Глас одинокий

      Осень наступает неожиданно резко. Просто на смену хилому летнему теплу вдруг приходят холодные дожди, а словно стынущая с каждым годом Вэту совсем блекнет. Вэре холодно. Не ему одному, на самом деле, но иви почему-то не любят об этом говорить. Вэра завидует хинга: им, чтобы согреться, достаточно одеться потеплее.       Впрочем, это для Вэры сейчас не главное. Куда важнее, что завтра клятая годовщина. Одиннадцать лет. Одиннадцать долгих лет, как у Вэры отняли брата. Одиннадцать лет, как он живет по глупой инерции, неприкаянный и толком ни к чему не стремящийся.       — Ты чего ужинать не идешь? — Сегодня Леха не спрашивает, отчего Вэра дерганный. Интересно, почему? Не замечает? Маловероятно: все-таки он уже показал себя весьма внимательным люди. Или просто не хочет знать ответ? Не хочет снова иметь дело с Вэриными проблемами.       — Я сейчас.       Леха и правда умеет готовить, так что отказываться от еды глупо. Раньше Вэре крайне редко перепадала нормальная еда, настолько редко, что он действительно привык к пищевым концентратам и жрал их пачками, не задумываясь о вкусе.       Теперь все изменилось. Леха явно не делает чего-то сверхсложного, но все всегда вкусное и горячее. И это вносит в жизнь Вэры кусочек счастья. Не такой уж маленький кусочек, на самом деле.       — Похолодало, — замечает Леха, ставя перед севшим за стол Вэрой тарелку.       — Да. Тебе нужны теплые вещи?       — Что? Нет. Еще не настолько холодно. Пока и в водолазке нормально, а потом ты еще толстовку покупал, я точно помню.       — Тогда… — Вэра не совсем понимает, чего от него хотят. Он вообще сейчас не в настроении слушать намеки и догадываться райнга знает о чем.       — Ты говорил, что когда станет прохладнее, можно будет на улицу выйти. И музей обещал, — в голосе Лёхи наигранная наглость, настолько наигранная, что Вэре даже не нужно вакааро, чтобы это услышать.       — Да, я… Только не сегодня. И не завтра, ладно? — Вэра смотрит на Лёху почти умоляюще. Он не уверен, что визит к брату и прогулка с Лёхой — то, что он сможет вынести за один день.       — Конечно, — Лёха кивает, но обиженно поджимает губы, чуть закусывает щеку изнутри, пытаясь скрыть… разочарование. Да, пожалуй, от него фонит именно разочарованием. Интересно, в жизни или в Вэре?       — Лёха, я… завтра просто… дела. Правда. А потом выходные, обязательно погуляем. И в музей сходим, если он работает, конечно, — звучит как глупое, несерьезное оправдание, но у Вэры часто получается разговаривать с Лёхой именно так. С позиции «снизу». Вроде и оскорбительно, и унизительно, но на самом деле Вэру такое положение дел не задевает.       — Хорошо, я понял, — Лёха снова кивает и начинает есть. Очень активно есть, словно ставя точку в разговоре.       Вэре же теперь кусок в горло не лезет. Как же все надоело-то! Да, Лёху жалко, но кто пожалеет Вэру? Сейчас Вэра не вспоминает, как меньше недели назад Лёха едва не баюкал его в объятиях, гладил по волосам и пел песни, хотя совсем этого не хотел. Именно, что жалел Вэру. Поддерживал.       Вэра отодвигает почти полную тарелку и встает, позволяя ножкам табурета сердито проскрипеть по полу. Вот так. Он не намерен потакать каждой прихоти люди. У него есть своя жизнь, не вращающаяся вокруг Лёхи.       Вэра уходит в спальню. Лёха это никак не комментирует, не пытается его остановить. И, пока Вэра лежит, обиженно глядя в потолок, Лёха доедает ужин, судя по звону посуды, убирает со стола и все так же спокойно приходит с кухни. Ложится рядом на постель, включает планшетник и быстро стучит пальцами по экрану.       Сначала Вэра пытается не замечать его, сосредотачиваясь на жалении себя. Потом, Лёха начинает раздражать. Вот этим вот своим спокойствием, своей увлеченностью планшетом и не малейшей заинтересованностью в Вэре. Даже теплом, которое Вэра чувствует кончиками пальцев правой руки.       — Что делаешь? — в конце концов не выдерживает Вэра.       — Смотрю расписание исторического музея. В воскресенье работает. И у них действительно не сказано ничего про вход с домашними животными. Так что есть шансы, что нас не выгонят. У тебя есть поводок?       Вэра морщится. Лёха все о том же. Обидно. На самом деле Вэра совсем не уверен, что хочет говорить о брате, о завтрашнем визите в клинику и о предстоящей там встрече с Тиаки. Особенно о последнем. Но пусть Лёха хотя бы спросит!       — Был где-то.       — Отлично, — Лёха кивает и снова утыкается в планшет. Еще с полчаса что-то увлеченно читает в сети, а потом, не отрываясь от экрана, тяжело вздыхает, — ну говори уже.       — Что?       — Я откуда знаю? У меня этого вашего вакааро нет, я мысли не читаю.       — Вакааро — не чтение мыслей, — Вэра почти огрызается. За это должно быть стыдно: Лёха ни в чем не виноват. Наоборот, вот, только что сделал именно то, чего Вэра так от него хотел. И все равно, Вэра самым отвратительным образом срывается на Лёхе.       — Да без разницы, — скучающим голосом отзывается Лёха, — ты говорить-то будешь или ложимся спать?       — А ты хочешь? — Вэра перекатывается на бок и внимательно вглядывается в страшновато-синее от света экрана лицо Лёхи.       — Хочу чего: спать или тебя слушать? — Лёха, наконец, отрывается от планшета и смотрит на Вэру. Как на неразумное дитя смотрит, и это, почему-то, рассеивает напряжение. Вэра смущенно улыбается и тянется провести Лёхе по волосам. Тот не отстраняется, только продолжает выжидательно смотреть.       — Я просто нервничаю. Прости, мне не стоило так… — что «так» Вэра сформулировать не может. Ничего криминального он, вроде, не сказал, да и не сделал чего-то уж совсем хамского. Но Лёха и так понимает: кивает.       — Чего нервничаешь?       — Завтра к брату поеду, — честно сознается.       — Оу… — на лице Лёхи появляется сочувствующее выражение.       — Угу. Я трижды в год к нему езжу. На свой и его дни рождения и в годовщину его… попадания в больницу. Ездил бы чаще, но… бессмысленно. Я говорил, он никого не узнает. Вообще ни на что не реагирует, на самом деле. А госпиталь… он же тоже военный. И далеко, и пропускной контроль такой, что…       — Слушай, — Лёха хмурится, отбрасывает руку Вэры и сосредоточенно чешет в затылке, — я когда… про войну заговорил, ты удивился очень. Я потом в сети поискал: иви уже шестьсот двенадцать стандартных лет ни с кем не воевали. Таухити, по вашим меркам, маленькая планетка, довольно удаленная как от центра, так и от миров, населенных другими разумными. Зачем вам столько военных?       Вопрос ставит Вэру в тупик. Он не то, что не знает ответ, он вообще никогда в эту сторону не думал, хотя, казалось бы, вояки всегда были поблизости.       — Я не знаю, — совершенно растерянное признание.       — Твой брат… чем он вообще занимался?       Вэра качает головой:       -Тоже не знаю. Он никогда не рассказывал.       — Но… — теперь Лёха выглядит растерянным и… испуганным? — что-то же он должен был делать? И активно, раз работа… так на него повлияла. И еще… военные ищут таланты, таких как ты. Для чего-то же они им нужны? Ну, не коллекционируют же они владеющих вакааро!       — Не думаю, — соглашается Вэра.       — Ты хоть пытался спрашивать брата?       Ответом становятся стыдливо прикрытые глаза:       — Нет. Нет. Понимаешь… у нас достаточно большая разница в возрасте. Хоа… всегда был мне немного и отцом. Не знаю, как толком объяснить. Я во многом его слушался. Доверял. Абсолютно. Многие его слова… мне даже в голову не приходило ставить под сомнение или требовать подтверждения. Ну, как с родителями, знаешь?       Ожидаемого понимания Лёха не проявляет:       — Нет, не знаю. Я в детдоме рос. А воспиталки… таким авторитетом отнюдь не пользовались.       — Детдом? Что это?       — Потом расскажу. Не важно. Ты про брата не дорассказал.       — А… точно. Хоа. Он сам попал к военным лет в пятнадцать. И с тех пор только и говорил, что мне там делать нечего. Что надо скрываться. Ни в коем случае не показывать, что у меня есть вакааро. Учил прятать.       — Странно все это… — тянет Лёха и возвращается к планшету.       — Что странно?       — Ну… эта ваша способность. С одной стороны про нее все в курсе. С другой про нее никто толком не знает ничего. Или, по крайней мере, этой информации нет в общем доступе. Не смущает?       — Не думал об этом. Лёха, я строитель. Стараниями брата — не военный и даже не политик. Зачем мне об этом думать?       Вэра спрашивает искренне, а Лёха не знает, что ему ответить. Потому что сам жил именно так. Не военный, не политик. Непонятно только почему теперь так заинтересовался жизнью иви. Возможно потому, что именно из-за такого равнодушия мог исчезнуть его мир? Или не мог? Как же сложно… Рязанцев отчаянно хочет в исторический музей. Надежда узнать хоть что-то про кончину человечества манит.       — Странно это, подводит итог разговору Лёха.       Вэра только плечами пожимает. Откровенно говоря, он не считает заданный Лёхой вопрос особо интересным. Пока Вэру не трогают, ему все равно какая там средняя численность военных по мирам и кого ради чего вербуют. Просто надо самому держаться подальше, насколько это возможно в имеющихся обстоятельствах. Вэру куда больше волнует, что завтра говорить Тиаки.       Хотя все равно хорошо, что разговор состоялся. Получилось хоть немного отвлечься и начать не так истерично думать. Так что под вялое ползание мыслей и продумывание диалога Вэра сам не замечает как засыпает.       Утро встречает Вэру дождем. Ему, в сущности, без разницы, но тучи прячут Вэту, так что становится совсем холодно а, и без того невеселый день, кажется совсем угрюмым.       Лёха уже чем-то гремит на кухне, тихо напевая. Это заставляет Вэру улыбнуться. Песни кажутся ему маленьким чудом, которым его люди пусть и корявенько, но владеет. Только показывать не хочет.       — Утра, — приветствует он моментально умолкшего Лёху.       — Утра, — кивает Лёха, — ты скоро уезжаешь?       — Поем и поеду, — улыбка тут же пропадает. Снова вспоминается дождь за окном, вечные пробки на северной трассе, вонючая кафешка рядом с госпиталем, где наверняка придется сидеть, и общая отвратность предстоящего.       — Не куксись, — Лёха опять произносит что-то непонятное. Интересно, сколько у него уйдет, чтобы из речи совсем пропали странные слова?       — Ты снова говоришь не на те-рео, — вздыхает Вэра.       — Сам виноват, — фыркает Лёха, — ты мне маленький лексический запас сделал. Я когда не могу по-вашему выразить мысль, невольно на русский перехожу.       — Русский? — пытается повторить Вэра. У него отвратительный акцент, — так назывался твой язык?       — Ага, — Лёха даже не мрачнеет, как с ним бывало в первые дни, — слушай, я сильно слова меняю?       — Что?       — Умм… — Лёха закусывает губу, явно силясь что-то сформулировать, — в те-рео нет слова «акцент». Наверно потому, что у вас сейчас один язык. Я спрашиваю, я слова сильно неправильно произношу? Ну, звуки там, паузы, ударения?       — А… понял. Ну, на самом деле у тебя все… звонко очень. И слитно. Но в целом понятно. Хотя местами звучит странно, — как может объясняет Вэра.       — Мне кажется, у нас легкие по-разному устроены, — смеется Лёха, — я когда пытаюсь как вы говорить, у меня голова кружиться начинает. Зато ты совершено не можешь говорить по-русски.       -Да? Не знаю, — Вэра ковыряется в яичнице, — так что ты сказать-то хотел?       — Когда?       -Ну, слово такое странное сказал…       — А! Не «кукся» — ну, не печалься зря. Типа того.       — И чего сразу было так не сказать?       Лёха кривится и разливает чай.       — Не так выразительно. Там… оттенок есть. Эмоциональная окраска. Но я не специально, честно.       Вэра кивает, отодвигает недоеденные яйца и дует на кипяток в чашке. А потом неожиданно, даже для самого себя, предлагает:       — Поехали со мной?       — Что? С тобой? — Лёха, кажется, теряется, — а пустят?       — Наверное должны. Это же не такая больница… где всякие слабые лежат. Там у всех только… с головой нелады. Животные даже полезны. Наверное. Да и ты не дикий. И одеваться тебе уже можно. Хинга, они смешные. От дождя совсем мерзнут, так что… никто не удивится. Просто не говори ничего, никто и не заметит.       По крайней мере, Вэра так думает.       — Я… бы хотел поехать. Очень, — особого энтузиазма, впрочем, от Лёхи не исходит, — мне на самом деле уже все равно куда и как, лишь бы выйти. А то я тоже уже… того. С ума сходить начинаю. Но к военным? Врачам? Я все еще не знаю, как ко мне отнесутся ваши власти, если увидят. Вот.       — Если ты не начнешь громко декларировать стихи или рассказывать теорию Куненги, никто ничего не поймет.       Вэра даже и не думал брать Лёху с собой, а теперь эта идея кажется ему такой блестящий, что отказаться от нее он никак не может. Вэра готов всеми правдами и неправдами уговаривать, убалтывать Лёху. Это же Лёха. С ним спокойно. Уютно. Когда от Лёхи не веет страданием, что случается все реже и реже, его присутствие само по себе дает ощущение опоры под ногами, поддержки. Как когда есть хинга, преданное, любящее животное, привязанное к хозяину и любящее его «вопреки» и «несмотря». Только лучше, потому что Лёха — не хинга. Мозги-то у него как у иви.       Вэра сам не может пока этого понять, но вот такой Лёха, не иви и не хинга — он для него лучше и тех, и других.       Хинга — они хоть и близкие, и умные, и преданные, но животные. А иви… иви слишком самодостаточные. У Вэры в жизни было мало дорогих иви, но в итоге все они его оставили. Даже нет, не так. Не оставили. Просто вдруг оказалось, что для них он не на первом месте. Что у них есть кто-то важнее. Лучше. Ближе. Нужнее. А Вэра — он хороший, но не лучший.       Для Лёхи же он — не просто первый. Он единственный иви. Вэру это устраивает.       — Ладно, — все еще не убежденно, — мне что-то конкретное надевать? Или не важно?       — Ну, да. Толстовку возьми.       — Конечно.       В гараж спускаются в совершенно разном настроении: Вэра идти не хочет, но в целом уже спокоен. Лёха хочет. Очень. Но боится. И самого выезда боится, кто его знает, что он увидит и как отреагирует. И оплошать, проколоться боится. Потому что сколько вариантов общения с нынешней властью он ни продумывал — ни один шибко радостным не был. И, по крайней мере пока, он совершенно не хочет так кардинально менять свою жизнь. Лёха почти готов извиниться и вернуться назад. Но любопытство заставляет медлить, а когда машина трогается и выезжает из гаража, становится поздно.       Ничего особенного, впрочем, не происходит. Пейзаж за окном машины не сильно отличается от такого изученного вида из окна кухни. Разве что ракурс другой. А еще все это весьма похоже на центр той Москвы, в которой жил Лёха. Разве что все больше, выше, масштабнее. Что вполне логично, учитывая разницу в габаритах между людьми и иви.       Настороженное любопытство довольно быстро уступает место волнению. Из машины-то выйти в любом случае придется.       — Вэра, а твой брат, он в палате лежит? Или его на улицу выводят? — Рязанцев решает сделать ближайшее будущее чуть более ясным.       — Насколько я знаю, их вывозят на прогулки. По расписанию. Непонятно зачем. Но я всегда хожу в палату.       — Ну, для тела-то воздух и Вэту полезны. В любом случае. А в палате еще кто-то есть?       — Нет. Не думаю, что врачи считают, будто я могу чем-то навредить. Зачем тратить время на ненужное надзирательство?       Алексей задумывается, представляя как все будет проходить, и ему не по себе делается. Оставаться в маленькой закрытой комнате с Вэрой и его братом в такой, в общем-то, интимный момент он решительно не хочет. Вот уж точно третий лишний, хоть и не в самом традиционном смысле.       — А я не буду мешать? — деликатно намекает он.       — Мешать? — Вэра, кажется, о таком не задумывался, — чем?       Как объяснить, не сделав ситуацию заранее неловкой, Рязанцев не знает.       — Ну, тебе, наверное, поговорить с ним захочется. Или еще что. Надо было плеер взять, — Алексей нервно взъерошивает волосы и надеется, что Вэра поймет.       — А… ну… мы там с Тиаки встретиться должны, — интересное заявление. Алексей почти хочет хорошенько дать Вэре по голове за граничащую с кретинизмом недальновидность и безответственность, — если что, с ним посидишь.       — Может, я лучше в машине посижу? — эта идея Алексею чертовски не нравится, но так будет разумнее и безопаснее.       — Нет. Нет! — Вэря трясет огромной головой и черные пряди тяжело бьют по плечам, — я тебя зачем брал? Чтобы ты со мной пошел!       — Да чем я тебе помогу? Мне же даже говорить нельзя!       Вэра несколько раз тяжело вздыхает, пытаясь взять себя в руки. А Рязанцев в очередной раз думает, что Вэра — какой-то ненормально огромный ребенок. Вот хочу — и все, нате, положьте. А о последствиях пусть кто другой думает. Избаловал его этот брат, избаловал.       — Просто рядом будешь. Так спокойнее. Я хоть… не наедине с Тиаки буду.       — Кто он хоть такой? — смиряясь с неизбежностью прогулки, спрашивает Алексей.       — Он… друг брата. Мой друг.       — Ты про него не говорил. Про Ароху рассказывал, про ее мужа говорил. И про детей. О Тиаки не упоминал. Вы часто общаетесь?       Вэра что-то сердито бурчит, Рязанцев не разбирает.       — Нет. Раньше — часто. Теперь… Мы около десяти лет не разговаривали. Пока… ну, до того дня, когда я с Аро в зоопарк ходил. Помнишь? — Алексей кивает, хотя Вэра его вроде видеть не может, — но это было вынужденно. Нам помощь нужна была сильно. А Тиаки — МЧСник.       Рязанцев хмурится.       — Он про твое вакааро знает?       — Знает, — пожимает плечами Вэра, — он и про Хоа знал.       — Вы решили возобновить общение и я тебе понадобился в качестве моральной поддержки?       — Ну, да, — Вэра не юлит и это почти радует Рязанцева, — мы… не слишком красиво расстались. Честно, не представляю, как себя вести. Все думал вчера, думал… и так и не придумал.       Рязанцев фыркает. Правда, тихо, чтобы Вэра не услышал. А то еще обидится. И до конца дороги молчит, тренируясь изображать предмет интерьера. Быть зверушкой до сих пор кажется настолько мерзким, что у Алексея даже про себя толком не получается называть вещи своими именами. Из него отвратительный актер. Даже на школьных спектаклях его то к компьютеру сажали, за музыкой следить, то давали роль какого-нибудь пенька или еще чего-то столь же многословного. А тут — отнюдь не детский утренник.       КПП у больницы действительно оказывается впечатляющее. Вэра сюда уже сколько раз приезжал, а документы его минут пятнадцать сверяют, проверяют. А потом еще задают какие-то странные на взгляд Рязанцева вопросы. Впрочем, он на военных объектах никогда не бывал, может, так и надо. Он не знает. Сонька хоть и была официально приписана к какому-то ведомству вояк жизнь вела довольно самостоятельную. По крайней мере та ее часть, где ошивался Алексей. У них нравы были простые: показал пропуск и шуруй, не отвлекай вахтеров от кроссвордов на планшетке и сериалов по телику. Даром, что времена, когда любую передачу нельзя было поставить на паузу давно прошли.       Зато с Алексеем у охраны проблем нет. Только короткий вопрос:       — Не шумный?       — Нет, — качает головой Вэра, поглаживая Алексея по макушке, — он воспитанный мальчик.       Рязанцева передергивает. Он надеется, что это можно списать на неприятную погоду, но как же ему хочется удавить Вэру! Мало ошейника, мало поводка, который был нацеплен перед выходом из машины. Надо еще так.       — Все в порядке, проходите, — скучающим голосом выносит вердикт один из охранников и Алексей идет за Вэрой, стараясь не позволять поводку натягиваться и держать самое бездумное лицо, какое сможет.       Алексей немного перестает злиться только когда они, наговорившись с врачами и медсестрами, пропустив троих явно пожилых иви со все еще яркими волосами, но глубокими морщинами, и купив бутылку воды, оказываются в палате Хоа.       Если бы не яркие, такие любимые иви клоунские цвета стен и постельного белья, Рязанцев бы сказал, что это не палата, а склеп. Крошечная комнатушка: кушетка, табурет и столик с поблескивающими огоньками каких-то датчиков приборами. Только никаких трубок и проводов от них к лежащему на постели не идет, так что и не понятно: на самом деле нужны или для важности стоят. Впрочем, общение с Сонькинцами Рязанцева научило, что у докторов все не как у людей и что какой подлянки ждать от какого приборчика, никто, кроме товарища в белом халате, не угадает.       Вэра садится на табурет, Алексей кое-как притыкается за ним и с интересом смотрит на Хоа. Они с Вэрой очень похожи, не скажешь даже, что у них большая разница в возрасте. Возможно, Хоа так молодит застывшее на лице выражение безграничного счастья. Если верить Вэре и врачам, Хоа повредился в рассудке, но… Алексей допускает, что такое сумасшествие — лучше многих жизней. Если то, что сейчас происходит в личной вселенной Хоа хуть чуть-чуть соответствует улыбке на его лице, Алексей не отказался бы поменяться с ним местами. Предложил бы кто. Он не храбрится и не преувеличивает, думая так. В конце концов, один раз он уже отдался воле искусственного сна. Впрочем, в искусственном сне-комме Рязанцев не видел ничего. Ему тогда вообще показалось, что он не успел глаза закрыть, как все закончилось. А тут… десять лет нескончаемой эйфории. Есть чему позавидовать, как бы страшно это ни звучало. Но, как для Алексея, его жизнь недособачки — всяко хуже.       Вэра ничего не говорит. Минут двадцать молча сидит, даже не дотрагиваясь до брата и вообще, кажется, стараясь смотреть куда угодно, только не на Хоа.       — Пойдем? — наконец, не оборачиваясь, спрашивает он.       — Пойдем, — кивает Алексей, Вэра как-то ежится, а потом шмыгает носом и судорожно пытается вдохнуть. Алексей про себя ругается дряными словами, положив одну руку Вэре на плечо, наклоняется, заглядывая в лицо.       — Ну, все уже, все. Повидались. Вэра, не надо. Ты ему не поможешь так, — Алексей не особо умеет успокаивать, но не могут же они уйти вот так. Хотя… это же больница, здесь, наверное, слезами никого не удивишь, — Хоа бы не обрадывался, видя тебя таким. Давай, Вэ…       В следующий момент Рязанцев проклинает и не умеющего держать себя в руках Вэру, и свое решение «поговорить», а не поддержать молча, как обычно. Потому что он замечает, что дверь палаты открыта, а на пороге стоит совершенно шокированный иви в нелепом малиновом подобии военной формы.