами, простиравшими падкие на взятки руки к этому пряничному домику, целым отрядом личной охраны, незримо сопровождавшим Мурасакибару на каждом шагу — читает, и чувствует легкий приступ озлобленности, который пронзает мозг крайне лаконичным заключением.       «Женщина», — он почти произносит это вслух, но тут же одергивает себя, скрывая нахлынувшие эмоции за деликатным выдохом.       Конечно, для Мурасакибары все это меркнет в свете того, что он пропал именно в период ее незапланированной беременности, и теперь она с плохо скрываемой злостью желает ему всех мук ада и казней египетских, однако для Акаши все это остается поверхностным женским капризом, который он самоуверенно гасит в непоколебимости собственных решений и безропотном подчинении со стороны Мурасакибары.       — Ты сомневаешься в моих чувствах? — он растягивает губы в маниакальной улыбке и, расстегнув ветровку, берет ложку с тарелки. — Если после всех этих лет тебе нужны еще доказательства, я вырежу мое сердце и отдам его тебе, Ацуши. Мне нет в нем необходимости, если ты отказываешься быть со мной.       Не дожидаясь ответа, он со всей решительностью устремляет ложку между ребер, но Мурасакибара успевает перехватить ее и со слезами на глазах отворачивается в сторону.       — Просто уходи, Ака-чин, — она глотает ком в горле и, не переставая дрожать, опускает руку, обхватив живот. — Ты нам не нужен.       — Зачем ты врешь мне, Ацуши? Если бы ты действительно не хотела больше быть со мной, то давно избавилась бы от моего ребенка, — он особенно выделяет последние два слова. — Если ты продолжишь врать мне, я разнесу твой пряничный домик и убью всех посетителей. А потом и тебя. И я это сделаю, ты сама знаешь.       Мурасакибара лишь тихо вздыхает, смахивая слезы.       -Ты плохой, Ака-чин. Бросил меня, а теперь приходишь, словно ничего и не случилось. Я не хочу, чтобы ты потом оставил меня так же одну с ребенком.       — Я никогда больше тебя не оставлю, Ацуши.       — Ака-чин как всегда все решил сам…        Вытерев лицо, она кивает Химуро, и тот без лишних слов приносит заветный стакан с печеньем.       — Он обижает тебя? — Химуро сводит брови к переносице и пилит Акаши немигающим взглядом: Мурасакибара отрицательно кивает и благодарит его, после чего Химуро удаляется обратно за прилавок, не переставая буравить Акаши спину.       — Меня раздражает его повышенное внимание к тебе.       — Оставь Муро-чина в покое, — она невозмутимо хрустит печеньем и фыркает. — Твой час заканчивается.       — Тогда до вечера, — Акаши поднимается с места и, положив на стол толстую пачку денег и ключи, подходит к Мурасакибаре, едва ощутимо касаясь живота ладонью, о которую тут же ударяется крохотная ножка. — Машина будет ждать тебя после работы. Твои вещи уже в нашем доме.       Она не отвечает, только обиженно прячет взгляд от вездесущих разноцветных глаз, все-таки позволяя прикоснуться к своему негласному сокровищу: он замечает напряжение и нежно целует фиолетовые пряди, зарываясь в них носом. Вдыхая сладкий запах, Акаши улыбается с выражением полного торжества и осознанием очередной предсказуемой победы. Наконец, он находит в себе силы отойти от Мурасакибары; скрепя сердце, Акаши убирает руку и, надев очки, пересекает шоколадный пол кондитерской, снова звякая колокольчиком и вдыхая весенний воздух улицы легкими.