Глас одинокий

Да, подтверждаю… подпись.           Да, с последствиями ознакомлен… подпись.           Да, добровольно… подпись.           Да, психологическую подготовку прошел… подпись.           Да, о риске предупрежден… подпись.           Алексей переворачивает последнюю страницу договора, бегло просматривает заковыристый текст и снова ставит размашистую закорючку на специально отведенной для этого черточке. Все. Готово. Назад дороги нет.           — Не пожалеешь? — когда дело уже сделано, заботливо спрашивает Валерий Аристархович, типичный доктор наук и профессор, каких в детских книжках рисуют, в очках, с обширной лысиной и жесткими усами торчком. Алексей пожимает плечами:           — А хрен его знает, — на «хрене» ученый морщится, — но скоро проверим.           Еще раз пролистав толстую стопку бумажек с отказами от любых претензий, подтверждением собственной вменяемости, отрицанием воздействия извне и давления при принятии решения и, в конечном итоге, с согласием на участие в почти сумасшедшем проекте НИИ Сна «Путь в Бесконечность», Алексей передает ее скучающему юристу. Тот шустро проверяет наличие всех необходимых подписей-печатей и, отделив половину, возвращает ее обратно.           — Это ваш экземпляр, а это ваш, — остальные документы тут же прячутся в верхний, запирающийся на ключ ящик, откуда, Алексей совершенно уверен, очень скоро перекочуют в сейф. — Отчаянный вы человек, господин Рязанцев, — юрист снова обращается к Алексею, — и смелый.           — Может, просто любопытный? — сам «господин Рязанцев» смельчаком себя отнюдь не считает. Порой даже наоборот. Хотя объяснять это человеку, чье имя даже не запомнил, он, разумеется, не намерен.           Юрист качает головой:           — Да нет, не «просто». Но спорить не буду. Разрешите пожать вашу мужественную руку и откланяться, — Алексей хохочет и послушно смыкает пальцы вокруг протянутой ладони. — Ну вот, теперь буду правую кисть внукам показывать и хвастаться. Валерий Аристархович…           Кивнув научнику, осчастливленный юрист выскакивает вон.           — Ну что, Алешенька, — Валерий, кажется, даже крыс перед препарацией зовет не иначе, как «крысоньками», — готовы? Можем приступать?           На самом деле Алексей не против начать немедленно, но из чистой вредности и нелюбви к многоуважаемому Аристарховичу он хитро щурится:           — Ну уж нет! По контракту у меня еще три дня на прощания и умм… — Алексей задумывается, вспоминая формулировку, — приведение дел в порядок. К тому же, я сомневаюсь, что у докторов Коржевой, Старцевой и Степушкина приготовления уже завершены.           — В таком случае, — от подобного расстройства ученый вмиг стареет и ссыхается, — идите, Алешенька, прощайтесь. Только, пожалуйста, без драм. Вы сами на это пошли, и нам не хотелось бы, чтоб ваши расшатавшиеся нервы все сорвали. К возвращению вы должны быть спокойны и уравновешены. Это тоже прописано в договоре, — заканчивает он уже жестче, — и никакого алкоголя!           — Разумеется. Не волнуйтесь, я все помню, — отзывается Алексей, уже открывая дверь. — До свидания.           Заметив краем глаза злой кивок Валерия, он широко улыбается и прогулочным шагом направляется к выходу из головного здания НИИ. Здесь он ориентируется куда хуже, чем в научных корпусах — там-то коридоры уже вдоль и поперек исхожены — но все равно чувствует себя весьма свободно, лениво бредя среди бесконечно спешащих белых халатов.           На душе у Рязанцева, покидающего институт, легко и спокойно. Был бы хоть маломальский голос (ну, или отсутствуй слух), он бы наверняка запел. Прощаться Алексей не боится. Он оказался подвержен той болезни, что была практически истреблена еще в конце прошлого века, не понаслышке зная, что такое одиночество в толпе. Вокруг него всегда было много людей: сначала группа в детдоме, потом еще и класс. Одногруппники в институте, приятели в теннисной секции… Иногда ему казалось, что от людей нет спасения. И, в то же время, Алексей сумел дожить до двадцати двух лет, не обзаведясь ни одной хоть сколько-то бы ни было серьезной привязанностью. Он плелся по жизни, вяло переставляя ноги, в толпе несущихся спринтеров. Его не сбивали и не топтали. Для Алексея словно возникал незримый проход, «зеленый коридор». Идти по нему легко, но мчащиеся мимо бегуны успевают лишь одарить сверкающей улыбкой да приветливо махнуть рукой, а потом их уносит нескончаемым потоком вечно гонящихся за временем.           Поэтому конец Алексея не пугает. Он даже толком и не знает, с кем стоит попрощаться. Смешно, но создается такое впечатление, что сегодняшний юрист — единственный человек на планете Земля, кроме работничков Соньки, как сами научники зовут свое НИИ, для кого подписание контракта, навсегда отрывающего Алексея от этого мира, хоть что-то значило. Как бы его восхищение ни забавляло — оно точно было искренним. И рукопожатие такое… с пожеланием удачи. Тоже — от души.           Покинув приинститутскую территорию, Рязанцев растерянно крутит головой. Дома ему делать нечего — пару дорогих сердцу мелочей он успел отдать доктору Коржевой, а остальное ему уже не понадобится. Кому звонить — он так и не надумал. Прощаться не хочется ни с кем. И в то же время — со всеми сразу.           Мозг цепляется за последнюю мысль. Все сразу. Алексей улыбается и решительно поворачивает к остановке. Сегодня суббота, а значит, Новое Останкино открыто для посетителей. Ночной город с высоты птичьего полета — чем не вариант для того, кто хочет сказать «прощай» целому свету?           Уже стоя на новоостанкинской смотровой площадке, опираясь локтями на перила, Алексей вытаскивает из набедренной сумки пачку сигарет. Удивительно, но если рак, кариес и тяжелую наркоту победили уже давно, то с табаком, равно как и алкоголем, пока сбороться не получилось. Конечно, Аристархович его за это прибьет, наверняка заставит подольше пролежать на гемодиализе, но оно того стоит. Алексей сильно сомневается, что после вступления на «Путь в Бесконечность» ему еще перепадет хоть одна доза никотина, а Валерий со всеми своими трубочками-иголочками, инъекциями-капельницами давно не пугает: «человек привыкает ко всему» — сказано еще когда, но опровергнуть пока никто не сумел, наоборот все новые и новые доказательства находят.           Алексей выдыхает дым, кажущийся сегодня необычайно вкусным, почти сладким. Хорошо. Практически позабытое за время сотрудничества с сонькой наслаждение от вреда собственному организму, постепенно загорающиеся огни большого города где-то далеко внизу и медленно пустеющая площадка. За годы наблюдений проверено: после полуночи здесь мало кто появляется. Иногда забредают особо романтичные парочки да редкие одиночки, вроде самого Рязанцева, пришедшие глотнуть горького холодка ночи.           — Не угостишь? — голос с легкой хрипотцой, нездоровый румянец на щеках и пушистый шарф вокруг тонкой шеи.           — Конечно, — Алексей торопливо протягивает пачку. Дрожащие, покрасневшие и шершавые от холода пальцы вытягивают сигарету. — Я… помогу, — девушка поднимает руку, и Алексей щелкает зажигалкой. Благодарный кивок, сразу же глубокая затяжка. — Забирай всю, — спешное предложение, пока не захотелось еще. А за такое уже не только Аристархович, но и Коржева со Степушкиным по голове настучат.           В ответ удивленно изогнутая бровь:           — Щедрый такой?           — Мне нельзя, — она хмыкает, но вопросов не задает, просто молча забирает сигареты. Наверное, ей все равно. Какая разница, почему незнакомый парень отдает хорошие сигареты и откуда они у него, и почему он курит, если нельзя? Ей их дня на три хватит, остальное неважно.           Алексей внимательно рассматривает смешной растянутый свитер и короткие драные штаны из химденима. Глянув ниже он пораженно моргает: на стальном полу площадки девушка стоит босиком. Шарф, главное, нацепила, а ботинки — забыла. Ноги уже синие, да и щеки, похоже, неспроста горят.           «Неохиппи» — доходит до Алексея. Группка фанатиков-пацифистов, предрекающих скорую войну, что приведет к смерти всех живущих, и свято верующих, что спастись можно лишь распустив все армии мира, изничтожив институт брака и искусственно насадив наркоманию. Хотя, может, Алексей что-то и путает.           — Держи, — он стягивает куртку и кидает, чтоб на нее можно было встать.           — Точно слишком щедрый, — ухмыляется, но перебирается туда, где теплее. С удовольствием мнет пальцами нагретую ткань и тихо выдыхает.           — Сумасшедшая.           — Сам такой, — она, кажется, обижается, но с куртки не сходит, только втягивает шею, зарываясь лицом в шарф.           — Лёша, — Рязанцеву почему-то смешно.           — Фёкла, — бурчит из-под шарфа.           — А знаешь, Фёкла, я сюда прощаться пришел, — сам не зная зачем, признается Алексей.           — Прыгать, что ль, собрался? — в голосе ни на йоту сожаления, только интерес. Да и еще, замечает Рязанцев, то ли от курева, то ли от прогрессирующей простуды хрипов прибавилось.           — Нет, не прыгать. Я, Фёкла, я… «ухожу в бесконечность», — пафосные слова из паршивого рекламного буклетика, выпущенного типографией НИИ еще года три назад, в собственном исполнении звучат парадоксально нелепо. — Навсегда.           Фёкла пожимает плечами, раздумывая, как реагировать, неуверенно желает легкого пути и закашливается. Потом, утерев рот болтающимся концом шарфа, добавляет:           — А знаешь, лучше бы ты прыгнул.           — Почему? — суицидников Рязанцев не понимает. В крайнем случае, в мире существует огромное количество куда более полезных для общества способов сдохнуть, чем повеситься на собственном ремне или наглотаться таблеток. Да и чтобы неохиппи пропагандировали самоубийства он тоже никогда не слышал: они ж вроде наоборот за жизнь и мир во всем мире.           — Потому что скоро мы все отправимся… Как ты сказал?.. В бесконечность, — поискав глазами урну, Фёкла недовольно поджимает губы: мусорка далеко, а сходить с теплой куртки совсем не хочется, и швыряет окурок вниз. Даже не проводив его взглядом, выуживает еще одну сигарету и вопросительно смотрит на Алексея, прося огонька. Он снова достает зажигалку и Фёкла, быстро облизнув обветренные губы, нервно втягивает горьковатый дым. — Бах! И разлетится наша гребаная планетка к херам собачьим.                     Алексей качает головой. Для пророчащего ужасы напополам с гибелью человечества Фёкла выглядит слишком равнодушной. Разве что мелко подпрыгивающий огонек на кончике сигареты выдает нервозность.           Рязанцев оглядывается и с легким недоумением выясняет, что на площадке они остались вдвоем. Еще недавно хотелось вообще одному, но не похоже, чтобы Фёкла собиралась уходить. Да она ему и не мешает, вдруг понимает Алексей, и, повинуясь глупому порыву, снова подходит к самому парапету и, наклонившись вперед, беззвучно кричит свое «прощай». А потом разворачивается и с чувством выполненного долга идет к спуску. Теперь он готов, и ну их, эти три дня. Прямо сейчас и пойдет в институт. Коржева наверняка снова ночует в лаборатории и уж точно не будет против того, что ее разбудят. Накачает его всеми положенными витаминками, может, сразу на диализ уложит и, если очень попросить, даже сказку веселенькую расскажет.           Уже нажав вызов лифта, Алексей оборачивается и зовет Фёклу. Она отрывается от созерцания дальних далей и переводит большие блестящие глаза, жирно подведенные какой-то охристой дрянью, на Рязанцева.           — Хочешь отправить послание в будущее? — неожиданно для себя предлагает Алексей.           — Которого у нас нет?           — А ты представь, что есть. И что послание точно дойдет. Ну, каковы будут твои слова?           Фёкла щурится и приоткрывает рот, но так ничего и не произносит. Подумав, смыкает губы. Тренькает, возвещая о своем прибытии лифт, с легким шорохом разъезжаются дверцы. Алексей шагает внутрь гигантской кабины, рассчитанной на десятки людей, и Фёкла, дернувшись, видимо, боясь опоздать, спешно тараторит:           — Будьте свободны сказать и услышать! Мое послание: будьте свободны… — лифт закрывается и, дрогнув, едет вниз.