Укрытие

      Шерлоку снилось море. Он никогда его не видел, но сейчас как будто вспоминал тот же знакомый пустой пляж и волны, подкатывающиеся к ногам: они успокаивали, и ничего не было больше, только вода и песок, и небо. Шерлок запрокинул голову: густые черные облака, и где-то далеко сквозь них просвечивало солнце, вероятно, готовилась гроза, но ему не хотелось уходить. Что-то он хотел вспомнить, но не мог. Лег навзничь, набрав в пригоршню песка, вдыхая соленый бриз, море шелестело что-то, почти говорило, что-то было в нем опасное, и нужно было укрыться от наступающей грозы, но Шерлоку не хотелось. «Я хочу остаться здесь несмотря ни на что», - лениво подумал он. И тут начала медленно, вкрадчиво подступать боль, и Шерлок почему-то связал ее с морем, вот оно стало ближе, и, приливая, заставляет его нутро томительно ныть, а послеволны откатывают и наступает облегчение: боль тянущая, неочевидная, но не собирающаяся отступать, и вот следующая волна, чуя скорую непогоду, уже бросается совсем близко, джинсы мокнут и Шерлок, отчего-то не имея возможности встать, отползает от нее, пытаясь избегнуть вместе с ней и боли. И медленно открывает глаза. Переход ото сна тяжелый, и не сразу он понимает где очутился, но боль, которую несли с собой волны, он узнает отчетливо: то же тяжелое тянущее, то отступающее, то приходящее снова чувство навязчивой боли. «Джон», - хрипло произносит он, поворачивая голову к другу, и, когда тот не откликается, трясет за плечо: «Джон, ребенок». Шерлок отгонял от себя мысли о процессе родов, он всегда полагал, что его тело со всем справится. Конечно, он ожидал боль, но и подумать не мог что она будет подобной: тело пульсировало, скручивалось изощренными спазмами, которые, было очевидно, перерастут в нечто иное: непреходящее мучение, запредельную пытку, от которой не отдохнуть – сколько в среднем длятся роды? – двадцать четыре часа, двенадцать часов? В эту минуту ему было все равно, потому что даже секунды было достаточно. Он не мог ни дышать, ни кричать, и это заставило его усмехнуться, когда на вопрос бледного Джона о самочувствии он все-таки простонал «Терпимо» и Джон, кажется, поверил. «Мне нужно за доктором, Шерлок», - у Джона побелели даже губы, но он держался изо всех сил. «Шерлок, десять минут. Десять минут ты потрепишь?» Словно бы с приходом доктора что-то изменится. «Да, конечно», - Шерлок даже выдавил из себя улыбку. И, когда за Джоном захлопнулась дверь, он позволил себе первый безнадежный не приносящий никакого облегчения крик. Когда широкими уверенными шагами в комнату ступил доктор, Шерлок лежал на диване в позе эмбриона: похоже в этой позиции справиться с болью было легче всего, но тот его сразу поднял, распрямил, начал ощупывать, спрашивать, и эта холодная уверенность даже как-то успокаивала: знает что делать, все будет хорошо, и Шерлок отвечал, перемежая ответы стонами, которые становились все громче. Вот и Джон, конечно, заволновался: «Я думаю, тут нужна анестезия». Доктор смерил его холодным взглядом, все еще занимаясь Шерлоком: «Я необходимости не вижу, все идет отлично, но, если вы настаиваете…» И Шерлок настаивал. Его уложили на диван, приподняв таз: в таком черезмерно унизительном положении все и происходило, но Шерлока это больше не беспокоило. Через пять часов беспрерывной пульсирующей боли он словно бы не видел реальности, все было как в тумане: и доктор, и Джон, который был рядом, и его руки, гладившие руки Шерлока, а когда Шерлок изо всей силы сжимал их, Джон терпел, целовал лоб, истекающий потом, что-то говорил, но Шерлок уже не понимал что. Когда схватка отпускала, он неизменно обращался к Джону, свистящим шепотом: «Что ты сказал?», - и у Джона слезились глаза, и он повторял: «Потерпи, Потерпи, родной». «Это когда-нибудь кончится?», - спрашивал Шерлок прежде чем потонуть в собственном диком крике, который какой по счету? сотый? Горло хрипело. Просили еще анестезии, но доктор сухо качал головой. Он действовал там, внизу, и всякое его движение было выверено и важно. Он проверял раскрытие, иногда комментировал, и комментарии обыкновенно были все теми же: «Прекрасно идет», «Хорошо», «Отлично». И Шерлок уже ненавидел этого строгого доктора и его принципиальную невовлеченность. Ему казалось, что его раздирают раскаленными щипцами и этому не будет конца. «Неужели же у всех так?», - отстраненно думал Шерлок, - «Это надо запретить». В один момент он даже потерял сознание и это было милосердно со стороны высших сил, если они существуют, но, увы, недолговременно, и через несколько минут он снова возник в той же самой реальности, которая едва ли что-то могла слышать о милосердии. И потом он просто кричал, кричал, кричал не останавливаясь, забывая и про Джона, который очевидно уже сорвал себе сердце, и про что-то хотя бы отдаленно похожее на достоинство, он стал одним телом, телом, которое ощущало, от которого было бы легче отказаться чем вытерпеть еще час, но этот час неумолимо наступал, равный вечности. Джон? Джон всегда помогает. Джон не может сейчас помочь. Только бы с ребенком все было в порядке. Скоро родится ребенок. Как возможно? И доктор, в котором что-то было от робота, вдруг сказал: «Раскрытие максимально» - и сумасшедшая, ни с чем не сравнимая боль, как молния поразила Шерлока, и он выгнулся и затих, захлебнувшись ей до конца, по полной, он был где-то в море боли, которое окружало его, покачивало на своих волнах, она была повсюду и была предельна. «Я не хочу отсюда уходить», - подумал Шерлок, вспомнив пляж, который теперь стал еще реальнее и ближе. И он увидел его, тот самый берег, и, собрав последние силы, поплыл вперед: взмах руками, только бы не утонуть в этой воде, и, по мере приближения к берегу, боль отступала, точнее становилась терпимей, милосерднее и уже приятно покачивало на волнах, но Шерлок плыл. Когда он достиг суши, она совершенно ушла. «Шерлок», - голос Джона. Нужно еще раз открыть глаза. Любимое лицо. Как-то искривившееся и, очевидно, крайне исстрадавшееся. Плакал. «Милый, милый Джон», - шепот – максимальное, на что Шерлок способен. В доме теплый вечер. Горит торшер. Очень хорошо. «Очень хорошо, Джон», - и пытается вспомнить еще что-то. «Что ребенок?», - так вот из-за чего это все было. Море, на море тоже было хорошо. «Вот, гляди», - и Джон, теперь светящийся какой-то очень уютной, домашней гордостью, подносит ему маленький сверток. «Она здоровая, Шерлок, здоровая и очень красивая. И похожа на тебя», - Джон улыбается и Шерлок видит как по его щекам текут слезы. Все-таки не мальчик. Он так хотел мальчика. Чтобы походил на Джона. Такой же Джон. Чтобы кому-то еще так же повезло как и ему. «Ты такой красивый, Джон», - шепчет он снова, - «Я люблю тебя». И Джон не сдерживает рыданий и ложится головой ему на грудь. Такое чудесное сердечное тепло, что это за мир, шерлок, что это за невероятный мир, полный любви, в котором тебе довелось побывать? О, будь он благословенен, каждая секунда, каждая улыбка, каждое прикосновение, нет ничего выше и нет ничего глубже, и никакое море не сможет заменить ему этот свет торшера и тепло друга, который мучился вместе с ним, если не более того. И он запускает руку в отросшие волосы доктора и вдыхает его запах. Все хорошо, Джон, видишь как все хорошо. Только не забывай меня. Потому что я сейчас проснусь, Джон. «Эй», - доктор поднимает голову и внимательно и любовно всматривается в лицо друга. Он как будто постарел за эти часы. Скулы заострились, осунулся. Но глаза, глаза невероятной глубины, неземные глаза, как бы всеведующие и Джону и сладко, и страшно, и груз вины чувствует на себе, и чистую милость высшего существа. И отчаяние в нем крайней степени и благодарность – еще больше, перехлестывает через край. Он мягко прикасается губами к губам. Спасибо. Я возношу тебя. Я преклоняюсь перед тобой. – все в этом поцелуе. И он осторожно ложится рядом с Шерлоком, чуть приобнимая его, целуя в висок, там где любимые непослушные волосы, еще потные от перенесенных страданий, и сердце доктора сжимается. «Я тебя никогда не отдам», - говорит он почти бессознательно, - «Я тебя сохраню, Шерлок». И, приподнимаясь на локте, глядит еще раз на тонкие черты. Шерлок опустошен, нужен покой, и он снова укладывается, прижимая друга к себе: «До завтра». Свет был ярок. Последние морозные дни – зима явно не хотела сдавать свои позиции. Джон просыпается от плача ребенка – и вспоминает все, прошлый почти нереальный день, как другая вселенная. Ребенок плачет, и Джон поворачивается к Шерлоку, чтобы разбудить его: сегодня первое кормление - это невероятно. Настоящая полноценная семья. «Шерлок», - тихо проговаривает он, чуть касаясь родного лица. И через секунду отпрянет, еще до конца не поняв что случилось. Как возможно? «Шерлок», - говорит он громче, и потом закричит, потому что не будет ему ответа. И когда рывком сорвет одеяло, обнаружит что вся простыня пропитана кровью: ночью открылось кровотечение. Он истек кровью. Рядом с ним. Ребенок кричал, требуя к себе внимания. Джон все еще тряс Шерлока, теперь ставшего еще бледнее обычного, походившего на призрак, им и был. А теперь что. Яркий солнечный свет пробивался сквозь плотные занавески, ненужный забытый торшер все еще горел. Джон не помнил сколько времени прошло. Сколько миров угасло. Через какое-то время Джон выходит из дома – его встречает светлый зимний день, в скорости обещающий смениться недолговечной весной, ненадежной и ветреной, к которой у Шерлока никогда не было доверия. Зима всегда все довершает, приводит к началу, к первичному отсчету. Куда? Джон смотрел: двор был запорошен снегом, никаких следов, все с чистого листа – а было ли? Жить ли теперь? И, как бы отвечая, возвращая его против воли, заплакала дочь. Шерлок сидел на пустынном пляже. Море было спокойно и дружелюбно, приглашало к себе, но он не торопился. Джон. Джон однажды придет к нему и возьмет за руку. Возможно, он приведет его в другое место, еще краше и лучше этого, возможно, опаснее, но Шерлок не боялся. Только найди меня, Джон. «Это Шерлок Холмс, доктор Ватсон», - представил их полноватый мужчина, - «Вы говорили, что ищете соседа». Джон пристально вглядывался в этого высокого молодого человека, словно было в нем что-то знакомое. Он предпочел отмахнуться от этих ощущений, и следующая поразившая его своей внезапностью фраза ему в этом точно не помогла. «Афганистан или Ирак?», - спросил тот таким тоном словно бы знал о нем все и теперь уточнял детали, и прежнее странное ощущение Джона еще более усилилось: как будто он что-то вспоминал и будто бы к чему-то готовился. «К очередному приключению», - вдруг неожиданно для себя подумал он.