Моё твоё солнце

В моей жизни давно не случалось ничего примечательного. Все одно и то же изо дня в день. Именно поэтому бессонница для меня – что-то удивительное сейчас. Уже несколько дней подряд я не могу нормально уснуть. Забавно, но рассказывать об этом я никому не спешу, потому что пытаюсь бороться с этим как-то сама. Думаю, что меня попросту изводит совесть, которая, кстати, исчезает тогда, когда нужна, а появляется в те моменты, когда ее не ждешь совсем. Совесть сейчас только и орет о том, чтобы я все рассказала отцу, но нет, не могу. За окнами царит темнота, в коридорах не слышно ни звука, а я ворочаюсь, пытаясь выбрать удобную позу для сна, который мне необходим как никогда. Мне становится неожиданно холодно. Такие ощущения для меня-то нечасты. Я не мерзляка вовсе, как говорят в народе. Со вздохом встаю с постели и направляюсь к окну. Вижу в нем свое нечеткое отражение: какое-то унылое лицо, которое я видеть не привыкла; грустные глаза и спутанные светлые волосы. Давненько подумывала их обрезать, но тогда папочка отправит меня жить в темницу. Ладно, шучу. Я просто отделаюсь наказанием, а этого мне ой как не хочется. Честно говоря, я не могу описать то, что происходит со мной в эти злосчастные дни. Это ведь не только мои недоговорки влияют таким образом. Кажется, я уже многих перепугала своим видом. В особенности маму, папу и дядю с бабушкой. Последний раз я виделась с ними вчера, за огромным обеденным столом. Уже тогда я чувствовала себя нехорошо, поэтому сидела молча, пытаясь запихнуть в рот еду. Кто-то из них завел тему моего дальнейшего замужества. Вот тогда, наверное, я и вышла из себя. Первые пятнадцать минут я все так же неподвижно сидела, тяжело вздыхая и пытаясь сдержать свой внутренний громкий голос, который дядя уж точно слышал. Все это получалось хорошо до тех пор, пока дедушка не стал перечислять примерных кандидатов на роль моего жениха. Черт же дернул меня встать и повысить голос на все это божество (ладно-ладно, мама - жена Бога). Таких удивленных лиц я не видела за свою жизнь никогда. А что потом? Потом без угрызений совести оставила недоеденным обед и направилась в комнату. Раньше, при любом похожем случае, папа спешил за мной, отчитывал по полной программе, или же бабушка читала нотации о том, что я – девочка, я не должна вести себя так. На самом деле, таких ситуаций за мои восемнадцать лет не было, практически не было. Их можно пересчитать по пальцам. На ужин я так и не явилась, нагло надеясь на то, что кто-нибудь все же явиться меня отругать. Но нет, такого не случилось. Либо они решили оставить меня на некоторое время в покое, либо же это лишь затишье перед бурей. Не включая света, я стала тихо, словно мышка, ходить по своей комнате, разглядывая стены, на которых висело несколько больших картин; одно единственное, но большое окно; постель, дверь и книжные шкафы. Любовь к книгам каким-то образом привил мне дядя Локи, а вот к искусству - как-то все само. Помню, лет десять тому назад, села как обычно рисовать эти ужасные каракули, а вышло кое-что красивое. Правда, не помню уже что, но помню, что мама была не наигранно восхищена. С памятью у меня проблемы стали проявляться тогда, когда я решилась заниматься магией у дядюшки. Проведя рукой по книгам, стоящим на полке, я невольно задумалась о том, как они тут появлялись. Некоторые дарил сам Локи, некоторые дедушка, некоторые друг папы, а мама предпочитала даже не покупать литературу. Они с бабулей как-то больше любили дарить всякие платья. Нет, платья я, конечно, любила очень. То ли потому, что с самого детства мне это привязали, то ли потому, что мне кроме платьев не шло ничего. Тяжело вздохнув, я решила достать одну вещь, которая для меня была действительно дорога. Я не намеривалась ее запрятать куда-нибудь в самую гущу, я всего лишь положила ее меж двух больших книг, которые я так дочитать и не смогла. Эта вещь - мой первый дневник, который хранится уже более пяти лет. Я не так часто туда пишу, чтобы можно было читать его часами, но, порой, именно туда я могу вложить свои страхи, чувства, радости и те слова, которых я сказать не могу вовсе. Так или иначе, но этот дневник мог пролить множество лучей света для тех, кто захотел бы больше узнать о моей скудной жизни. Большая часть перечеркнутых на несколько раз строк была уделена отцу и дяде, а также некоторым моим увлечениям и людям, которых я не любила. Некоторые страницы были переполнены моим раздражением. Раздражением на саму себя. Это чувство объяснить никак нельзя, даже если очень сильно постараться. Вот смотришь ты на отражение, а потом думаешь: разбить бы это зеркало или окно, чтобы себя там больше не видеть. Самое странное чувство, будто сейчас ты разорвешься на нити. Там, внутри. Пробежавшись длинными пальчиками по твердой обложке, я с чувством стыда открыла этот самый дневник. Первая страница повергла меня в какой-то необъяснимый шок, честно говоря. Когда я это писала... мой почерк был скверен, а те слова, что я писала - непонятны и очень сухи. Хотя, это можно аргументировать тем, что мне было всего тринадцать лет.

I

Каждый день мне все надоедает! Очень-очень надоедает! Терпеть не могу разговоры с папой! Он утверждает, что я слишком много времени провожу с дядей Локи. Как мне ему нужно объяснить, что мне неинтересны его увлечения и его темы для разговора? Иногда мне начинает казаться, что он просто ни капельки не любит своего брата потому, что он нашел общий язык со мной! Почему все так? Все не так, как я хочу. Только-только с дядей мы начали общаться нормально (наверное, это все потому, что я начала хоть что-то понимать в магии, ибо когда у меня практически ничего не получалось - он психовал, даже как-то не любил меня совсем), как папа пытается что-то рушить. Ревнует, наверное, но я же его все равно очень сильно люблю...

двадцать четвертое мая

Дочитав это, я еле-еле сдерживаю смешок, а позже краем глаза замечаю: ко мне все же наведались. Хоть посреди ночи, но наведались. Мужчина так аккуратно и бесшумно закрывает за собой дверь, а ведь знает, что я его уже заметила. Лучезарно улыбаюсь, видя, как он так же тихо ступает в мою сторону. Хотя, он всегда так ходил. Ни разу не слышала, чтобы эхом в коридоре раздавался стук каблуков. На лице его сияет какая-то сюрпризная улыбка, которая, как некстати, вводит меня в необоснованную панику. Я не любила, когда на лице дядюшки мелькает такой полу-оскал. — Ты как-то странно стала себя вести. Что происходит? — вскидывая брови, спрашивает привычным тоном Локи. — Вижу, что ты плохо себя чувствуешь, почему же сама этого не говоришь? Сейчас, словно спросонья, я не сразу вникла в смысл этой фразы. На мгновение чего-то такого несчастного, в порыве чертовой паники мне захотелось убежать. Куда-нибудь подальше. Я всегда думала, что он знает все происходящее со мной. Неважно: в душе ли это, или передвижения по Асгарду. Сейчас он либо не хочет раскрывать все карты, либо действительно в голову не лез совсем. Я сдержалась, конечно, но улыбка с лица моего улетучилась мигом. — Потому что я не хочу этого говорить, - в растерянности опускаю глаза вниз, прикусывая нижнюю губу до боли. «Только не лезь в мою голову» - слишком громко думаю, не желая применять его же силы против него самого. — Может быть, ты мне все-таки расскажешь? Подходит близко, как и всегда, обнимая за плечи и теребя одной рукой мои запутанные волосы. «Неужели хочешь, чтобы твоя шевелюра была похожа на мою? Говорил же: заплетайся. И не смей думать о том, чтобы обрезать волосы, Агата» - раздается его охрипший голос в моей голове. Я осознаю, что лучше все рассказать, чтобы он не выпытывал, не пытался залезть в самые дальние уголки моего сознания. — После нашего последнего урока меня мучает бессонница, а еще у меня жутко болит голова, чувствую слабость, — на одном дыхании произношу, с шумом захлопывая дневник. Кажется, что вот-вот и он развалится по частям. — И ты решила сама с этим справиться? – мгновенно его тон становится холодным, а сам бог лжи тяжело вздыхает. — Зайдешь завтра ко мне, это не дела. Какой день ты не спишь? — Четвертый день. Не могу точно сказать, я не помню… — Ну и что мне с тобой делать?