Глас одинокий

      На сковороде шипят и брызгают соком кусочки фиолетовых овощей, окрещенных Рязанцевым болгарским перцем. Сам Алексей строгает почти помидоры, из-за всех сил стараясь не порезаться, а то руки дрожат.       За его спиной Вэра шумно размешивает чай в трех чашках и громко сопит. Так грустно и испуганно, что Рязанцеву смешно делается. От смеха он, впрочем, удерживается: понимает, что не радостно выйдет, а истерично. Хотя есть ли причины так дергаться, он пока не определил.       В больнице незнакомый иви — тот самый Тиаки, как потом узнал Рязанцев — повел себя на удивление спокойно и разумно. Впрочем, сильно странного тут, пожалуй, не было. МЧС все-таки. В отличие от Вэры, говорящий хинга не заставил его шарахаться и испуганно заикаться. Тиаки просто остолбенел и сбледнул весь.       Вэра, до этого тихо плакавший, как показалось Алексею, при виде старого друга впал в еще большее отчаянье и на защиту подопечного «люди» не бросился, так что Алексею, хоть и тоже изрядно струхнувшему, пришлось брать ситуацию в свои руки. Еще разок хлопнув Вэру по плечу — слишком сильно для дружеской поддержки, но тут Рязанцев чувствовал себя в своем праве — он подошел к Тиаки и чуть потянув за рукав чудовищной формы-мечты гламурной фифы, заставил того зайти в палату. Как в процессе сердце из груди не выскочило — сам не понял. Закрытая дверь особого успокоения не подарила. Кровать с полутрупом, пугающее оборудование, два взрослых иви и один человек на палату-гроб — явно много. У Рязанцева моментально возникло ощущение загнанности. Дрожащая тварь, ответственная за выживание, откуда-то из подсознания требовала, чтобы Алексей немедленно бежал, и чем дальше — тем лучше, пока проклятые иви не прочухались.       Впрочем, разумная часть Алексея еще что-то соображала, так что никуда бежать он не стал. Просто попробовал потрясти Вэру за плечо, авось сообразит вмешаться.       — Тиаки? — голос у Вэры был испуганный и совсем-совсем потерянный. Зато при упоминании имени Рязанцеву стало чуть легче. Он, конечно, друга Вэры совсем не знал, но тут разобраться, вероятно, будет проще, чем с совсем левым иви.       — Вэра?       — Я… тут… вот. Это Лёха, — на более разумные объяснения Вэра сразу был не способен, хотя Алексей уже видел, что он начал брать себя в руки.       — Добрый день, — было ясно, что притвориться, будто Тиаки все показалось и Алексей — обычная лизучая домашняя зверушка, уже не получится, так что Рязанцев решил быть хотя бы вежливым.       — Добрый, — скорее на автомате ответил Тиаки и протянул руку, будто хотел потрогать Рязанцева. Алексею это не слишком понравилось: ну не музейный экспонат он! Так что он тоже поднял ладонь и поймал пальцы Тиаки на полпути в неком подобии рукопожатия. Жест вышел странный. У иви подобного обычая, кажется, и вовсе не было.       — Тиаки, я… — к этому моменту Вэре удалось справиться с собой. Как бы то ни было, он старался быть ответственным.       Тиаки покачал головой, перебив:       — Не здесь. И не в кафе.       — Поедешь в гости? — несмело предложил Вэра. Тиаки кивнул и так они все трое оказались на небольшой кухне Вэры. Где хозяин неловко включил чайник и осторожно попросил Рязанцева что-нибудь приготовить.       — Ну и? Как это понимать? — первым решается начать Тиаки.       — Это… сложно очень, — Рязанцев думает, стоит ли пытаться вклиниться в разговор. С одной стороны, Вэра порой дурной донельзя, с другой — он знает Тиаки и понимает, насколько ему можно доверять. По крайней, мере Алексей надеется на это.       — Для начала, это, — кивок на добавляющего помидоры к перцу Алексея, — кто?       — Это Лёха. Он — люди. И, наверное, говорить о нем в третьем лице не очень прилично, — Рязанцев фыркает и чуть расслабляется.       — Он говорит? — не то спрашивает, не то утверждает Тиаки.       — Ага, — Вэра на всякий случай еще и головой кивает.       — И готовит, — для проформы добавляет Тиаки.       — А еще и крестиком вышивать умею, — под нос цитирует старый мультфильм Рязанцев.       — Что? Лёха? — Вэра как всегда пытается разобраться в непонятном выражении.       — Да так, — качает головой Алексей, — старый-старый фильм вспомнил. Из наших.       — Их? — говорить с Алексеем напрямую Тиаки явно не хочет.       — Ну… я же говорю, Лёха — люди. Это… ну, вроде как предки хинга. Наверное. Ну, мы с Лёхой так думаем.       — Вы думаете, — Тиаки трет переносицу и отхлебывает чай, — а можно внятно? Вэра, тебе уже не пять лет. Соберись. Ты его вообще где взял?       — Купил. На рынке, — Алексей вспоминает, как плохо у Вэры получается юлить и изъясняться, когда тот нервничает. Вечно все клещами тянуть приходится. Убедившись, что в сковороду он все заложил, Рязанцев ставит плиту на минимум и, вскарабкавшись на табуретку, берет свободную чашку. Им бы с Вэрой хоть пару минут наедине, но кто ж позволит?       И Вэра и Тиаки внимательно следят за действиями Рязанцева. Он даже чувствует себя героем блокбастера, с кучей спецэффектов и непомерно раздутым бюджетом. Даром, что сейчас сцена происходит на обычной кухне.       — Насколько я знаю, — наконец решает, с чего начать Алексей. В конце-то концов, Тиаки, может, и Вэрин друг, только речь идет о его, Алексея, судьбе, — вы принадлежите к силовым структурам.       МЧС — не военные, но из того, что Рязанцев вычитал в сети очень и очень им близки. По крайней мере организационная структура та же. И подчиняются они местному аналогу минобороны.       — Так что хотелось бы прояснить: мы сейчас разговариваем с другом или… офицером, — точного звания Тиаки Вэра не называл, но, по возрасту, не рядовой точно.       Тиаки хмурится.       — Пока с другом.       — Пока, — кивает Алексей. Значит, в случае чего, Тиаки может стать и офицером.       — Тиаки, ты чего… — жалобно тянет Вэра, — ты же не такой. Не дури. И не пугай Лёху. Это лишнее.       — Это — моя работа, — мягко объясняет Тиаки.       — Но…       — Все нормально, — спор о пустом — точно не то, что им сейчас нужно, — в таком случае, будем говорить по-дружески. Пока.       Улыбка Тиаки становится почти неожиданностью.       — Не просто говорящий.       Алексей кивает.       — Да. Еще читающий. В том числе Основной Турэ, — Рязанцев надеется, что такого намека на документ, являющимся неким подобием конституции у иви, будет достаточно, чтобы Тиаки понял: в случае чего, он знает свои права. По крайней мере официальные. Алексей прекрасно осознает, что нечему мешать их нарушать.       — Кто ты? — Тиаки явно не любитель политесов и дипломатических вывертов.       — Вэра же сказал. Вероятно, я принадлежу к виду-предшественнику хинга. Хотя и совершенно не представляю, как это возможно.       — Все еще непонятно, — Тиаки пытается выглядеть терпеливым, но Рязанцев не ведется. Тиаки злится. Наверно, он действительно тепло относится к Вэре. Возможно, он вообще неплохой иви. Но сейчас Тиаки на грани бешенства, хотя и держит себя в руках.       — Здесь, на Таухити была достаточно развитая цивилизация. Я был участником эксперимента. Подробностей и технических деталей не знаю. Если кратко: долгий сон. Что пошло не так, я не знаю. Что стало с людьми, я не знаю. Сколько я проспал — не знаю. Проснулся в одиночестве, в… — слова «бункер» в те-рео нет. Или Вэра просто не заложил его ему в голову, — в таком… подземном убежище. Наверное, поэтому со мной все в порядке. Аппарат, в котором я спал, был хорошо защищен. Я не говорил на те-рео, у нас был совсем другой язык. Не понимал, что происходит. Попал на рынок. Вэра меня купил. Постепенно разобрались. Пока живу тут.       Вдаваться в детали Рязанцев не хочет. Сейчас не время. Так что, выдав самый краткий пересказ событий, спрыгивает с табурета и идет мешать мясо с овощами.       — Скоро будет готово.       — У тебя в доме снова появилась нормальная еда? — свои выводы по поводу Рязанцева Тиаки пока тоже решает попридержать.       — Ну да. Лёха готовит. Вкусно. Не как Аро… у нее все какое-то замороченное. Но вкусно.       — Хорошо… — Тиаки кивает, — Лёха, это имя или данная Вэрой кличка?       Еще бы паспорт потребовал, в самом деле!       — Это сокращение. От моего имени, полученного при рождении. Полную версию вы не выговариваете. У вас в языке нет некоторых звуков. Вэра пытался… дать мне кличку, — Рязанцев стоит к иви спиной и радуется, что они не видят, как на этом слове кривятся его губы, — как там? Дао?       — Тао, — поправляет Вэра, — от Фаатаото.       — Вот как. Возраст?       Алексей чувствует себя как на допросе, но отвечает. Что ему, жалко что ли?       — Двадцать три местных года.       Вот теперь тишина в кухне Рязанцеву не нравится. Какая-то она… жуткая. Алексей оборачивается и сам не замечает, как сильно сжимает пальцы на лопаточке.       — Сколько? — первым отмирает Вэра. И вид у него почти такой же, как в день знакомства.       — Двадцать три, — очень четко повторяет Рязанцев, мысленно убедившись, что не путает числительные чужого языка, — местных года. То есть… — быстро считает в уме, — около восемнадцати стандартных.       У Вэры на лице почти ужас. У Тиаки — просто шок. Алексею хочется их тряхнуть, чтобы не устраивали сцен. Тут не театр драмы, хватит уже шоков, охов-вздохов и причитаний.       — В чем дело?       — Хинга столько не живут, — почему-то гробовым голосом сообщает Вэра. Будто ждет, что после его слов Рязанцев упадет замертво. Ну что за дурь, в самом-то деле?       — Я — не хинга, — напоминает Рязанцев.       — Ну, да, — Вэра кивает, а потом у него глаза загораются, — точно, слушай, ты же вообще — неправильный. Мне Хоа говорил.       — Хоа? Муж Арохи? — уточняет Тиаки, — он знает про него?       — Нет, — Алексею куда интереснее, что значит «неправильный», но сейчас он предпочел бы увести разговор в сторону. А все важное выяснить потом, когда Тиаки уйдет. Вариант, в котором Тиаки забирает его с собой, Алексей рассматривать не хочет, — в смысле, да, муж Аро. Он не знает. Просто, понимаешь, когда Лёха только появился, он не спал долго. А потом уснул. Крепко и неожиданно как-то. Я испугался сильно, не знал что делать. Получилось проконсультироваться у Хоа. Он и рассказал… Короче, у Лёхи очень пульс медленный. Такого не бывает. Наверное, он просто живет медленнее.       — Стоп, — прерывает рассуждения Вэры Рязанцев, — а сколько живут иви?       — В среднем лет семьдесят? Ну, стандартных.       — Даже чуть больше, чем было у нас. Чего тогда удивительного в моем возрасте? Сколько хинга протягивают?       Рязанцев ни за что не покажет, как непросто задать этот вопрос. Он уже почти научился думать о несчастных хинга не как о людях, но все равно — тяжело.       — Лет десять-двенадцать. Максимум — четырнадцать, но это редкость, — качает головой Тиаки.       — И как вы себе это представляете? — на взгляд Алексея, удивление из-за его возраста совершенно неуместно и попросту глупо. Хотя тут дело скорее не в тупости Вэры и Тиаки, сколько бы Алексей не ругался, он понимает, что Вэра — не дурак, а в узости, зашоренности мышления, — я же сказал, что у нас была развитая цивилизация. У меня, между прочим, высшее образование. Как бы был возможен прогресс среди существ, живущих так мало? Когда бы мы успевали учиться? Достигать достаточного уровня знаний, чтобы придумывать новое? Эдак до колеса бы даже не дошли.       Тиаки морщится, как от зубной боли. Рязанцев почти физически чувствует, как не нравится ему.       — Высшее образование? — Вэра, наоборот, как всегда легко отвлекается от главного и неприятного, — а какое? Точно, ты же рассказывал… Ты инженер, да? — Алексей кивает, а Вэра делает покаянное лицо, — и правда, вот я… не подумал.       — Ты, кажется, о многом не подумал, — очень сердито произносит Тиаки. Правда сразу исправляется, тепло улыбаясь Вэре и меняя тон на более мягкий, — он так еще лет тридцать-сорок проживет. Как ты это представляешь? Что планируешь? Вэра, в самом-то деле, это не хомячок. И даже не хинга. Его не получится так держать. Это… такая ответственность, такие проблемы…       Теперь очередь Рязанцева морщиться. Потому что Тиаки очень прямо и честно поднимает те вопросы, которые они с Вэрой так старательно игнорировали. Не знали, как их следует решать, с какой стороны подступиться, а посему прятали головы в песок, малодушно надеясь, что все само как-нибудь рассосется. Что об этом всем думает Вэра, Рязанцев не знает, а вот сам он понимает: не рассосется. Но от этого осознания заставить себя всерьез задуматься о будущем не получается.       Сначала было просто страшно. Было только сейчас, о предстоящем не думалось. Потом казалось, что никакого будущего у него нет. Будто Алексей уже умер, вместе со всем человечеством. А затем Рязанцеву стало просто все равно. Он вроде и знал, что ему предстоит прожить еще долгие годы, но как именно их провести не имело значения.       Теперь апатия начала проходить. Но решительности пока не хватает. Кажется, что еще неделя, месяц, может, даже год особой погоды не сделают.       А теперь в едва устоявший мирок, который на самом деле только-только перестал шататься под ногами, врывается Тиаки и требует ответов. Требует от Вэры, не от Алексея. И Алексей думает, что на самом деле Тиаки очень плохо знает Вэру.       — Я… — Вэра на миг прикрывает глаза, чуть прикусывает нижнюю губу, а потом долго выдыхает и очень решительно смотрит на Тиаки, — я ничего не думаю и не планирую. Мне нравится, что Лёха здесь. И… знаешь, я в шоке от продолжительности его жизни, это… немного пугает, но… Тиаки, наверное, я рад.       — Не думаешь? — глаза Тиаки комично округляются.       — Не разрешаю себе, — с грустной улыбкой признается Вэра, — потому что думать об этом — только Лёхино право.       Снимавший с полки тарелки Рязанцев, чуть не опрокидывает всю посуду на себя.       — Вэра?       — Что? Я не хочу, чтобы ты уходил, но… я же давно сказал, что сделаю, как ты попросишь.       — Благородно. Но… Вэра, пойми меня правильно. Я не чудовище, я просто забочусь о тебе. Ты хоть представляешь, в какие неприятности он может тебя втянуть?       — Хуже, чем вакааро? — выходит горько. И говорит это Вэра так, будто считает, что такой аргумент отметет любые вопросы. Только Тиаки не теряется.       — Именно. Он только внимание к тебе привлечет! Оно тебе надо?       Вэра пожимает плечами.       — Лёха, у тебя готово?       — Да, сейчас.       — Ладно. Хорошо. Лёха, ты сам об это что думаешь? Что собираешься делать?       — Я? — Алексей таки ставит тарелки на стол. Раскладывая подобие рагу, он дает себе собраться с мыслями, — для начала, я должен знать, на что могу рассчитывать.       — Ты же читал Основное Турэ.       — И что? — Алексей заставляет себя улыбнуться и подмигнуть Тиаки, — мы же еще по-дружески говорим? Тогда могу поделиться… опасениями. Согласитесь, меня проще… тихо прикопать, — опять русский не ко времени, — убить, и сделать вид, что так и было. Маленький глупый хинга сбежал от хозяина. Чем иметь дело с такой проблемой.       Алексей не преувеличивает. Как раз потому, что он знаком с законами, он понимает, что проигнорировать их будет куда проще, чем следовать букве.       — А Вэра?       — А Вэра — взрослый иви. Я думаю, он понимал, на что шел, когда сразу не вызвал… представителей соответствующих органов.       Вэра слушает Лёху, смотрит на Тиаки и не узнает друга. Улыбка у него все та же, голос — тоже. Только где то всепонимание, где желание помогать? Возможно, Вэра сейчас просто слишком нервничает, чтобы судить трезво, но ему не нравится, что и как происходит.       Как он и опасался, встреча с Тики оказывается вещью отнюдь не приятной, только совсем не в том ключе, что ожидалось. Вэра думал, будет стыдно и неловко. А оно… оно — вот так.       — Лёха прав. Я должен был сразу звонить. Или теперь уже как есть.       — Почему не позвонил?       Вэре больного от того, что такие простые вещи теперь надо Тиаки вслух объяснять.       — Я же не знал кто он. И откуда. Он был напуган. Ты не представляешь, каким ужасом тогда от Лёхи фонило. Мне аж плохо делалось, хотя я закрывался… Вдруг я бы как раз и позвонил тем, от кого он сбежал?       — Ученые? — Тиаки кивает понимающе и Вэре становится чуть легче дышать.       — Как один из вариантов.       — Ладно. Я понял, — Тиаки прикрывает лицо ладонью и с силой растирает. Вэра смотрит на него и замечает, как тот постарел. А ведь ему не так уж много. А еще взгляд у Тиаки уставший, изможденный. Это с самого начала так было или разговор измотал? — не злись. Я подумаю, что можно сделать. Давайте пока поедим что ли?       Когда Тиаки наконец уходит, Вэра испытывает огромное облегчение и да, таки стыд. И за это самое облегчение, и за то, что не может относиться, как прежде. Наверное, десять лет — все же слишком много. Интересно, он сам изменился так же сильно, как Тиаки? Вэре кажется, что нет. Ему порой вообще кажется, что меняются все, кроме него.       Лёха выходит из ванной с чуть порозовевшей от горячей воды кожей и мокрыми волосами. Они отросли и начали виться, так что теперь темно рыжие колечки почти достают до ворота водолазки.       Вэре очень хочется тепла и близости. Чувства единения. Ощущения, что он — хороший и нужный. Да, Вэра знает, что не может требовать чего-то от Лёхи, но ему так хочется, а в прошлый раз Лёха ведь не возражал…       — Иди ко мне? — просит он, протягивая руку к вытирающему волосы Лёхе. Тот вопросительно приподнимает бровь, но на кровать садится. Вэра отнимает мокрое полотенце и откладывает его в сторону. Ловит Лёху за запястье и притягивает горячую ладонь к губам. Несколько секунд дышит на нее, приоткрывает рот, ведет самым кончиком языка от косточки на запястье к большому пальцу, щекочет впадинку в центре и сжимает губами указательный палец.       Лёха не отстраняется, не убегает. Только смотрит с любопытством и чуть вздрагивает от щекотки. Когда Вэра берет палец в рот, едва заметно улыбается и, оперевшись на свободную руку, подсаживается ближе.       Вэра втягивает в рот второй палец. Ему нравится. Пальцы у Лёхи горячие, только маленькие очень. А еще пахнут мылом, но это не плохо. Просто свой запах был бы лучше. Лёха поднимает вторую руку гладит Вэру по голове, взъерошивая волосы. Чуть тянет за прядь и отнимает ладонь. А потом прижимается губами к губам и это так хорошо. Рот у Лёхи мягкий, податливый. У Вэры губы, должно быть, намного тверже. Они не кажутся Лёхе грубыми? С Матау так целоваться не получалось, он просто не понимал, что нужно делать. А вот Лёха понимает и умеет. Вэра только надеется, что ему тоже приятно.       Лёха чуть отстраняется, смотрит на губы Вэры и дважды лижет: верхнюю и нижнюю, а потом большим пальцем с силой проводит по влажному, втирая собственную слюну. На что надеется? Что заблестит?       — И не страшный ты совсем, — как-то невпопад шепчет Лёха и, прежде чем Вэра успевает спросить, снова целует, начиная дергать застежку пижамы. Вэра охотно помогает, раздевается. Сам разрывает поцелуй, чтобы стащить водолазку с Лёхи.       Проводит по шее, обводит ключицы, чуть, едва заметно надавливает на яремную впадинку, чувствует, как Лёха сглатывает, и ведет рукой ниже, по грудине к пупку. Лёха Вэру тоже рассматривает — интерес пополам с необидной насмешливостью. Долго, правда, так гладить себя не дает, жмется ближе, целует грудь, плечи. Выше он, пока Вэра не наклонится, не достает. Горячее влажное дыхание Лёхи приятно щекочет кожу, и Вэра понимает, что он тоже напуган и тоже хочет тепла и опоры.       Лёха тянет Вэру вниз, заставляет лечь. Так ему, наверное, удобнее. Перекидывает ногу через Вэру, почти ложится ему на грудь. Согревающая тяжесть очень знакома, вес, достаточный, чтобы ощущать, но еще совсем не дущащий. Это все так похоже на секс с Матау и в тоже время совсем по-другому. Матау просто ластился, лизался, сам подставлял, где приятнее. Лёха тоже льнет, но иначе. Вылизывает и прикусывает губы, гладит шею и плечи, трется пахом о живот.       Вэра чувствует чужое возбуждение, чужое желание заняться сексом и у него самого начинает вставать. Он тянется снять с Лёхи штаны, но как-то так само получается, что в итоге сжимает маленький упругий зад прямо через ткань. Лёха что-то невнятно стонет ему в губы и отодвигается. Скатывается на кровать и сам окончательно раздевается, тянет пояс штанов Вэры.       Когда Вэра оказывается голым, Лёха довольно улыбается, глядя на полувозбужденный член и решительно кладет на него руку. Уверенно ведет вверх-вниз, с нездоровым интересом ощупывает головку, а потом наклоняется и облизывает уже там.       У Вэры моментально окончательно встает и его выгибает на кровати так, что Лёха испуганно отшатывается, но Вэра этого не замечает. Ощущение совершенно незнакомое, но бесконечно приятное. Что это? Как?       — Еще, — придушенно просит Вэра и смотрит на Лёху ошалелыми глазами. Тот кивает, но, прежде чем вернуть губы на член Вэры, кладет руку ему на бедро, предупреждающе надавливая. Вэра вроде как понимает, что нужно, и пытается сконцентрироваться на том, чтобы лежать смирно.       Не убирая руки с бедра, Лёха прижимается губами к лобку, целует, вылизывает все вокруг, больше не трогая член. Это тоже хорошо, но Вэре до боли хочется снова ощутить то первое, толком нераспробованное. Он обиженно стонет и чуть тянет Лёху за волосы, пытаясь сместить в нужном направлении.       Лёха только хлопает его по ладони и смеется.       — Пожалуйста? — едва не хнычет Вэра, а Лёха ложится щекой ему на живот и долго влажно выдыхает, так что головку обдает жаром и Вэра снова неконтролируемо двигает бедрами, — Лёха!       — Так хочешь? — Лёха говорит не меняя положения, и слова тоже ласкают. Горячо, но абсолютно недостаточно. Зачем он так? Показал что-то такое невероятное, намекнул, а теперь просто издевается.       — Что ты делаешь?       Ответа Вэра не получает. Лёха молча проводит носом по паховой складке и без предупреждения делает что-то такое с яйцами, что Вэру уносит как подростка. Он плохо соображает, что вообще происходит, понимает только, что рот Лёхи, его язык, губы и порою зубы скользят то по его яйцам, то по члену, меняясь местами с пальцами. И только изредка Лёха отрывается, чтобы шикнуть на разактивнившегося Вэру. Вэра не разбирает слов, но чувствует, чего от него хотят, так что замирает на некоторое время, а потом снова начинает выгибаться, будто желая чего-то еще более яркого, более удовлетворяющего, хотя ему и кажется, что сделать нечто еще более сумасводящее Лёха просто не может.       Кончая, Вэра забрызгивает спермой лицо Лёхи. Райнга знает, не получит ли он потом за это, но попытаться предупредить — выше его сил. Лёха сам виноват, что заранее не объяснил, а просто стал делать что-то такое, о чем иви и не слышали.       Впрочем, Лёха, кажется, не злится.       — Н-да, полноценного минета не получилось, но и так не плохо, — с самодовольным лицом говорит он какую-то непонятную тарабарщину и валится на кровать рядом с полупьяным от удовольствия Вэрой. Чмокает его в губы и, махнув рукой, тянется сам себе дрочить. Это Вэру уже смущает и, взяв себя в руки, он обнимает Лёху за талию, переворачивает к себе спиной, прижимает и подменяет его ладонь своей.       Это Вэра умеет: ласкать там рукой, целуя шею, плечи, спину. Лёха тихо, едва слышно стонет и двигает бедрами, сначала лишь слегка, а потом размашисто трахая кулак Вэры. При этом его ягодицы ритмично вжимаются Вэре в живот и он жалеет, что Лёхе нельзя вставить. Вряд ли он растянут под размер иви.       Впрочем, кое-что все же можно. Вэра аккуратно перемещается, освобождая вторую руку и облизывает указательный палец. Сильно, так чтоб почти до боли, прикусывает кожу рядом с подмышкой и проводит пальцем между Лёхиных ягодиц, чуть надавливая на вход. Лёха мычит, но не возмущается и вбиваться в кулак не перестает, так что Вэра повторяет, надавливая чуть сильнее, раз, второй. Повторно облизывает палец и теперь уже проталкивает его внутрь.       Лёха на миг замирает, шипит, что-то бормочет. На ругательство, впрочем, не похоже, так что Вэра слегка шевелит пальцем, и Лёха, снова что-то прошипев, возобновляет движения и почти сразу кончает, сжимаясь на пальце и выдыхая непонятное короткое слово.       Вэра вытирает обе руки о простыню, а потом не выдерживает и гладит Лёху от затылка до копчика. Тот лежит, уткнувшись носом в постель, а на ласку реагирует странным жестом: поднимает кулак с выставленным средним пальцем.       Смысла Вэра не улавливает, но на всякий случай гладит еще и по ягодице.       — Вот а… — не поднимая головы, а от того глухо, произносит Лёха, — о таком, вообще-то, заранее спрашивают.       — Что? — с невинным видом уточняет Вэра.       — А если бы я раньше анальным сексом не занимался? У тебя не то чтобы тонкие нежные пальчики.       — Но ты кончил, — отбривает Вэра.       Лёха снова выставляет палец, а потом поворачивается так, чтобы видеть Вэру.       — И не думай повторить это с членом.       — Почему?       — Не строй из себя тупого. Порвешь к… райнга, да? — Вэра фыркает: ишь, как заговорил. Запомнил, наконец-то.       — Ну, не с разбегу же. Для этого игрушки есть… — кстати, надо бы новые купить. Если они с Лёхой теперь спят — точно понадобятся. А то и правда покалечить можно.       — Что? Шиш тебе, а не игрушки, — что такое «шиш» Вэра не знает, но если он похож на то, что Лёха делал недавно, то он согласен, — забудь про мой зад.       — Это мы еще посмотрим! — не то чтобы Вэре так хочется об этом спорить. В конце концов, он не знает, ни сколько еще времени Лёха проведет в его доме, ни станет ли он спать с ним снова. Может, это была разовая (даром, что уже случалось) акция на почве нервного перенапряжения. Но именно потому, что и думать, ни говорить об этом не хочется, Вэра готов спорить о своих правах на зад (перед, низ, верх) Лёхи.       - Смотри, что хочешь, - Лёха вот только его шутливый настрой, кажется, поддерживать не желает, - я в душ. Опять. Ты пока постель смени.       И Лёха уходит, чтобы вернувшись замотаться в чистое одеяло и моментально уснуть. А Вера еще долго лежит рядом, слушая его сопение, и не понимает: стало ли ему лучше после секса или хуже.       Думать о том, что будет дальше, и что станет делать Тиаки ему по-прежнему не хочется.