Невесты полоза

«Я чувствую, как все уходит» Fleur Джинни потеряла счет времени. Хотя, наверное, было бы правильнее сказать, что оно полностью перестало для нее существовать. Она смотрела на часы, но видела только однообразно поблескивающий позолотой циферблат и флегматично движущиеся по нему стрелки. Смотрела в окно, но не видела ничего, кроме неизменной пелены дождя и едва различимыx в непогоде веток деревьев, постепенно лишающихся последних листьев. Девушка и не пыталась ничего рассмотреть – просто сидела на полу, прислонившись спиной к кровати, и смотрела куда-то перед собой, словно в темных углах комнаты могла найти успокоение. Впрочем, в какой-то мере это действительно умиротворяло – Джиневра не дрожала, ее сердце не пропускало удары, а мысли на удивление казались совершенно ясными. Как будто девушка протрезвела после долгого запоя и теперь воспринимала весь мир таким, какой он есть, с удивлением отмечая его точность, четкость и логичность. Видимо, поэтому она прекрасно понимала, что правильней всего сейчас было бы впасть в истерику или вздрагивать от каждого шороха, страдать от унижения, вспоминая то, что произошло в малой столовой. Но она не вспоминала. Только констатировала факт произошедшего: Волдеморт изнасиловал ее на столе, как пустую куклу, взял против ее воли и выбросил, видимо, намереваясь воспользоваться ею, когда ему снова станет скучно или нужно будет снова доказать свою силу власть. Джинни должна была бояться, трястись от ужаса, представляя, как это чудовище появляется перед ней, как снова без слов сминает ее тело, забирая остатки воли. Но не тряслась. Не плакала, не крушила комнату, не стремилась к каким-либо необдуманным поступкам, а просто сидела, думала, пыталась что-то осознать, проанализировать. Все, что ее окружало, казалось невероятно глупым: роскошь комнаты, безликость Твинкси, жестокость Волдеморта, безумие Беллатрикс. Девушка вдруг совершенно отчетливо осознала, что нет больше никакой Джиневры Уизли, у которой было шестеро старших братьев и возлюбленный Гарри Поттер. Та девочка исчезла всего за несколько часов – нет, не погибла, просто развеялась, как будто прежде ее никогда и не было. И непонятно, что возникнет на месте этой равнодушной и молчаливой рыжеволосой особы, уже который час смотрящей в одну точку. Почему-то именно в те мгновения Джинни очень отчетливо представляла то, как выглядит со стороны: сидит, подтянув согнутые ноги к груди, распустив спутанные волосы по спине, кутаясь в теплую мантию, которая некогда принадлежала Драко Малфою. Джинни смутно помнила, как он нашел ее в столовой в полубессознательном состоянии и одним своим присутствием привел в чувство. Без слов все понял и так же безмолвно поддержал. Казалось, это все произошло не с ней, а с кем-то совершенно другим. Но, возможно, то, что Джинни ничего не могла почувствовать, было к лучшему – ей не было больно, она не осознавала всего ужаса ситуации. И был ли смысл, если самое страшное уже пережито? Что еще могло напугать ее? Джинни понимала: ей не жить. Рано или поздно она надоест Волдеморту или перестанет приносить какую-либо пользу. Больше не будет смысла ее держать в этой золотой тюрьме, и от нее придется избавиться. Но в то время, пока Джинни будет оставаться живой, у нее не будет спокойной жизни, а пытки и изнасилования в ней станут привычным делом. Странно, но от мысли об этом Джинни даже не поморщилась и не вздрогнула. Это было обычной констатацией факта. И все же она продолжала себя убеждать, что выдержит все и покажет Волдеморту, что ей плевать – это хотя бы доставит ему меньше удовольствия. Джиневра усмехнулась этой мысли, холодно, цинично, со странным садистским удовольствием – хоть как-то она сможет досадить Риддлу. Ненавистному, жалкому, отвратительному монстру, испортившему ее жизнь. А ведь та должна была стать сказкой, о которой Джинни грезила с таким удовольствием! Джинни сжала кулак с такой силой, что острые ногти впились в кожу ладони, но боли не почувствовала. Только тонкая струйка крови медленно скатилась по запястью. Девушка обвела взглядом полутемную комнату, равнодушно глянув на приоткрытое окно, через которое в комнату проникал холодный, пахнущий дождем и опавшими листьями воздух, но не поднялась, чтобы закрыть раму. В тот же момент Джинни невпопад подумала об алкоголе и пожалела, что у нее нет вина или даже огневиски. Наверное, можно было позвать Твинкси и попросить принести бутылку или даже несколько – так, на всякий случай. Хватит строить из себя гордячку, не обращая внимания на предоставленные ей привилегии; лучше просто демонстративно пользоваться всем, и плевать на любые принципы. Теперь они не имели значения, окончательно уничтожившись стараниями Риддла. Девушка поднялась на ноги – предусмотрительно держась руками за столбец кровати, сделала несколько шагов, чувствуя, как онемели колени и затекли ступни, а каждое движение отдается спазмом в мышцах. Джинни подошла к шкафу, который прежде открывала всего несколько раз, решительно распахнула дверцы и оглядела ровный ряд разноцветных нарядов. Она мало замечала, что где находится и как выглядит, да и ей было все равно: главное тепло одеться, чтобы больше не дрожать от потоков холодного воздуха. И надеяться, что бархат и шерсть спасут ее от воспоминаний о прикосновениях Риддла, о его сухих губах на ее плечах и холодных руках на бедрах так, как не спас теплый душ. Но Джинни казалось, что она до конца жизни не отделается от этих мерзких ощущений. Переодевшись, девушка откинула назад волосы, даже не потрудившись их расчесать, и села на подоконник около открытого окна. Позвала Твинкси – слабым и безучастным голосом, с трудом веря, что говорит именно она. Эльфиха появилась через несколько секунд и, если и удивилась тому, что девушка захотела ее видеть, то никак этого не показала. Она предусмотрительно держалась в нескольких шагах от Джиневры, стараясь не допустить прежней ошибки. Таким же бесцветным голосом Джинни приказала принести алкоголь, и когда эльфиха попыталась что-то возразить, бросила на нее уничтожающий взгляд, с которым мог посоревноваться только взгляд самого Волдеморта. Домовику ничего не осталось, кроме того, как поджать уши и броситься выполнять приказ Джинни, а гриффиндорка тем временем просто уставилась в окно. Смотрела на участок парка, на непогоду за окном, на пустынные дорожки, размокающие в мутных лужах, и думала, думала, думала. Через несколько минут тут же забывала, о чем, а в голове все появлялись новые образы – люди из ее прошлого, их смеющиеся, грустные или серьезные лица, голоса, смех, слезы; родители, братья, Гарри, Гермиона, Луна, Невилл, приятели из Армии Дамблдора… И все, как один, казались далекими и незнакомыми, как будто она не знала никого из них лично. Образы быстро развеялись, когда Джинни услышала тонкий голосок Твинкси, оповещающей о своем присутствии. В руках эльфиха держала поднос с бутылками огневиски и стаканом. Джиневра без раздумий двинулась к Твинкси и, наплевав на ее возглас протеста, взяла бутылку и вернулась на подоконник. Вкус напитка был таким же гадким, как и тогда, когда она попробовала его впервые. От первого глотка Джинни почувствовала рвотный порыв и все же заставила себя проглотить жидкость, которая тут же обожгла горло, отчего девушка закашлялась. Больше не рискуя пить из горла, Джиневра налила себе полный стакан и стала делать мелкие глотки, бездумно глядя в окно. Дождь то усиливался, то стихал, а порывистый ветер продолжал блуждать по парку, гоняя капли, заставляя их проникать сквозь щель в окне. Время от времени они попадали Джинни в лицо, отчего девушка морщилась, но слезать с подоконника не собиралась, продолжая флегматично пить огневиски. На первом стакане у Джинни закружилась голова, на втором – унылый пейзаж за окном поплыл. «Дожила, – хмуро подумала Джинни, – сижу в Малфой-Меноре, занималась сексом с Риддлом, пью огневиски, как бывалый алкоголик, и любуюсь природой. Чудесная нахрен жизнь, ничего не скажешь». Джинни глупо захихикала. Надрывно, высоко и истерично – вот она, ее война, в которой девушка так хотела участвовать, совершать подвиги и этим произвести впечатление на Гарри Поттера. А что теперь? Сидит и ждет, когда ее убьют, а где-то в глубине души верит, что когда-нибудь добро все-таки победит, хоть разум упорно твердит обратное. Так смешно – слепая вера в сказку, свет и храбрость, и это так легко противопоставлять всему остальному: Риддлу, Лестрейндж, непростительным проклятьям, охоте на магглорожденных. И с каждым днем вера в то, что в мире осталось только принадлежащее темной стороне, крепла, а Джинни все сильнее привыкала к боли, безысходности и жестокости, сама того не осознавая. Мама всю жизнь учила ее быть мягкой, чувственной, отзывчивой, доброй и благородной, прощать обидчиков и видеть во всем только хорошее. И было странно вспоминать все наставления Молли Уизли сейчас, когда на кону стояла жизнь и единственным, что могло помочь прожить еще хотя бы день – это холодность, бесчувственность и цинизм. «Жизнь – это выживание, а выжить можно только будучи сильным», – любил повторять Том Риддл, когда Джинни в очередной раз прибегала к нему вся в слезах, жалуясь на насмешки одноклассниц со Слизерина или равнодушие Гарри Поттера. А маленькая Уизли не придавала значения его словам и не понимала, почему он так улыбался в то время, когда ее душили рыдания. А потом он вытирал ей слезы и произносил странную фразу: «Радуйся своим проблемам», после чего отпускал из иллюзии в реальный мир, где она снова окуналась в вязкость надуманных страданий. – Проблемы, – усмехнулась Джинни, медленно шевеля губами. – Какие теперь могут быть проблемы? Она со стуком поставила бокал на подоконник, налила еще огневиски, равнодушно отмечая, что выпила уже полбутылки. Странно – раньше Джинни могла опьянеть от одного бокала вина, а теперь сама прикончила пол-литра виски, и чувствовала только головокружение. Дождь прекратился. Теперь шумел только ветер, и казалось, с каждой секундой его звуки становились все громче. И вот Джинни уже морщилась от этого навязчивого шума, чувствуя нарастающее раздражение. И уже в следующий миг она, рыча, как раненный, загнанный в угол зверь, схватилась за стакан с недопитым огневиски и с размаху бросила его в стену. Послышался звон битого стекла, а на светлых обоях вырисовались хаотичные брызги напитка. Некоторое время Джинни смотрела на них, как на какую-то замысловатую картину, после чего с таким же остервенением отправила туда и бутылку. Удар был более громким, а пятно на стене стало раз в десять больше. За окном продолжал бушевать ветер, заставляя деревья жалобно стонать, и Джинни даже не заметила, как позади нее открылась дверь. Она заворожено смотрела на разлитое огневиски, не шевелясь и не обращая внимания на все, что ее окружает. Девушка только слегка вздрогнула, когда послышались приглушенные ковром шаги и шорох одежды, и медленно, словно нехотя, повернула голову. Наверное, она должна была почувствовать страх или, хотя бы, волнение, но единственное, что как-то отразилось в душе Джинни – это вполне объяснимое раздражение. А что еще она могла почувствовать, глядя на стоящую в дверях Беллатрикс Лестрейндж? Еще вчера Джинни, вероятнее всего, вытянулась бы по струнке, замерев и ожидая самого страшного. Но теперь она просто окинула Пожирательницу Смерти равнодушным взглядом и опустила голову – не от страха, не от вины, а от усталости. Неизвестно, сколько времени волшебницы вот так вот стояли друг напротив друга, не нарушая молчания, и Джинни это совершенно не волновало. Можно было бы считать, что в комнате нет никакой Беллатрикс и продолжать свои нелепые пьяные метания, но шевелиться не было никакого желания. Если бы на месте Лестрейндж был Риддл, он не упустил бы возможности отвесить несколько пафосных и деланно загадочных комментариев по поводу потерянного состояния Джинни. А Белла просто улыбалась, хотя нет, точнее даже сказать, ухмылялась в своей привычной полубезумной манере. Как сытая кошка, рассматривающая случайно попавшуюся в ее лапы мышь, которая ей ни капли не нужна, но которую она не может отпустить просто из принципа. – Вижу, у тебя появилось интересное занятие, – скорей пропела, чем произнесла Лестрейндж, окинув взглядом стоящую на подоконнике бутылку огневиски. Потом ее глаза переметнулись на осколки другой бутылки и пятно на стене. – Даже слишком… – Лестрейндж сделала шаг в сторону Джинни. Девушке стоило огромных усилий остаться на месте, не отшатнувшись от ведьмы. Кажется, Беллатрикс заметила то, как перекосилось лицо Джиневры, так как ее улыбка стала шире, а в глазах появился знакомый безумный блеск. – Наверное, Милорду будет особенно интересно узнать о том, чем занимается его домашняя зверушка, – сладко произнесла Беллатрикс, и можно было подумать, что Пожирательница Смерти разговаривает с умилившим ее младенцем. Беллатрикс дотронулась носком туфли до осколка бутылки и снова посмотрела на Джинни. Девушка, все еще напряженная, но не способная нормально мыслить из-за выпитого, нервно и, пожалуй, слишком громко хмыкнула. Белла тут же оказалась рядом с Уизли, держа в руке волшебную палочку и целясь девушке прямо в голову. Выражение ее лица практически не изменилось, только во взгляде отразились искорки раздражения. – Ты хотела что-то сказать, Уизли? – прошипела Лестрейндж. Джинни не шелохнулась, чувствуя лишь, как ее губы невольно расползаются в улыбке. – Только то, что ты зря тратишь силы, угрожая мне, – заплетающимся языком произнесла Джинни, чувствуя в своем голосе истерические нотки. – Твой драгоценный Лорд потом не накажет тебя за это? Джиневра с вызовом посмотрела на Беллатрикс, лицо которой в одну секунду стало бледнее обычного и перекосилось от плохо сдерживаемого гнева. Но, тем не менее, она опустила палочку и сделала глубокий вдох, явно призывая себя успокоиться. Джинни все же отступила на шаг и теперь стояла спиной к окну, с вызовом глядя на Беллу. Картинка перед глазами расплывалась, а все происходящее казалось очередным размытым сном. Чувствуя внезапную слабость в ногах, Джинни прислонилась спиной к стене, прикрыла глаза. Мгновенно пришла в себя от резкой боли в затылке – Лестрейндж стала возле девушки, с силой вцепившись в ее волосы, подняв голову, заставляя смотреть себе в глаза. – Не зарывайся, девочка, – прошипела Пожирательница Смерти. – Не так-то много у тебя власти, как ты думаешь. Белла говорила едва слышно, но находилась так близко к лицу Джинни, что девушка четко слышала каждое слово. Чувствовала терпкий запах, исходящий от спутанных волос ведьмы, ощущала на щеке ее дыхание, слишком ярко видела мелкие морщинки вокруг ее сузившихся от злости глаз. Беллатрикс снова что-то сказала, на этот раз, кажется, даже громче, но Джинни этого не услышала. Ее взгляд приковался к шевелящимся, четко очерченным губам волшебницы. Джинни задрожала и невольно обхватила себя руками, совершенно не обращая внимания на боль, причиняемую Беллой. Казалось, сознание покинуло Джиневру – девушка сейчас действительно с трудом могла бы сказать, кто она такая. Словно какая-то сильная магия вытесняла Джинни из ее тела, наполняя его этой странной дрожью и еще чем-то… Чем-то вязким, волнующим, сковывающим волю и таким ненавистным. Почти так же, как и вчера, когда Волдеморт применил к ней Империус, только на этот раз явно без внешнего магического воздействия. Джинни просто смотрела на Беллатрикс расширенными глазами, не понимая, что происходит. Не в силах пошевелиться и хоть как-то отреагировать на гнусные слова, произносимые Лестрейндж – только смотреть на волшебницу, слегка приоткрыв рот, то и дело забывая дышать. Так же как с Риддлом – тело охватывает дрожь, мысли куда-то улетают, остается странное желание чего-то… чего-то непонятного. И такая же отчаянная беспомощность, как и вчера. Перед глазами мгновенно пронеслись смазанные картины вчерашнего вечера, все пережитые кошмары, и это мгновенно привело Джинни в чувство. Девушка с силой оттолкнула от себя Беллу, и та, не ожидая такой реакции, едва удержалась на ногах. Джинни гневно сверкнула глазами в сторону Пожирательницы Смерти, понимая, что если та сделает хотя бы одно лишнее движение, она просто бросится на нее с кулаками, и плевать, что Белла, в отличие от гриффиндорки, вооружена. – Не смей прикасаться ко мне, – прошипела Джиневра. – Не смей… Ты… Девушка хотела что-то сказать, но язык стал заплетатьсяеще сильнее, слова практически не шли в голову, поэтому приходилось так нелепо стоять напротив Пожирательницы Смерти и судорожно пытаться дать выход накопившемуся гневу. Вероятнее всего, будь воля Беллатрикс, она бы уже давно набросилась на обнаглевшую девчонку с Пыточным проклятьем, но что-то в виде Джинни насторожило ее. А Джиневра почему-то интуитивно была уверена, что ведьма сейчас не посмеет причинить ей вред. Она откинула назад спавшие на лицо пряди волос и зачем-то подняла голову вверх, после чего совершенно спокойно (если не брать во внимание плохо слушавшиеся конечности), вновь залезла на подоконник, поджав под себя ноги, и невидящим взглядом уставилась в окно. – Я тебя предупредила, Уизли, не зарывайся, – прямо у ее уха послышался шепот Лестрейндж. Джинни почувствовала легкое прикосновение к своей щеке: Белла забросила за ее ухо прядь волос, отчего девушка тут же ощутила уже знакомую ей дрожь. В ответ Джиневра только кивнула, не в силах что-либо произнести. В следующий миг почувствовала сильный рывок за волосы и только чудом сдержала вскрик. Молча обернулась – Беллатрикс уже направлялась к двери. – И больше ни звука, Уизли, – холодно произнесла ведьма, прежде чем снова оставить Джиневру наедине с ее мыслями.