Моё твоё солнце

и все же ко мне прибрела огромная такая муза, поэтому... переносимся на полтора-два года вперед :з

Первое время, ну, то время, когда меня попросту хотели казнить - я рыдала. Показывала всем свою слабость, показывала, что я — «жалкое отродье мидгардской девки». Они так говорили. Нет, мои слезы лились не из-за того, что мне вот-вот должны снести голову, или же из-за того, что отец обезумел. Я плакала от того бессилия, от той горечи. Потеряла мать, а меня еще и обвинили в ее убийстве. Обвинили Локи, что он настроил меня против матери. О Всеотец, ты сходил с ума. Скажите, как родной ребенок может быть причастен к гибели той, которая родила, воспитала, на ноги поставила? Еще и отец поддерживал этого чертова старикана, который считал, что он самый умный. Фригг... Фригг молчала. Просто смотрела на все таким болезненным взглядом, будто и помочь ни чем не может. Хотя, наверное, так и есть. Я осталась одна. Совершенно одна! Отобрали всех питомцев, отобрали игрушки, отобрали книги, отобрали солнечный свет. Заперли в комнате, приставили стражей, будто бы я преступник мирового масштаба, покушающийся на жизнь какого-нибудь там Одина. Старцы меня не слушали, как будто меня не было, папины друзья тоже. Локи? О, нет. Его заперли в темнице, да даже если бы по замку гулял... что с него возьмешь? Больше одного года мы не общались, да и он вряд ли согласился бы помочь. Жизнь рушилась на моих же глазах. С каждым часом, с каждым днем. Однако, те боли как-то моментально прошли, а вот все это безумие... А потом? Я брела туда, куда глядели глаза. А глядели они сквозь время и пространство, но никак не на нескончаемую дорогу. В памяти болезненно всплывали образы тех, кого я называла дедушкой и отцом. Их лица, глаза, наполненные презрением, яростью, а порой и пустотой. Хеймдалль - единственный, кто в этом сумасшествии остался тем же. Конечно, он видел, что происходит в Асгарде. Видел, что и в другом мире царит неразбериха. Я бежала. Бежала благодаря ему. Представить не могу, что с ним теперь могут сотворить, но он пообещал, что все будет хорошо. Ничего не понимала. Никогда, наверное. Снегопад усиливался, а я все брела в том ужасном платье, пытаясь не рухнуть от холода да от голода. Хеймдалль сказал, что отправит меня туда, где безопаснее всего. И куда же? Это Йотунхейм или Мидгард? Спустя... спустя сколько? Сколько я шла прямо? Все же увидела дома, стоящие метров за сто от меня, а потом... потом яркая вспышка, и я ничего не помнила.

***

Удивительно, но Тёнсберг для меня стал огромным уютным городом, хотя Галбрэндр часто говорил, что мне лишь кажется. Для других город был очень и очень маленьким, а я... я всегда смотрела на этих людей как-то по-особенному. За несколько месяцев пребывания тут, я изучила многое, поняла то, что люди - удивительные. Могут устраивать посиделки просто так, радуются всегда так искренне, а еще они дружелюбны. Двести десять дней назад, в тот самый снегопад, меня сбила машина. За рулем сидел Галбрэндр, а рядом с ним - его - Мэрит. По их рассказу оказалось, что они добродушно (ибо нечего было ходить по проезжей части) отвезли меня к себе, выходили, ибо в последнее время больницы были буквально переполнены. Тогда я рассказала все как есть, но, как и ожидалось, мне попросту не поверили. Галб тогда сильно расстроился, думая, что я сильно упала и ударилась, когда он меня сбил. Больше меня ни о чем практически не спрашивали, лишь выделили одну комнату, относились ко мне хорошо, разве что мне пришлось часто убираться, готовить, следить за дочерью Галбрэндра и Мэр, да и прочее. Как говорила миссис Остберг - заниматься домашними делами. С каждым днем я училась этим делам, а по выходным Мэрит меня учила готовить различные вкусности. Сейчас меня зовут Келда Остберг. Мне всего двадцать лет от роду, у меня есть старшая сестра Мэрит, которую я очень люблю. Мэрит говорит, что мои глаза красивые: голубые, словно ледники, что у меня ласковый взгляд, но в нем читается страх и боль. Так и было. Я до сих пор помню то, как меня обвинили в смерти матери. Это сделал собственный отец. Помню, как дедушка приговаривал к казни. Помню, как тогда, в ту ночь, Локи высказал мне много гадостей, а еще я помню, как на меня ринулась Сиф, словно я... я убийца. Я была готова поклясться всем, что было, готова была пасть на колени, только бы меня оставили. Слишком тяжело, сизо на душе, которая когда-то светилась, словно солнце. Могу ли я сейчас называть их отцом, дедом? Да. Не хочу, но продолжаю. Слишком наивна, чтобы думать, что все это по их воле. Я даже не успела разобраться во всем, как покатился этот ледяной ком странных происшествий. Каждую ночь пытаюсь понять, пытаюсь что-то самой себе доказать, но следуют лишь слезы. Слишком часто я вспоминаю о том, что было. Мне давно пора забыть прошлое, окунуться с головой в новую жизнь и понять: никогда больше я не вернусь в Асгард. Там меня похоронят заживо, а потом еще и станцуют на могиле. Если она вообще будет и мое тело без головы не выбросят в какую-нибудь яму... или не дадут на съедение Гарму*. Если говорить больше, то я живу в Норвегии, город уже называла. Тут у каждого (ну, почти каждого) дома в городе - сад. Дом Остбергов, а значит, и мой дом, не обделен садом тоже. Тут красивая и большая яблоня, которая летом радует немаленькими красными яблоками, а еще есть дерево, на котором растут груши. Галбрэндр всегда стрижет газон, чтобы Мэрит не ругалась. И, кстати, тут неподалеку есть красивейшее озеро, на которое мы, вместе с их дочерью, Кэритой, ходили пятый день подряд. Девочка очень любила кидать камешки в воду, а потом, заливаясь смехом, смотреть, как на воде «вырисовываются» причудливые узоры. Я никогда не понимала, что же такого смешного она находила, но... но, черт возьми, это не так важно. Кэрита стала для меня другом. Да, именно. Несмотря на то, что девчушке всего семь - она единственная, кто понимала меня. А может, всего лишь любила сказки? Ведь именно сказкой Мэрита и Галбрэндр назвали мою историю.

***

— Что ты рисуешь? — я вошла в комнатку маленькой принцессы, натягивая радостную улыбку. Кэрита ничего мне не ответила, лишь обернулась, лучезарно улыбнулась и рукой, будто бы подозвала меня. Немедля я подошла к ребенку, смотря на то, что она выводит на белоснежном листике желтым карандашом. Рисовать малышка любила, даже очень. Многие ее сверстники любили погулять, побегать, в конце концов, они не сидели целыми днями за столом, пытаясь что-то нарисовать. Для меня она была удивительным ребенком, ибо в детстве я никогда так часто не занималась одним делом. Меня ничего особо не втягивало. Наверное, это было тоже не так плохо. — Это жираф, Келда, — как можно серьезнее произнесла девчушка, а потом ее лицо вновь озарила улыбка, а в глазах читалась радость. — Жираф? — переспросила я, пытаясь рассмотреть рисунок. Раньше я не увлекалась флорой и фауной Мидгарда, но теперь, порой, приходится таскать у ребенка различные книжки, чтобы понять некоторые вещи. — Да, жираф! — так же радостно пролепетала она, а потом резко подняла вверх руку с карандашом, который слишком нелепо выпал у нее из рук, упав на пол. — Он красивый, — я кивнула, поджав нижнюю губу, а позже наклонилась и подняла ее «прибор» для рисования. Девочка мне благодарно кивнула, положила его на рисунок, а позже резко соскочила со стула, направляясь к шкафу с книгами. - Я хочу, чтобы ты прочитала мне книжку, там про принцессу Агату! - требовательно заговорила малышка, подходя ко мне и тыкая какой-то тоненькой книгой. — Ты же уже слышала эту сказку, — я грустно улыбнулась, присаживаясь с ногами в кресло. Даже тут... тут сплошные воспоминания, но никому, никому больше нельзя ничего говорить. Это ж глупо! — Но я хочу еще раз ее послушать, мне очень нравится! — протараторила Кэрита, усаживаясь ко мне на колени и обвивая шею руками. — Почему у тебя такой грустный взгляд? — она внимательно посмотрела на меня сверху вниз. — Грустный? О, нет! Нет! Я просто устала, — я отчаянно пыталась отмахнуться не только от вопроса Кэри, но и от внезапно нахлынувшего чувства печали. — Это я тебя утомила, да? — так же грустно произнесла та, тяжело вздохнув.. — Нет, нет, что ты, солнышко, — я посмотрела на нее с какой-то сестринской заботой. Никогда не любила, когда она грустила. Этого не должно было быть, она должна светиться, улыбаться, радоваться, а не печалиться из-за какой-то... меня.