Моё твоё солнце

Мы согревали друг друга. Точнее он меня, а я лишь жалась к нему, будто бы я котенок, которого выбросили на улицу в дождливый вечер. Конечно, по крыше и так долбили большие и холодные капли осеннего дождя, заставляя говорить чуть громче и невольно ежится от воображаемого чувства холода. Локи не стал вести меня к лекарю, а всего лишь дал выпить какую-то светло-фиолетовую жидкость, от которой мне стало немного лучше, но бросило в дрожь. Одним щелчком пальцев перенес мою пижаму, сказал, чтобы я переоделась, пока он ищет в библиотеке книгу, а потом, спустя минут десять, уложил в кроватку и укрыл одеялом, сказав, что я должна согреться, иначе ничего не подействует. Он что-то рассказывал, даже улыбался, порой. Прилег рядом, рассказывал что-то с той же улыбкой, а позже встал. Не слышала его совсем, будто в ушах гудит что-то. Не могла или не хотела? Я не понимаю, чего он возится со мной, словно с маленьким ребенком. Не осознаю, ибо склонна к какой-то маломальской жестокости. На его месте я б себя отвела к лекарю, оставила и пошла отдыхать. Нет, конечно, если бы это был он (ну, на месте меня), а я могла бы помочь, то... черт возьми, да что находит? Чертова больная голова, Торинсон! Вдруг, дядюшка что-то важное говорит, а я раздумываю о глупейших ситуациях, которые никогда и в жизни-то моей не произойдут? Во рту уже пересохло, хочется ледяной воды. Сколько на часах? Я хочу и есть. Я не понимаю, что со мной происходит. Догадки перестали приходить в голову, мне просто хочется крепко-крепко заснуть. Чтобы тепло было, чтобы снился какой-нибудь приятный сон, чтобы я не вставала каждое утро с чувством непреодолимой тяжести. Нет, я не могла подхватить что-то. Негде, не от кого. Да даже если бы что-то подхватила, то Локи мигом снял болезнь прикосновением рук своих к моей голове. Так было раньше, в детстве. В детстве... мне так не хватает тех моментов, которые происходили со мной. Я могла веселиться, бегать по мягкой траве, пытаясь поиграть с той белкой; я могла доставать родителей, бабушку, дедушку и дядю часами, при этом не заботясь: «а надоем ли я им?». Как они все заботились обо мне, когда я была малышкой, умеющей лишь просить принести игрушку. Словно я такой маленький сгусток доброты и счастья (согласна, это не самый удачный пример из всех, которые можно было подобрать). А сейчас что? Для них я еще ребенок, но мой уже не крохотный мозг отвергает все то, что было для меня тем самым раем. Служанки приносили мне вкусности в то время, как мама помогала мне дорисовывать очередные каракули. Папа любил гулять со мной, побегать где-нибудь на улице, словно догоняя солнце. Дедушка с бабушкой находили время и рассказывали мне различные истории, ходящие между асами и ванами. Дядя... а что дядя? Кто я для него вообще? Я помню, как в свои семь лет бегала за ним хвостиком, а получала лишь резкие высказывания в свой же адрес. «Не нужно называть меня дядей!» - крутится сейчас в голове, пробуждая во мне агрессию. Привстаю на локтях, внимательно смотря на него. Говорит, говорит, говорит, смотрит, что-то спрашивает, а в глазах моих вспыхивает ярость. Ни разу за свое детство я не позволила сказать ему и грубого слова, ни разу не устраивала истерик со слезами и детскими глупейшими фразами, ни разу не осмелилась пойти и рассказать отцу о том, что было. А он? Он пользовался тем, что я ребенок, которому он нравился. Просто красивая кукла-маг. Да, именно так. Потом так внезапно подобрел, твердил, что я способна на многое. Да что он знал?! Догадывался?! Великий и умный бог лжи и озорства, конечно, кто же может быть умнее него? Лишь Всеотец, да? Наклоняется и как-то болезненно щурится, вновь что-то говорит. Беспокойный взгляд, или лишь мастерская имитация того беспокойства? - За что? Объясни мне: за что? - скалюсь, крепко хватая его за запястье. - Агата, черт подери, ты что творишь? - гулкое эхо доносится до ушей. Отчетливо вижу: мужчина все так же щурится, выдергивая руку из моей крепкой хватки. - Ты лжешь. Ты всегда лжешь, - будто и не я совсем говорю, но вырывается. Становится нещадно плохо, тошнит. Трясет меня за плечи. Я отчетливо вижу в его глазах злость, животный страх и... ярость? Чувствую, как что-то обжигающее будто ползет в моей голове, а потом проваливаюсь в сон.

***

Крепко сжимаю игрушку, словно боясь потерять сон. Я не понимаю, когда мне успели подарить такую огромную и очень теплую игрушку, но я почему-то безумно рада, что она у меня есть. Мне не хочется открывать глаз, чтобы посмотреть на нее и понять: «да я же ее только вчера видела!», лишь потому, что я потеряю весь драгоценный сон. В упор не помню, что приключилось вчера. То ли в голове выстроилась такая каменная стена, через которую не перелезть к воспоминаниям, то ли ничего, после званного ужина памятного не было. Тяжело вдыхаю воздух, полный каких-то пряностей. Никогда подобного мне не чудилось, да и не должно было, судя по тому, что я еще не сумасшедшая девушка, сбежавшая из темницы Асгардской. Сжимаю мягкую «шерсть» игрушки в руки, а потом так протяжно зеваю, что все же решаюсь открыть глаза. Веки за ночь отяжелели, словно плакала весь день. Самое удивительное то, что я вижу темноту. Ощущаю, что руки как-то мерзнут, а после моргаю. Что-то тут явно не так. Стоило только выругаться про себя, немного привстать и... обомлеть. Та самая игрушка - вовсе не игрушка. Она умеет говорить, она совсем не искусственных размеров, а еще игрушка дышит, и, кажется, очень и очень на меня зла. Игрушка лежала в одном положении до тех пор, пока я не соизволила проснуться. Остается лишь молча сидеть и пытаться понять, что же все-таки вчера произошло. Чисто теоретически, я не могла упасть прямо там в обморок. Я не могла начать все крушить со злости, а еще я не могла уснуть за столом. Делаю вывод: из ста причин, «почему и что случилось вчера», три уже можно вычеркнуть. Локи с недовольным видом поворачивается на спину, закидывая руку назад и ложась на нее, а после наклоняет голову в мою сторону. Ладно, вычеркнутая четвертая причина: переспать я с дядей не могла. Даже если бы была пьяная, даже если бы у меня появились галлюцинации. Отлично. На повестке девяносто шесть не вычеркнутых предложений о происшедшем. - Ты понимаешь, что скоро доведешь меня либо до убийства племянницы, либо до сумасшествия? Если хочешь меня убить, то вырывать во сне волосы - не лучший вариант, - злостно шепчет тот, а позже отворачивается, смотря в потолок. - Прости. Я думала, что ты - мой мишка, - по-детски наигранно произношу я, скорчив лицо виноватой девочки. - А что я тут делаю? - Ну, сначала ты тут болеешь, упрекаешь меня во лжи, а потом пытаешь сломать руку. Но, к сожалению, ничего из этого у тебя пока не выходит, - мужчина тяжело вздыхает, присаживаясь напротив меня. Сейчас у меня, кажется, будет вынос мозга. По крайней мере, так мне подсказывает сердечко, в последние секунды слишком часто бьющееся.