Белые ходят первыми

— Максим! Лёня! Мальчики, прекратите! Ребят разнял Виктор Михалыч — руководитель кружка юных шахматистов и главный судья прошедшей олимпиады. Высокий, грузный, с широкими насупленными бровями и длинной седой бородой он походил на библейского Соломона и наводил благоговейный ужас одним своим видом. Лёнчика и Макса схватили две жилистые руки, тряхнули как нашкодивших котят, взяв за воротники школьных пиджаков, перепачканных в асфальтной пыли, поставили на ноги и развели по разным углам. — Он мухлевал! — Лёнька вытер разбитый нос рукавом рубашки. — Не бывает столько пешек в игре! Он их прячет в карманах, я сам видел! Михалыч перевёл взгляд на Максима. — Прячешь? Максим виновато кивнул. — Зачем? — Выиграть хотел. Мама бы обрадовалась. Тренер покачал головой: — Нечестная победа — не победа. — Я играю плохо, вот и… — Максим замолчал, шмыгнув носом. Лёнька сопел на него из своего угла. — Приходи завтра, я расскажу, как выигрывать честным путём. Лёня проводит тебя до кабинета. — Я не… — начал было мальчишка, но под грозным взглядом Михалыча поёжился и передумал спорить. Закинул на плечо грязный рюкзак, махнул рукой в сторону школьного крыльца. — Пойдём, покажу короткую дорогу.

***

— Парни, на выход, или я вас тут закрою. — Ага. Михалыч потряс связкой ключей, привлекая внимание мальчишек. Две лохматые головы синхронно повернулись в его сторону, улыбнулись два белозубых рта, просяще уставились две пары глаз. — Ладно, сидите, черти. Сдадите вот на вахту. — Михалыч положил ключи от кабинета на учительский стол. — И доску на место уберите. Не досчитаюсь фигур — не видать вам больше шахмат.

***

— Что решил? Останешься в десятый? — Максим передал другу бутылку шампанского, поправил ленточку выпускника. — А то как же. — Лёня отпил из горла. — Михалыч совсем износился — пропадет без нас клуб.

***

— Эй, мелкий, давай на выход. Лёня закрыл за первоклашкой дверь мужского туалета, подпёр её плечом. — Давно это у вас? — хмуро спросил он. — С осени, — подумав, ответил Максим. — А Ира? Нормальная же девчонка. Чем он лучше? — Нормальная, вот только я не чувствую ничего. — Максим постучал кулаком по груди. — Пусто тут, понимаешь? Лёня молча отвернулся. — Презираешь меня? — Нет. Стрёмный он, конечно, но это уже твоё дело. Пойдём, у нас алгебра началась.

***

Лёня катнул по столу поверженного ферзя. — Макс, все гомики так хорошо играют в шахматы? — Спасибо за комплимент. — Максим улыбнулся, убирая фигуры в коробку. — Ты это про гомика? — Я это про шахматы. А теперь иди сюда, буду бить за оскорбление.

***

— Ты как, в порядке? Я же легонько совсем… Лёня вытер кулаком кровь над губой. — Да сам не знаю, как это вышло. Помоги сесть, голова кругом.

***

— Если не сходишь в больницу, я скажу твоей матери. Лёня смыл брызги крови с раковины, закрутил кран с холодной водой. Надрав туалетной бумаги, вытер лицо. — Ты слышал меня? — Макс, не еби мозги, со мной всё нормально. — Сморкаться кровью по утрам и вечерам — это не нормально. И синяки твои — это тоже не нормально. И отощать так за два месяца нельзя, если ты… — Хватит, — перебил Лёня. — Я понял. Прислонившись спиной к стене, парень сполз вниз, закрыл голову руками. — Мне страшно, Макс. Максим присел рядом, похлопал по плечу. — Я пойду с тобой.

***

— Ужас. — Лёня повертел головой, разглядывая бритого наголо себя в отражении. — Да ладно, тебе идёт, — попытался приободрить Максим. — Честно? — Нет, на самом деле выглядишь как вонючка Стинки*. Тебе осталось посинеть, и будешь таким же мерзким. Лёня показал другу фигуру из среднего пальца, вместо слов сообщавшую, что он думает по этому поводу. Максим сел на край кровати, отложил на тумбочку зеркало и крепко обнял его за плечи. — Что за сентиментальные сопли? — Фыркнул Лёнчик, обнимая друга в ответ. — Это новая технология в медицине, — со всей серьёзностью, на какую был способен, заявил Максим. — Объятия, как психологическая поддержка людям, страдающим от облысения. Очень действенно — за неделю обрастёшь. Лёня вцепился руками в больничный халат, будто это в самом деле могло сработать, заменить «химию». — Макс, я же выкарабкаюсь? Максим погладил его по спине через больничную рубаху. — Даже не сомневайся.

***

— Ну как? — Лёня потрогал руками ёжик светлых волос. — Не Стэнли Харви*, но тоже ничего. — Меня завтра выписывают. — Я же говорил, всё будет в порядке. Ты даже её, — Максим опустил пугающее слово «болезнь», — обыграл. Лёнчик улыбнулся, откинувшись на подушку. — Ага. Шах и мат.

***

— Мы думали, всё позади, но вылечить его не удалось. Он прожил здесь четыре года и всё это время играл, а пару лет назад квартиру перекупил я. Даже ремонт не стал делать, оставил всё на своих местах. — Максим замолчал, поставив чашку с нетронутым кофе на блюдце. Тонкий фарфор жалобно звякнул. — Значит, это был его дневник, — подытожил Рома, пролистывая бледно-жёлтые страницы от корки до корки — тетрадь в кожаном переплёте Максим вручил ему лично. — Здесь совсем нет дат. Это сбило меня с толку. — Лёня не любил считать время. — Максим посмотрел на железный браслет часов на своей руке. — В этой квартире даже будильника никогда не было. Ромик отложил дневник. — Ты ведь не живешь здесь постоянно? — спросил он, положив подбородок на сцепленные в замок руки. — Нет. Я прихожу сюда играть, иногда остаюсь на ночь. — Один? — вырвалось у Ромы. Максим улыбнулся. — Да. — Твоя квартира тоже в таком запустении? — Вроде нет. Хочешь посмотреть? — Хочу. — Допивай, и поехали.

***

В отличие от обители Лёни, квартира Максима находилась на самом верхнем этаже. Куда более светлая, обжитая и уютная. С абсолютно чистыми, без единого рисунка, светлыми стенами, неброской мебелью и расписным потолком, компенсирующим своей необычной яркостью минимализм обстановки. Рома остановился посреди комнаты, задрав голову, восхищённо рассматривал результат многодневных трудов художника. По потолку будто плыли обнажённые белые тела, путаясь в бесконечных рыжих волосах, сросшихся с водной травой, и ярких пятнах контрастных цветов. Буйство красок у дальней стены резко переходило в холодный и мутный цвет с левой стороны, и в тёплый красный — с правой, оттуда убегало пятнами и линиями к противоположному краю и становилось чёрным, разбитым на сектора линиями и бледными профилями женских лиц. — Что это? — окинув взглядом цветное пространство потолка от угла до угла, спросил Рома. — Репродукция картины Климта «Водяные змеи»*. Нравится? — Да, очень необычно. Они такие пленительные и… — Рома наморщил нос, будто смущался своих слов. — Гомосексуальные. — Может быть, — улыбнулся Максим. — Дальше пойдёшь? Ромка помотал головой: — Хочу ещё посмотреть. Подолгу стоять, задрав голову, было неудобно, поэтому Рома примостился на ковре, в длинном молочном ворсе которого утопали ладони, а потом и вовсе лёг, раскинув руки в стороны. — У меня есть кровать, можешь лежать на ней, — предложил Макс. — Мне тут удобно, — ответил Ромик, изучая взглядом золотые завитки на пёстром фоне, причудливо утекавшем в дальний конец комнаты. Максим снял пиджак, бросил его в изножье кровати, и лёг рядом с парнем; на удивленный взгляд Ромки ответил, что должен был однажды протестировать своё приобретение, и что теперь он, слава богу, знает, как чувствуют себя его гости. Рома улыбнулся, переводя заинтересованный взгляд с потолка на хозяина квартиры; лениво потянулся всем телом до отголосков приятной слабости в пальцах рук и ног. Поползшая вверх майка оголила белеющие над поясом джинсов трогательно-острые бедренные косточки и полоску живота. Максим протянул к ним руку, провёл тыльной стороной ладони по обнажённой коже, заставляя парня вздрогнуть. Повернувшись на бок, он повторил это действие настойчивее. — Уже поздно. Завтра тебе тоже на пары? — М-м, да. — Рома не глядя отслеживал путешествие прохладных пальцев под своей майкой, от пупка до рёбер, почти до сосков и обратно. — Мне к четвёртой, не обязательно вставать рано. Рука деликатно обогнула пах, погладила по бедру и вернулась назад. Рома поймал её у себя на талии, погладил ямочки между костяшками; расстегнув манжету рукава, обхватил пальцами запястье и заскользил к изгибу локтя, собирая в складки ткань офисной рубашки. Макс подцепил пальцами пустующую шлейку для ремня на джинсах, подтянул парня к себе. — Останешься? — влажное дыхание в губы вызвало электрический разряд, пробежавший вниз от затылка по позвоночнику, растёкшийся теплом по пояснице; несколько поцелуев промелькнули на уголке рта и щеке. — Да, — выдохнул Рома, решительно прильнув к мужчине всем телом. Максим довольно улыбнулся, медленно провёл нижней губой по губам парня, прикоснулся к ним кончиком языка, и Рома открыл рот, позволяя проскользнуть глубже, подразнить, обводя тяжёлый металлический шарик пирсинга. Поцелуй получился быстрым, горячим и возбуждающим. За следующим Рома потянулся сам, вцепившись пальцами в плечо Максима. Нежно скользнув губами вдоль приоткрытых губ мужчины, сжал зубами нижнюю, ощутимо прикусывая кожу, зализал укус, очертил верхнюю. Максим положил ладонь ему на затылок, удерживая голову в одном положении, не давая ни отстраниться ни приблизиться, беглыми поцелуями приласкал губы, прошёлся по шее и остановился за ухом. Прихватил мочку, играя языком с продетым в неё тонким серебряным колечком, отстранившись, подул на влажную кожу. Рома прикрыл глаза, внимая ощущениям своего тела — в груди ухало, разливалось жаром, ныло и пульсировало внизу, сдавленное одеждой, ладошки кололо изнутри, как после крепкой затяжки. Нащупав ворот Максовской рубашки, Ромка потянул за пуговицы. Вытолкнув каждую из петлиц, вытащил заправленные в брюки полы, жадно провел ладонями по обнажённой груди. Максим откинулся назад, усадил парня сверху на себя. Собрав длинные волосы в кулак, потянул вниз и впился в податливый рот горячими пересушенными губами. Рома застонал в поцелуй, призывно двинул бедрами. Мужчина стянул с него майку, надавил ладонями на спину, укладывая парня себе на грудь, обвёл подушечками пальцев выступающие лопатки, огладил прогнувшуюся плавной линией спину; остановив ладони пониже пояса джинсов, обхватил ягодицы и опустил парня на свои бедра. Прижал так тесно, что жёсткие зубчики замка на ширинке больно упёрлись в возбуждённую плоть. Рома задрожал, не выдержав, распластался на груди Максима, уткнувшись лбом ему в плечо, шумно втянул носом воздух. Мужчина пах теплой кожей, будто нагретый солнцем автомобиль, и от этого запаха появлялась сладость на кончике языка, а рот наполнялся слюной, хотелось беспрестанно целоваться и стонать под ним, хотелось ощутить приятную тяжесть тела над собой и одуряющую заполненность в себе. Хотелось попробовать его на вкус. Потакая желанию, Рома провёл языком по шее, сжал влажную кожу зубами. Макс поймал руками нетерпеливо дёрнувшиеся Ромкины бёдра, подмял парня под себя. Запустив пальцы в блёклые малиновые волны волос, зачесал их назад, открывая лоб и красивое лицо. Рома перехватил его руку, торопливо поцеловал кончики пальцев, раскрытую ладонь, костяшки, и направил её вниз, к своему паху — на прелюдии не было сил. Посасывая требовательные, сладкие губы мужчины, толкнулся в ласкающую руку, забравшуюся под резинку трусов. Максим отрывисто и неторопливо поцеловал сухие искусанные губы, острый подбородок, родинку под скулой, обвёл языком венку на шее, твёрдые горошины сосков, аккуратную ямку пупка. Стягивая по бёдрам джинсы, коснулся раскрытыми губами выбритого лобка, головки вздёрнутого члена, увлажнившейся каплями смазки, и вернулся обратно к губам, высвободив парня из одежды. Рома на ощупь нашёл застёжку ремня на поясе Максовых штанов, вырвал длинный кожаный хвост из металлических створок, потянул вниз собачку замка. Руками стянув брюки и трусы до середины бедра, дальше поддел их пальцами ног, спинывая с любовника. Длинный и твёрдый член уперся ему в живот, пульсируя рядом с его собственным. Протиснув руку между телами, Максим обхватил пальцами Ромкино естество, погладил от основания до вершинки и, покружив по ней влажными подушечками, опустил руку ниже. Несильно сжал в ладони тяжелые яички, проскользнул пальцем в ложбинку между ягодицами. Рома дёрнулся, уходя от прикосновения. На шее предупреждающе сомкнулись прохладные пальцы, поглаживая и частично перекрывая доступ кислорода, и возбуждение накатило с новой силой. Жар набегал на тело волнами, разливался по кончикам пальцев, делая влажными ладони, и стремительно уносился к мышцам живота, расслабляя их тянущим теплом. Рома вскидывал бёдра и нетерпеливо вздыхал, сжимая руками плечи мужчины, требовал, торопил, доверяя ему взвинченного и жадного до ласк себя. Максим перевернул его на живот, подхватив под грудью рукой, поставил на колени. Рома выгнулся, подставляясь, опустил голову, втягивая через нос воздух глубоко и размеренно, лишь иногда захлебываясь им, как после долгих рыданий. Максим подался вперед, практически ложась на него грудью, поцеловал в затылок, поглаживая ладонями согнутые в локтях руки, отвёл в сторону кончики отросших волос, языком скользнул в ямочку у основания шеи, очертил выступающий заметнее остальных крупный позвонок. Ладонями подхватив парня под грудью, подушечками пальцев повторил линию ключиц и поднял руки к горошинам сосков, зажал их пальцами на несколько секунд, заставляя Рому застонать и дёрнуться назад, и двинулся дальше. Кончиком языка пересчитал звенья позвоночника, оставляя влажный след от лопаток до поясницы. Вскользь коснувшись ладонью прижатого к животу члена, переместил руки на бедра. Погладив их, обхватил ягодицы, ощутимо сжал; влажно поцеловав каждую из напряженных округлостей, раздвинул их руками и медленно-медленно провёл меж них языком. Рома уперся лбом в лежащие на полу руки, часто дыша. Максим повторил несложное движение, проникая кончиком немного глубже, свободной рукой нашарил в кармане валяющихся на полу брюк упаковку презерватива. Искупав влажные от слюны пальцы в небольшом количестве смазки со скользкого латекса, прикоснулся к тугому и сжатому колечку мышц, поцелуями в спину и голосом призывая Рому расслабиться. Быстро и аккуратно расправившись с подготовкой, он развернул парня лицом к себе. Разведя в стороны острые, как у подростка, покрытые шрамами локти-колени, опустился на него всем весом. Рома обвил руками его шею, поцеловал, не закрывая глаз. Максим отстранился, погладил кончиками пальцев влажные губы, слегка надавил. Не отводя от мужчины взгляда, Рома обхватил один палец губами, втянул его в рот, вытолкнул языком и вобрал ещё глубже. Хрипло вдохнув, Макс отнял ладонь от его лица; положив её на грудь Ромы, вздымающуюся часто и высоко, прижал его к полу. Подавшись назад, подхватил под коленями стройные ноги и закинул их себе на плечи. Направляя себя рукой, плавно толкнулся в расслабленное тело. Ромка издал протяжный вздох, вонзая ногти в руки мужчины до синеющих лунок-следов, подался навстречу. Тело прошило дрожью, по венам бежал плавкий, трепетный жар; ощущение эйфории собиралось в груди в истерически прыгающий комок. За сомкнутыми веками метались цветные пятна, комната плыла и покачивалась от приятного головокружения. Рома стонал и кусался, катаясь с мужчиной по полу, оказываясь то сверху, то снизу, едва не впадая в обморочное состояние во время оргазмов. Становясь послушным в руках Максима, он расслаблялся, пока не получал ощутимый шлепок по голой заднице, мотивирующий на проявление активности. Тогда Рома пытался перехватить инициативу и процесс превращался в борьбу, заканчивавшуюся тем, что парень оказывался опрокинут на лопатки, и Максим наказывал его медленной и сладкой пыткой, продлившейся до глубокой ночи.

***

Ромик проснулся один. За окном едва слышно шумели машины, ветер шелестел прозрачной шторой, на потолке дрожали лужи бледных солнечных пятен. Змеи смотрели сверху. Поворочавшись на большой кровати, Ромка подгрёб к себе подушку Максима и натянул одеяло по самые глаза, прячась от света в тёплый, пропахший их с Максом близостью кокон. Тело ощущалось приятно расслабленным и утомлённым ночными ласками, губы стали совсем сухими и немного чесались. Рома смочил их языком и улыбнулся, вспомнив утренний поцелуй и тихое «Спи, спи, я скоро вернусь» от уезжающего по срочным делам Максима. Вытянув себя из постели только к обеду, Рома обошёл оставшиеся неизведанными со вчера комнаты, заварил себе чай с мятой, и собрался в универ. Вернувшись в спальню, он обнаружил на комоде записку. Круглые, идеально правильные буквы с небольшим наклоном вправо ничего общего не имели с дневниковым почерком, но этому Рома уже не придавал особого значения, гораздо больше его волновало содержание записки. «Захлопни дверь, если будешь уходить. — Просил Максим. — Я вернусь к шести. Постскриптум. Сорок восьмой маршрут до меня без пересадок.»