Меч Истины

*Эта часть написана в соавторстве с Ю.Шелковиной В серой дымке на берегу Оплывает свеча костра. Чью-то тайну здесь берегут Ветер-брат и Луна-сестра. Монотонный плеск чёрных волн Отпевает чью-то беду. Не встревожит берега чёлн. Паруса стороной пройдут. Там в распадке меж бурых скал Мёртвый витязь лежит в траве. Если кто-то его искал - Не нашёл в ночной синеве. И в порыве, оледенев, Пальцы сжали черен меча. Лишь луна глядит, онемев, Изливая наземь печаль. День назад в последнем строю Ты остался один за всех И подлец-командир твою Жизнь пожертвовал за успех. За богатства чужой страны, Где земля — молоко и мёд, Где невольниц руки нежны И послушен кроткий народ. Только не было страха в тех, Кто засадой встретил отряд. Полководец решил за всех И велел повернуть назад. Ну, а ты, вылезая из жил, Всё надеялся: помощь придёт... И в броске тебя уложил Меткий лучник, стреляя влёт. Бог устало махнёт рукой, Разбирая твои грехи. Мир не рухнул вместе с тобой И аминь! Но шаги легки Той, что стала уже одна, Но не знает ещё о том. И окутала тишина Сад, где вы бродили вдвоём. Может, будет ещё любить И родит не твоих детей. Минет срок — станет слёзы лить Над могилою — не твоей. И другой свой меч обнажит В жаркой битве, где смерть легка. Спину друга не заслонит, Щит вздымая, твоя рука. А предатель, топя в вине Совесть едкую, будет жить И мечтать о спокойном сне... Он легенду велит сложить, Мол, прославил себя герой, Повергая врагов во прах!.. И тоскливо: «Какой ценой?» - Бог вздохнёт в своих небесах. (стихи Ty_Rexа) Жданка Ведро било по колену. Я отдыхала каждые десять шагов. Останавливалась, тяжело дыша, как старуха, переводила дыхание. Хорошо, сейчас все другим заняты – не до меня. Ни бабы не задирают, ни девки не смеются – сидят по углам, как мыши, да с опаской на мужиков поглядывают. Одно дело, жить и слушать, как за брагой вояки планы набега обсуждают, и совсем другое – когда неразбериха да путаница сплошная вокруг, и кипят мужики, всерьёз собираясь соседей резать. Сплетничают и то с оглядкой – лишнего бы не сболтнуть, чтоб от мужа не влетело. Меня только всё это не касается. Мне страшнее уже не будет. Поставила у порога ведро, распрямилась, уперев обе руки в поясницу, огляделась. Детям всё нипочём! Сколь бы серьёзны ни были взрослые, что бы ни случилось, в ребятишках царила весна. Они, как воробьята стайками сновали меж домов, очень деловые и очень шумные. Дети пока не придают значения, кто вождь, кто простой селянин. Это всё только в игре. Даже моё золото с ними носится. Этой весной я махнула рукой на непоседу и пустила её к остальным. Взрослые бы долго сидели и разбирали, кто она – то ли раба, то ли нет. А детям всё едино! Я долго могла на них смотреть. Мне не дали. - Эй ты… - молодуха остановилась, не подходя ко мне близко. Я потупила взгляд. - У меня ребёнок плачет. - Покорми, - я устала и не хотела никуда идти. - Он грудь не берёт, криком кричит… красный уже весь. Он со вчера… Я резко вскинула голову и взглянула прямо на неё. Она замолкла на полуслове, отвела взгляд и тихонько завыла на одной ноте. Девка явно не выспалась и много плакала. Да и ребёнок, который кричит всю ночь и полдня – дело серьёзное. - Пошли, - я уставилась в землю перед собой, чтобы больше не пугать её взглядом. Глуздырь уже не кричал, а хрипло постанывал. Развернув его, я сразу всё поняла – животик вздулся, под ладошкой чувствовалось, как там бурлит всё. - Рассказывай, когда заболел. Молодуха всхлипнула, утирая лицо рукавом, покосилась на дверь – не зашёл бы кто. Девочка была помладше меня лет на пять. Испуганная очень, видать поперёк мужнина слова за мной побежала. - Вчера вечером, как спать легли, он хныкать начал. Я уж его и качала, и песни пела – в клети, чтоб мужа не будить. И титьку совала – чмокнет и ещё сильнее орёт. Только к утру угомонила. Как проснулся, поел – опять орать начал. Сил моих нет! Сделай что-нибудь! Я поводила ладонью по животу, прислушиваясь. Для хозяйки, наверное, всё выглядело страшновато: немощная ведьма склонилась над колыбелькой, водит по дитю когтистой лапкой и бормочет чего-то на непонятном, ведьмином языке. Но она держалась, не отбирала дитя, не отвлекала. Я заговорила маленькую хворь, а заодно велела малышу спать – очень уж много сил крик отбирает. Как малыш засопел, я выпрямилась и глянула ей прямо в глаза. - Пока сама кормишь – не пей простокваши, и не будет больше этой хвори. Если опять зайдётся, попои водичкой тёплой с уточки. У мамки бы спросила. - Нету… - в огромных глазах плещутся слёзы. Я вздыхаю. Вот оно, военное время – горы добычи, гордые мужчины. А девчонке не у кого совета спросить. - Если не поможет – меня зови. И на что они мне все сдались?! Ведь никто они мне. А не могу я мимо пройти… …И сказал Лучику грозный Прове-Перун: «Обретёшь ты суженную, да только прежде тридевять земель пройдёшь, тридесять жизней спасёшь, Правду верша, трижды три раза меч твой в сече затупится! Да Лихо-Кривду, что по земле гуляет, победишь! В помощники тебе дам пса – спутника верного. Но прежде сослужи мне, Лучик, службу. Нужен мне меч волшебный, который только Кий-кузнец выковать может. Приведёшь кузнеца, а я пока вызнаю, где твоя милая». Поклонился Лучик Прове-Перуну, собрал котомку в дорогу и пошёл искать Кия-кузнеца. Приходит в кузницу, а там огонь не горит, меха не вздымаются, а на крыльце жена кузнеца сидит и плачет. Поклонился ей Лучик: «Здравствуй, матушка. Почему ты плачешь?» Отвечает ему жена кузнеца: «Беда приключилась, добрый молодец! Злые Змиевы слуги мужа моего в полон увели. Налетела орда – видимо-невидимо! В одиночку-то его не одолеешь, а как навалились всей кучей, так и уволокли они Кия связанным…» И ещё пуще заплакала кузнецова жена. Успокоил её Лучик: «Не кручинься, матушка, вызволю я твоего мужа!» Спросил Лучик дорогу, да и пошел к вражьему становищу. Три дня и три ночи шёл добрый молодец, а как пришел,- глянул – обомлел. Стоит на холмах сила великая. Тьма шатров, да костров от восхода до заката раскинулась. Стоит посреди шатров идол Змиев, да неподалёку Кий-кузнец связанный. Загрустил Лучик, закручинился – не одолеть такую силу одному воину. Сел на пенёк, думу думает. Тут подходит к нему верный Перунов пёс, да и молвит человеческим голосом: «Не силой, а хитростью кузнеца выручать надо». Задумался Лучик над словами вещего пса. Три дня и три ночи думал, на четвёртый придумал. Пошёл на болото, собрал тины клок, волосы золотые тиной прикрыл, ивовой корой подвязал. Рубаху в болоте вымочил, чтоб ил да водоросли налипли, сброшенной змеиной кожей подпоясался. Страшный стал – не узнать! Сел верхом на вещего пса, во вражье становище поехал. Всполошились там, пускать его не хотят. Спрыгнул Лучик с пёсьей спины, завращал глазами, заскрежетал зубами, затопал ногами, да как закричит: - Я Змиев сын! Как вы, гады ползучие, меня не пущаете? Мечи на Змиеву кровь точите, луки тянете! Испугались тамошние, Змиева сына к жрецам свели. Сел Лучик на подушки под идолом и командует: - Мяса мне самого вкусного, браги самой крепкой, да девок самых красивых! Бегают вражичи, Змиева сына ублажают, а он всё сидит – позёвывает. - Что ж это, - говорит. – У вас только девки, да старухи. Неужто в племени воев нет, не с кем мне силой помериться? Выходят к нему воины – один другого могутнее. - Пущай, - говорит Лучик. – Сначала меж собой переведаются, а я погляжу. Устроили потешный бой. А Лучик всё головой качает: как так, мол, в войске моего отца да нету богатырей! Как же вы тогда воюете, Змиеву славу блюдёте? Обиделся вождь, велел Кия-кузнеца привести. - Вот, Змиев сын, смотри, кого мои воины в полон взяли! Посмотрел Лучик на Кия да как закричит: - Почему отцу моему не сказали? Сами, значит, кузнеца раздобыли – для себя. Ох, скажу отцу – не сдобровать вам! Змеи коней закусают, гады в жилища наползут – наплачетесь тогда! Испугались волхвы, стали вождя уговаривать Змею весточку подать. Тут Лучик и говорит: - Давайте я сам его к отцу сведу, расскажу, как вы кузнеца в плен для Змея взяли, да сразу мне отдали, чтобы он без промедления к нему попал. Обрадовались волхвы, закивали: умно Змиев сын говорит. Только как Кия вести, если его и вчетвером не удержишь? Опять Лучик схитрил, взялся кузнеца заморачивать: перед глазами змеиной кожей машет, под ноги плюёт, в уши дует. Раз дунет, а другой шепнёт кузнецу, что его Прове-Перун на выручку послал. Понял Кий-кузнец, прикинулся замороченным – стоит, не шелохнётся. Развязал его Лучик, верёвку на шею накинул, повёл перед волхвами. Так и увёл из вражьего стана. Отошли подальше. Лучик в чистой реченьке умылся, снял с себя тину, отстирал рубаху, рассказал Кию, что надобно грозному богу меч волшебный выковать. Покачал головой Кий-кузнец: - Рад бы помочь тебе, добрый молодец! Да только не из чего мне волшебный меч ковать. Горку, где жила рудная имеется, зло неведомое захватило. Силу набрало, никого к руде – крови земной – не допускает. А что за зло, про то я не ведаю. Спросил Лучик дорогу к заповедной горе, поклонился кузнецу, да и пошёл руду искать. Долго ли шёл, коротко ли – набрёл на пепелище. Была деревня – не стало. Только старики на пепелище сидят и плачут. Спрашивает их Лучик, что тут случилось, какая напасть? Отвечают Лучику старики: - Живёт у горы идолище поганое, молятся ему дикие люди, а оно их злу да кривде учит: как убивать, грабить, да в полон брать. Что с них взять – люди дикие, своему идолищу требы кладут. Спросил Лучик стариков, как до горы добраться, да и пошёл. Чем ближе к горе подходил, тем больше лесов горелых, зверей побитых, знаков страшных. Подошёл Лучик к горе. У горы люди дикие живут, в горе идолище сидит и страшным голосом кричит, какие требы ему надобны. Много силы у идолища поганого, ничего не слышат люди, кроме его голоса. Задумался Лучик, сел на пенёк. Тут Перунов пёс молвит человеческим голосом: - Лучик, эти люди дикие никого, кроме идолища поганого не слышали, ничего, кроме скверны, не делали. Победи ты идолище, покажи людям, как по правде жить! - Как же мне его победить? – спрашивает Лучик. - Расскажи им о добре, да так, чтобы они идолища больше не слышали. Подумал Лучик, достал из котомки гусельки и заиграл, к диким людям пошёл – петь им песни о правде и добре. Испугалось идолище поганое, закричало. Кричит идолище о поле ратном – поёт Лучик, как хлебное поле под солнцем волнами ходит. Кричит идолище о жатве кровавой – поёт Лучик, как золотой хлеб люди жнут. Кричит идолище о скарбе награбленном – поёт Лучик, как избу новую уряжают. Кричит идолище о пленницах новых – поёт Лучик, как невесты красивы. Кричит идолище о мечах острых – поёт Лучик, как дети к отцу бегут. Весь день и всю ночь пел Лучик, отдыха не знал. Отворачивались от страшной пещеры дикие люди, поворачивались к Лучику. К утру совсем затихло идолище. Подняли люди на Лучика глаза, умыли лица слезами, попросили прощения. Рассказал им Лучик правду о богах, о мире – стыдно стало людям. Вытащили они идолище из пещеры, подожгли огнём очищающим, да и спустили его с горы. Устроили пир, отпустили пленников. Рассказал Лучик людям, что нужна ему руда – кровь земная. Тут выходит из горы девица: платье зелёное так по траве и стелется, глаза, что камень – серые, взгляд твёрдый, а волосы рыжие-рыжие. Говорит девица Лучику: - Я Горяница, этой горы хозяйка. Спасибо тебе, добрый молодец! Вот тебе то, что просил, да передай Кию-кузнецу от железной горки привет! Поклонился Лучик Горянице, взял руду, да и пошёл обратно. Помог он Кию выковать волшебный меч: мехи качал, воду носил, молотом бил. Отдал ему Кий-кузнец добрый меч, велел кланяться Перуну. Посмотрел Лучик на меч. Жалко ему стало меч отдавать. Он за ним далёко ходил, грязью мазался, песни пел – идолище одолел, Змиеву орду перехитрил. Вздохнул Лучик, да и понёс меч хозяину. Грозному богу такое оружие нужнее! Обрадовался Перун, взял добрый меч – заструилась по мечу молния, окаймляя железо золотой полосой. Взмахнул мечом грозный бог – и протянул его Лучику: - Возьми. Ты за него кривду и зло попирал – тебе им и владеть. Поклонился Лучик Перуну, принял меч из божьих рук, да про милую свою спрашивает. Отвечает ему грозный бог: - Много где я был, много чего видал. Не видал только милой твоей. Иди к брату моему – Хорсу-солнышку. Он каждый день землю обходит, всё видит, всё знает. У него спроси про милую… Макошь ткёт полотно белой скатертью. Полотно стелется лунной дороженькой. Конь ступает по лунной дороженьке, несёт Лучика к милой-суженой. Слово Жданкино крепко будь: пряжу кручу, дорогу совью – как нитка к веретену, так и ты к дому моему!.. Визарий Лето, наконец, одолело робость, и травы наливались сладким соком, нежась в долгожданном тепле. Степь затопили маки, в их красном колыхании забывалась обыденность. Тянуло опрокинуться затылком в траву и погрузиться бесконечное небо, обнимавшее со всех сторон. Даже там, где по правую руку от нас лениво дышал Понт, казалось, продолжается небо. От красок можно было сойти с ума: лошади по колено тонули в зелёно-красном, а всадники в синем. Горизонт - только граница красного и голубого. Лошадь рысила ровно, тянуло уснуть, убаюкаться безмятежностью. Я всегда был горожанином до мозга костей. Даже годы скитаний не вытравили это во мне. Вечно погружённый в людские заботы, окружаемый делами рук людских, я знать не знал, что можно вот так захлебнуться простором. Лугий и Аяна другие, как все дети природы они расцветают по весне. Тем забавнее мой восторг на фоне мрачного настроения моих спутников. Причём, надо отдать им должное, правы, как раз они. Мне же казалось, что каждый шаг мохнатой сарматской лошадки ведёт меня прямиком в легенду. А всему виной рассказ того странного малого, которому Лугий не поверил. Всё началось в таверне, куда галл затащил меня пропустить по стаканчику. Хозяин завёз лучшего фалернского вина, чем не повод устроить попойку? Напиваться я не собирался – не настолько оправился после ранения, но возвращение к жизни стоило отпраздновать. Щедрость семейства Донатов давала такую возможность. Публий обеспечил моё семейство на год вперёд. Когда я попробовал возражать, бывший центурион ответил коротко: - Ты сохранил нам с Проксимо больше, чем жизнь! Пришлось согласиться, поскольку это была правда. И сам я приобрёл больше, чем кучу денег – два хороших друга стоят дороже. А на вилле Доната отныне у меня было именно столько. Да и на Мейрхиона я больше не сердился, надо бы к нему сходить. За эти месяцы у него должно было прибавиться книг. А может, и сам что-то новое написал? Словом, я пребывал в самом радужном расположении духа. А если прибавить, что мой Бог меня простил и принял, мне не доставало совсем немного, чтобы стать самым счастливым человеком на свете. - Жить хорошо, и жизнь хороша? – произнёс надо мной приятный низкий голос. Подвыпившему вообще двигаться лень, да и причины особой не вижу. К тому же, как было сказано, беды я не ждал, напротив, очень всех любил. Краем глаза уловил силуэт над собой и жестом пригласил разделить мою радость. Лугия сманила какая-то красотка, вино ещё оставалось. А человек хотел познакомиться. Почему бы и нет? Он сел напротив, и я широко раскрыл оба глаза. Он был выше меня! А я к этому не привык. К тому же образчик мужской красоты в понимании какого-нибудь Поликлета : могучие покатые плечи, бугрящиеся мускулами руки с почти изящными запястьями, узкие бёдра, длинные ноги. Все мышцы проступают рельефно, как у греческой статуи. Русоволосый, бородатый и одет варваром – в короткую меховую безрукавку и кожаные штаны, но говорит на койне . Я всегда рад попрактиковаться в греческом: - Поэтично. - Разве я похож на поэта? Это мой дружок любил говорить. Он всякие красивые выражения собирает со всего света. Нет, на поэта он не похож. Но у него удивительно располагающие глаза: серо-зелёные, симпатичного лукавого разреза. Физиономия могла бы казаться простоватой, но эти глаза выдают незаурядного человека. Полные губы складывались в забавную ухмылку, она мне тоже понравилась. Немного встречал людей, способных спокойно подшучивать над собой. А этот был именно из таких. - Мир нынче решил побыть в гармонии, чтобы Меч Истины мог пропустить стаканчик? Я только кивнул. Он кивнул мне в ответ. Мы соприкоснулись кубками и одновременно пригубили. Это получилось удивительно согласно, мой собеседник рассмеялся. - Пусть гармония в мире подержится ещё чуток! Радуйся, Визарий! Ведь тебя зовут Визарий? Я согласился с тем, что меня зовут Визарий, и с тем, что миру не мешает побыть в состоянии покоя, пока я отдыхаю. - Радуйся! Кстати, как тебя зовут? Он завёл свои насмешливые глаза к потолку, словно там искал ответ: - Ну-у, Эриком зови. Последние лет сорок все так именуют. Какой изящный эвфемизм! На вид ему не больше сорока, я выгляжу старше. Для германца он удивительно тонко говорит. - А чем ты занимаешься, Эрик? Последние сорок лет? - Тем же, чем и всегда – спасаю мир. А разве не похоже? Я рассмеялся и сказал, что ему видней. Мы снова чокнулись. Пить с ним было легко и приятно. Неудивительно, что Лугий взревновал. Мой друг где-то потерял свою девицу и решил вернуться ко мне. А подле меня обнаружился спаситель мира. А этого галл терпеть не может. - Так ты геро-ой? - Ага, - сказал Эрик и прикрыл рот рукой, пряча отрыжку. Он напоминал сытого медведя, наевшегося малины – такая же удовлетворённая хитроватая физиономия. А галл стал похож на бойцового петуха, встопорщившего перья, сейчас взлетит! - Ну и? Легко это – быть героем? Эрик согласился, что ничего сложного, муторно только иногда. - Не поделишься секретом? - Поделюсь, записывай. - Пусть Визарий пишет, я так запомню. - Не, - сказал странный варвар. – Визарию ни к чему, он знает. - А я, стало быть, нет? - Ты тоже знаешь. Если ты тот настырный галл, которого называют Лугием. - Я тот настырный галл. А секрет? - Выпей, галл! Секрет простой: жить по совести, умирать за справедливость. Радуйся, Лугий! Слова великана прозвучали слишком серьёзно. Он хмыкнул, поднимая кубок: - Не, вы извините, мужики, это я так! Сидят в таверне два стоящих парня – как не познакомиться? Неуклюже получилось, правда. Не сердитесь! Галл, за тебя! Лугий выпил, хотя в него, похоже, не лезло. Эрик шутил, словно стремился загладить возникшую неловкость: - Парни, вы смотрите! Вот пьёте тут сейчас, а лет через сто внучок нынешнего хозяина начнёт торговать этой щербатой плошкой, потому как из неё пил сам великий Лугий. Не веришь? Чтоб я сдох, так и будет! Великий Лугий неохотно отвечает: - Да почём тебе знать? - Э, брат, я такого уже навидался! Вот положим, в наших краях гулял тысячу лет назад один герой, Гераклом звали. Мужик знать не знал, какая заваруха из-за его прогулки нынче начинается на северном берегу Понта в устье Борисфена . - И какая начинается заваруха? – спрашивает Лугий. Мог бы не спрашивать – по лукавым глазам Эрика видно, что всё расскажет сам. - В тех краях кочевали вольные скифы. А Геракл как раз скотину гнал. И какая-то ушлая девица у него стадо увела. Геракл – он кто? Правильно, герой! А скифы все до единого - пастухи. И девки у них, как огонь. В общем, погнался Геракл за коровами, а догнал тёлку. То да сё, повалялись в траве, она ему, значит, и говорит: «А если я от тебя мальца рожу? Дай мне на память чего-нибудь, чтобы сыну показать – от папки, дескать!» А у Геракла в те поры пояс был – большая ценность. Кожаный, с чеканными накладками. Накладок тринадцать штук – по числу самых славных подвигов. Тут Эрик явно путал. - Подвигов двенадцать было. Псевдо-германец качает головой: - Тринадцать. По дороге в сад Гесперид он ещё одно деяние совершил. Я не успел спросить, Лугий перебил: - И что девушка? - А ничего. Хорошенькая была, говорю же. Уговаривать умела. Геракл и размяк, подарил, стало быть. А девица, как и уговорено, отдала подарок сыну. Я эту историю у Геродота читал, только по скифской легенде героя звали Таргитай, а младший сын его Колаксай унаследовал плуг, секиру и чашу из чистого золота. А вместе с ними и царство. Но Эрик – откуда он-то знает? Грамотный германец – большая редкость. - Три дара Колаксая? - Ну, дар был один. И сын один, вправду, Колаксаем звали. Но дело не в этом. Скифы передавали пояс царям из поколения в поколение, пока их не раздавили пришедшие с востока сарматы. Те унаследовали семьи побеждённых, а с ними сказание и пояс. Потом поясом заинтересовались готы, к которым Геракл тоже забредал и что-то на память оставил. Только готы звали его не Таргитаем, а Донаром. В общем, по прошествии лет пояс оброс диковатой легендой – вроде он делает непобедимым своего обладателя. Нужная вещь по нашим временам, а? - Так ведь пояс и сам легенда. - Нет, Визарий, это ты зря! Пояс был. Греческий кузнец делал по имени Деифоб. Того кузнеца Аполлон поцеловал, такие у него вещи чудные получались. А Гераклов пояс он вместе с другим мастером изготовил, великим умельцем по части металла. Накладки из особого сплава - лёгкие, прочные и стойкие, как золото. Совсем не тускнеют. Драгоценная, в общем, вещь – откуда ни посмотри. Лугий морщится скептически: - Откуда ты знаешь? Эрик отвечает серьёзно: - А видел я его – вот как тебя! У готского вождя, к которому в дружину вступил. Рейн – вождь лихой, - он щёлкнул языком и ухмыльнулся. – Одна незадача! Гераклов пояс, он не каждому впору. А умелец сделал его так, что лишнюю дырку не проколешь. Так его, не представляешь, все последние века вместо знамени носят – видал такое? Нацепят на палки и в бой, чтобы, значит, непобедимость даровал! Лугий хмыкнул: - И как, дарует? Эрик криво усмехнулся: - А кто бы его знал! Только у Рейна его спёрли пару недель назад. Предполагается, сарматы спёрли. Их гунны давят, жизни не дают. Наши тоже стеной стоят. Чёрненькие как между молотом и наковальней, неужто им пояс Таргитая не пригодится? Вот так наш вожак и рассуждает. Вернее, Рейн рассуждать особо не способен, потому как нечем ему. Думает за него жрец Тотила. Вот и надумал – войной на похитителей идти, чтобы своё исконное отнять. А ты говоришь, герои! Знал бы Геракл, он бы, поди, свои пожитки по свету не раскидывал. Честно скажу, я просто блаженствовал от его сочной речи. И Геркулес был любимым героем моего детства. А вот Лугий сразу ощутил подвох: - Хорошо, Эрик, а нам-то ты это зачем рассказал? Великан усмехнулся совсем трезво: - Умный ты парень, Лугий – это хорошо! Вы же Мечи Истины, так? С вами – воля Древнего. Вам и наши доверяют, и те, что по ту сторону. Нашли бы цацку, пока кровь не полилась, а? Я готов был согласиться тут же, но мой друг уже встал, качая головой: - Извини, приятель, но я на твою байку не клюну, и Длинного не пущу! - Что так? - А так. Ты, Эрик, не тот, за кого себя выдаёшь. Таким у меня доверия нет. И к твоей сказке доверия нет. А если дело пахнет кровью, то и Визарию там делать нечего. Ему совсем недавно чуть кишки на клинок не смотали. Бывай, как тебя там… Эрик! У меня есть странное свойство: я пленяюсь интересными людьми. А Эрик был, без сомнения, интересным. Я видел всё, о чём мой друг сказал, возможно, даже лучше него. По крайней мере, богатую греческую речь вкупе с подробностями, о которых не всякий историк знает, должен был заметить. Но странный варвар меня увлёк, я бы с ним пошёл. Галл разумом трезвее меня. Или выпил меньше в тот день. А всё же нам не удалось от этой истории увернуться. И вот мы едем цветущей степью прямиком в легенду о поясе Геракла. И Лугий страшно не доволен. Интересно, чем? Лугий Тошное это дело – возвращаться по кровавым следам. Длинный этого не понимал, ему сейчас от всего хорошо. Маков нанюхался, едет со счастливой рожей. И думает, что я сержусь на него, что он по зову сарматского вождя за дело взялся. Чувствует себя виноватым, а когда он виноват, то пытается искоса в лицо заглядывать. Забавно так, при его-то росте. Пару дней заглядывал, потом перестал, теперь наслаждается степью. А чего не наслаждаться: лето, сам живой, жена рядом. Мне бы такое счастье – я бы по свету не таскался. И уж всяко сюда бы в последнюю очередь заглянул. А ведь думал, удалось отвертеться от всей этой истории с дурацким поясом. Визарий навеселе был, спорить не стал, да и тот, который Эрик, не очень настаивал. Но пару дней спустя в нашем доме появился сарматский посыльный с всё той же байкой. Длинный без дела прискучал: по весне ему римский вояка живот вспорол, а всё неймётся. Сармата выслушал со всем вниманием, а потом спрашивает: - Так, одного не понял. У готов пропало, а какой сарматам интерес? Посыльный был царского рода, смотрел орлом. Думал вначале не отвечать, потом опамятовался. У Визария, когда он так спрашивает, глаза такие спокойные бывают: то ли улыбнётся сейчас, то ли зарежет - сам ещё не решил. Так уж, будь добр, любопытство его удовлетвори! Царевич сел за стол, прежде-то он всё стоя разговоры вёл, и брыкался, как норовистый конь. Поглядел в голубые глаза напротив, ещё поглядел, а потом начал рассказывать. И нарисовалась страшненькая такая фреска. Сармат, понятно, не всё знал, но я и сам повидал кой-чего, так что сложилось без труда. Не при нынешних насельниках степи, при их отцах, гуннская орда разрушила государство готов на реке Танаис . Местным от того одна радость – германцы здорово мешали торговле боспорских греков. Потому боспорцы вступили в союз с узкоглазыми и прогнали готов на запад, в границы Империи. Пока за Понтом копили силы для новой большой войны, изгнанники-готы попросили убежища у императора и обещались служить. Гонорий им поверил. И зря. Готский вождь Аларих обманул владыку и нынче хозяйничал в Риме. Но на Рим отсюда ушли не все. Остальные порскнули в разные стороны, как тараканы из-под сандалии. В том числе и в сарматские степи. Кто сумел, укрепились понадёжнее и замерли в ожидании гуннов, которые продолжали кочевать вдоль Понта. Иные хотели вступить с сарматами в союз, надеясь совместно отразить врага с востока. Те, правда, сами ещё не решили, с кем играть. Гуннам пастбища нужны, но с ними боспорцы в союзе, а с Боспором у сарматов вражды не было. Иные же надеялись вовсе на чудо. Никто не знает, откуда взялся воевода Рейн, он пришёл года четыре назад. Занял крепость, где прежде стояла удачливая сбродная дружина Эйнгарда. Эта дружина примучила окрестные земледельческие племена, с сарматами не ссорилась, крепость содержала в порядке. Жить бы да радоваться. Эйнгард был из римских дезертиров, в войске навёл дисциплину, учил строю. Коней у сарматов брал, и конников половина из них же. Пехотинцами германцы были и прочие по мелочи. Хороший вождь, в общем. Всё рухнуло в одночасье, когда какой-то дружинник из своих же прирезал Эйнгарда. Говорят, из-за девки. Вот тогда появился Рейн с готами. И с ними пояс Донара. Сарматы, зная чудесную силу реликвии, в бой вступать не стали, хотя пришельцы вели себя не слишком мирно. Дружину Эйнгарда частью перебили, кто сдался, к себе взяли. - Так, это понятно, - говорит Визарий. – Германцы явились, как хозяева, но потом передумали. Что их остановило? - Мой отец, - ответил парень. – У готов нет конного войска. Отец загнал их в ущелья и пригрозил, что перестреляет издали. Рыжебородые пошли на переговоры, и он их отпустил. - Почему? – не выдержал я. Сын вождя обернул ко мне неласковые чёрные глаза: - А ты бы стал атаковать дружину, которую хранит пояс Таргитая? Эта драгоценность по праву принадлежит нам, мы наследники Скифа. Сарматы родились оттого, что царские скифы породнились с амазонками. Это сообщение заинтересовало Аяну. Она не помнит, что с ней было до плена, но каждый раз, когда предоставляется возможность что-то узнать, девка – само внимание. Визарий тоже говорит, что не знает, каких она кровей. - Меч Истины, ты должен понимать: наши удальцы непременно вернули бы пояс в сарматские кочевья, представься такая возможность. Но это сделали не мы. А теперь нам угрожают войной. Визарий пожал плечами: - Так может и лучше, что пояс пребывает в безвестности? Готы думают, что он у вас – эта мысль удержит их от нападения. - Но он не у нас! А если он появится снова? Что убережёт сарматов тогда? Отец получил на охоте рану прошлой зимой, он не сможет командовать войсками. Длинный предложил гостю кубок вина: - Ты хочешь, чтобы мы нашли пояс для вас? Парень отклонил протянутую чашу, ответил, глядя ему прямо в глаза: - Таргитай – наш предок. Это принадлежит нам. К тому же, сюда идут новые отряды гуннов. Я хочу встречать их во всеоружии, когда придёт моё время. Длинный пожимает плечами, но я уже вижу – он согласен. - Не хочу туда ехать, - говорю я. – Пусть сами разбираются! Визарий снова жмёт плечами: - Хорошо, не езди. Его вообще возможно чем-то удивить? - Я поеду, - это Аяна встряла. Конечно, отпустит она свою орясину ненаглядную в одиночку, да после тяжёлого ранения! - А не надо бы, - Визарий заспорил, но без решимости. – Тебе недомогалось. Аяна и вправду кисла все последние дни. Но не настолько, чтобы мужа начать слушаться. Полоснула взглядом огромных глаз, качнула тугим бедром, разворачиваясь, и ушла собираться. Всё, решили, значит! Я допил вино и ахнул кубок о стену. - Так. Это что? – говорит Визарий. Я его удивил. …Тетрик орал громко. Мне тогда нравилось, что орут громко. И слова громкие говорят. - …Галлы! Союзники! Империя надеется на вас!.. - Хорошо орёт, - шепчет мне в затылок Сиагрий. – Герой! От Сиагрия разит чесноком, я всё время отворачиваюсь, но от других тоже разит. И вином разит, и потом. Я не так представлял войну. - Галлы! Храбрецы! Вы сумеете вырвать победу у чумазых готов. Аларих не получит Галлию, которую ему обещал изменник Стилихон. Галлы, на концах ваших копий пирует смерть! Сам Марс восхищается вами! Тетрик гарцует перед строем на мышастом коне. Волчий плащ колышется по ветру. - Красиво, - шепчет неугомонный Сиагрий. – Повезло, что сухо. Под дождём он смотрелся бы мокрой собакой. Говорят, у Тетрика изрядная плешь. Но отсюда, снизу, её не видно. Он выглядит истым имперцем. Говорят также, что он потомок того самого Пия Эсувия Тетрика, который сдал Галлию на милость римлян. За это император сделал его наместником. С тех пор род Тетрика ещё больше дружит с Римом. - Вы будете сражаться не только за Рим! За вашими спинами остались алтари и очаги. А впереди – победа и всё золото, которое Аларих добыл своим предательством! Строй наёмников отвечает зычным рёвом. Меня мало волнует золото, но Тетрик обещает славу. Он называет нас героями, и я уже хочу быть героем. Меня раздражает воняющий чесноком щербатый Сиагрий, который посмеивается над легатом. - Галлы! Сукины дети! Ваши здоровяки давно скучают без дела. У Алариха большой обоз и куча грудастых девок. Пойдите и возьмите своё! Сиагрий одобрительно крякает. Я не выдерживаю и оборачиваюсь. У него не хватает двух передних зубов, от этого он выглядит старше. Ещё у Сиагрия туповатый вид. Мне хочется его подразнить: - И тебе надо германскую девку? Ты же уродлив, как кабан! Он добродушно смеётся и скребёт щетину на подбородке: - Запомни, красавчик, девки редко смотрят в лицо. Их интересует то, что ниже. Легат прав – мой здоровяк давно сохнет без дела! А твой доволен воздержанием? Мой здоровяк не сохнет без дела. В лагере нет девок, но в соседнем селении есть. Я бегаю к ним не каждую ночь, мне после этого спится до обеда. А сейчас назревает хорошая драка. И такая слава, что на пирах, разделив кабана и наполнив кружки пахучим элем, ещё сотню лет будут петь о легендарных героях… …А потом мы занимали ущелье. Конница прорвала оборону изменников слишком легко. Но тогда об этом не думали. Пешая когорта втянулась в проход и стала ждать подкрепления. Готы отступили, их и было-то несколько десятков. Они истошно орали, потрясая топориками, с вершины холма у самой опушки леса. Мы не торопились выйти из прохода. Их вопли казались нам смешными. Наконец командир конной турмы отдал приказ разогнать их. Мы перестраивались, готовясь занять холм, когда всадники скинут с него варваров. Сиагрий шутил, что легат опоздает к раздаче девок. А потом с опушки посыпались стрелы. Всадники не успели даже развернуть коней. Прежде, чем мы укрылись за щитами, большая часть турмы уже лежала на земле. И варвары хлынули на нас. Они были повсюду. Я растянул правую руку, отбиваясь от них. Первый натиск мы сдержали. Они накатывались волнами. Когда волна спадала, оставаясь лежать у наших ног, мы делали ещё несколько шагов в направлении ущелья. Они не решатся преследовать нас там. Сиагрий пыхтел рядом со мной: - Если укроемся в скалах, отобьёмся. Легат подойдёт с основными силами, и мы их сомнём. Шевелись, красавчик! Я шевелился. Когда проход был уже близко, мы перешли на бег, закинув щиты на спину. Никто не ждал удара из скал, откуда мы пришли. Но там нас встретил наш же вандальский арьергард. Стрелы били в незащищённую грудь. Потом по стенам ущелья сверху устремились германцы. Дальше я помню только кровь. Кровь была на моих руках, черен меча скользил в ладони. Кровь струилась по ногам, когда мы стояли по колено в мертвецах, и пытались прикрыться щитами. Нас оставалось меньше десятка. А потом кровь залила глаза, и я перестал видеть… Я лежал за камнем и слышал рядом тяжёлое дыхание Сиагрия. Звуки боя стихли. Мне было больно. - Щербатый, мы устояли? Легат пришёл? Он опрокинулся на спину, пытаясь затянуть зубами ремень выше локтя. Дублёная кожа не поддавалась. Ниже локтя руки не было, кровь уходила толчками. Я хотел ему помочь, но мои ноги придавил покойник – подняться не удавалось. Лицо Сиагрия было уже белым, беззубый рот кроваво щерился: - Легат не придёт. Засунь свою арфу в жопу, Лугий! О нас не сложат песни… Он умирал рядом со мной, и я тоже умирал, не ведая, что ещё девять лет буду вспоминать этот день, и его последний хрип: - Красавчик, никогда не верь героям… * * * …Девчонка слушала, раскрыв рот и глаза. Я был у неё первый, не хотелось напугать, поэтому я нёс всякую чушь. Я был пьян и, кажется, даже заплакал. Она ни о чём не спрашивала, просто смотрела. Совсем не помню лицо. Только глаза. Я ещё не видел таких лучистых глаз. Аяна Никогда я не болела. Разве что давно, когда Ноний мало до смерти не запорол, но то дело прошлое, я и не помню, как следует. И нынче не собиралась, только скрутила неожиданная брюшная хворь. Поела не того, должно быть. Томба зайцев готовил – от кореньев не продохнуть. Так меня до сих пор с тех кореньев мутит. Ругаться с ним без толку – скалится, белые зубы сверкают на чёрном лице: «Сфагнова стряпуха Ксантиппа ещё никого не отравила, её хозяин от другого помер!» Она-то, может, и не отравила, а зайца по её рецепту готовил ты. У Лугия с Визарием желудки железные, им хоть бы что. А меня одолело не ко времени. Визарий порывался дома оставить, насилу уговорила, сказала, что в степи вольным ветром подышу – скорее отойду. Он спорить не стал. Визарий вообще редко спорит: соглашается или молча делает по-своему. Если б он задумал меня не брать, хоть что я делай – не помогло бы. Однако пожалел, спасибо ему. В дороге мне и впрямь легче стало. Хоть и не степных я кровей, но полжизни простором дышала. Визарий ехал рядом, улыбался своему. Один галл хмурился, с чего – не говорил. А его и не спрашивал никто. В степи мне полегчало, зато как на место приехали, вновь моя хворь разыгралась, когда я увидела готского вождя Рейна. Посёлок большой был. Визарий говорил, даже не римский, задолго до них вырос. Боспорские купцы со степняками торговали, погост обустроили по своему вкусу: с харчевней, с каменными домами. После уже пришлые насельники добавляли всякий своё: кто рублёные дома, кто длинные германские жилища, по крышу вросшие в землю. Вместе получалось диковинно, я прежде не видала такого. И народ всякий был, но готов всё же большинство. Они беловолосые, крупнотелые, с крутыми подбородками и тяжёлыми надбровьями. А Рейн был всем готам гот: высокий, широченный в поясе и в плечах – двух Визариев выкроить можно, да ещё на Лугия останется. Рядом с ним ютился тощий плюгавый слепец непонятного возраста. Я подумала: добрый вождь готам достался, немощного калеку привечает. А потом глянула на Рейна ещё раз и одумалась. Нехороший у него взгляд. Как у борова. Кабан, он ведь только с виду прост, а на деле зверь хитрый и безжалостный. Готский вождь таким же был. Лицо грубой лепки могло казаться красивым, только меня от него замутило. Такому что старика убить, что девку раком загнуть, всё едино. Ни жалость ни трепыхнётся, ни совесть не уколет. Прав был сарматский посыльный, что Мечей Истины на помощь звал. Обрушится такая сила на степное племя – никого не пощадит, плачь там, не плачь. А ещё мне вдруг представилось, будто вся эта туша на меня навалилась и к земле давит. Прошлое своё, до того, как стала Девой Луны, я не помню почти. Только тело запомнило страх. Прежде тот страх перешибало Богининым безумием, ну да с тех пор, как я с Визарием повелась, оставило меня безумие – как отшептали. И страх ко мне вернулся сполна, когда я смотрела на Рейна и его людей. Хорошо, что на меня никто внимания не обращал. Выскользнула наружу, пока Визарий с вождём говорил. А разговор у них трудный был. Не хотел Рейн нашей помощи, сарматам грозил набегом. Думал Визария переупрямить или на испуг взять - не знал, с кем имеет дело. Испуг – смешно даже! Тем ли бояться, кто подле смерти ходит много лет, кто её десятки раз пережил? Я за своих мужчин не опасалась: Визарий всегда выход найдёт, а Лугия перехитрить – тут не драчливый гот нужен, а толпа болтливых греков человек в двадцать. И то не сказано, что справятся. Мне за себя страшно было. До того страшно, что согнуло в три погибели у бревенчатой стены дружинного дома. Когда мой дом чужаки сожгли, а мне юбки задрали, кажется, меня тоже так рвало. А они били и, знай, продолжали своё. Тошная муть отпустила внезапно. Кто-то положил мне холодную ладошку на лоб. Я дёрнулась. Нехорошо, чтобы стыдную хворь кто-то видел. Надо мной склонилась странная девка: тощая, как смерть, белые волосы закрывали лицо. А когда их откинула и подняла глаза, меня будто пронизало. В лице ничего такого особенного: тонковатые губы, нос уточкой. А глаза будто бы с другого лица, не могло быть у этого заморыша таких огненных глаз. По-другому не скажу – будто синее пламя! Девка заговорила со мной, и голос был с лёгкой трещинкой: - Снасильничал кто? Ты мне скажи, я травы знаю – вытравишь, как и не было. Я не сразу поняла. Её готская молвь была странной, по-германски звучало вчуже, но мне был знаком строй речей. Не знаю, откуда. Наверное, я долго молчала, удивляясь. Она нетерпеливо кивнула в сторону дружинного дома: - Видала, как ты на Рейна смотришь. Так глядят, кого не по своей воле на сено затащили. А он со многими так-то. Силой брали, говорю, или по любви? Тут до меня дошёл смысл её слов. И я вовсе онемела. Меня это мучило давно. Иногда я даже думала: а не повредили мне те, первые, что-то нужное? Визарий хотел сына, с тех пор, как я сама сказала о нём - всё ждал. Я тоже ждала, но Богиня Луны, должно быть, осерчала на амазонку, осмелившуюся бежать от судьбы. А мы вместе уже полгода. Я никогда не говорила Визарию слова любви. И он не говорил их мне. Просто он умел так смотреть – будто вечернее солнышко светит. Смотрел в глаза и брал в ладони моё лицо. И обнимал, а мне становилось надежно и спокойно, не высказать. Мы не нуждались в словах, или стеснялись их. Вот сколько всего всколыхнула в один миг странная девка своим вопросом. Не в силах вымолвить, я просто помотала головой. - Мужняя ты? – снова деловито спросила она. Я кивнула. - Что же ты, мужняя да непраздная, дома не сидишь? Дитю скоро два месяца будет. - Мужа недавно едва не убили. Не оставлю его! Это я тоже не скоро забуду. Никогда Визарий не был слабым, никогда не просил о помощи. И как меня римлянин к его постели привел, показалось, что не он там лежит. Белый, как полотно, худой. Я прежде и не видела, что он худой. Длинный, жилистый – это да. Лёгкий, как барс, несмотря на огромный рост. Он и в любви не тяжёл, щадит меня, понимает, чего боюсь. А пока вот так лежал, бессильно вытянувшись, я от страха изнемогла. Мне впервые представилось, что я могу его потерять. И что со мной будет тогда? Никогда об этом не думала. А как он в себя пришёл, мне впервые захотелось звать его по имени. У него красивое имя – Марк. Он ещё спросил, почему вдруг. А я сказала: «Визарий – это твоя знатная римская фамилия. Это куча народу, кроме тебя. Это Меч Истины, которого может позвать каждый. Визарий принадлежит слишком многим, Марк – только мне!» Он улыбнулся солнечно, обнял, и всё стало, как есть. Должно быть, тогда-то и зародилась во мне новая жизнь. Я долго молчала. Напугала её, что ли? Она отвела глаза, снова становясь измождённым и жалким созданием. Я же дивилась её власти надо мной: девка была моложе лет на десять, а я и старших редко терпела. Не поднимая глаз, она тихо произнесла: - Из этих, что ли? Которые Мечи? - Из них. - По любви, значит. Скажи, который? Я открыла рот, но она вдруг перебила: - Постой, не говори! Сама знаю. Тот, высокий, с добрыми глазами. Как она успела глаза Визария разглядеть? И глядел он вовсе не добро, а как глядел всегда, когда мысли заказчиков были нечестны, или они пытались что-то скрывать. Однако странная девка права – у Визария вправду добрые глаза. Добрые и грустные. Только не для чего об этом посторонним бабам рассуждать! - Он двигается бережно, словно после тяжёлой раны. Этот твой? Я кивнула: - Этот. Она вновь ожгла меня жарким взглядом: - Он стоит того, чтобы дитём ради него рисковать? У меня вырвалось почти помимо воли: - Ох, как стоит! Худые пальцы охватили моё запястье с неожиданной силой, отыскали живчик: - Ты погоди, сестра, я сейчас всё сделаю. Тошнить больше не будет. О ком молишь богов? Сына хочешь или дочку? - Сына. Визарий уже имя подобрал. - Хорошо. Не бойся, от этой ворожбы вреда не будет. И она быстро забормотала на другом, не германском языке, почти запела, и надтреснутый голос зазвучал глубоко и властно. Странно, я понимала её слова: - Мышь в степи, карась в воде, не велю быть беде. Как мышь в нору, как карась в омуток, так боль, и хворь выходи за порог. Боль в кудель оберну, пряжей совью, смотаю в клубок, запру на замок. Род и Роданицы, пошлите счастливого бремени. Слово моё крепко будь: родись богатырь в отца, порадуй матушку! Лугий Городок почти не изменился. Даже странно было, словно сейчас войду в дружинный дом и встречу там всё тех же: испанца Мунда, юного Альви и самого Эйнгарда – такого, каким я запомнил его – странно красивого, в белой свадебной тунике, с витой гривной на шее. Мне казалось, что с тех пор прошла вечность. Для меня самого пробежала и окончилась третья жизнь, нынешняя – четвёртая – так разительно отличалась от тех, прежних, что я не узнавал себя в воспоминаниях. Не хотелось мне сюда возвращаться. Здесь я не был счастлив и сделал несчастными многих людей. Тех, кто оказался под рукой Рейна. Эйнгард был большой сволочью, но он был сволочью цивилизованной. Нынешние были варварами до самых печёнок. Не знаю, кого ненавижу больше. На роже самого Рейна это было намалёвано яркими красками. Мне он не понравился прочно и сразу: маленькие глазки, засевшие в тени громадных надбровий, как крысы под корягой, челюсти, как жернова, нос, валуном выступающий посреди лица. Грузное тело, бычий загривок. Как есть, герой – наследник Донара-Таргитая-Геракла! И мысль в громадной голове помещалась только одна: - Почему я должен верить вам, наёмники врагов? Визарий потом признался мне, что труднее разговаривал только с амазонской царицей Мириной. Если учесть, что Мирина сама была убийцей, это наводит на выводы. Не знаю, сделал ли их Длинный. - Потому что мы можем найти твою пропажу. - Для кого ты хочешь её найти? Для орды чумазых степняков? – в разговор вмешался какой-то слепой маломерок, по уши закутанный в волчьи шкуры. Этот сидел рядом с вождём и, видимо, имел на это право. Визарий ответил уклончиво. Надо будет его спросить, как он намеревается поступить с этим дивом, в самом деле? - Меня не интересует, кому принадлежит пояс Геракла сегодня. У него был один хозяин, и это было давно. Меня интересует только загадка. Я её разгадаю, а с поясом хозяева поступят, как им вздумается. Загадка его интересует, как же! Длинный, конечно, умнее всех. Но в подобные дела ввязывается не от большого ума, а потому что ему всех жалко. Но Рейну и его плюгавому советчику об этом знать неоткуда. Да и незачем. Визарий – само смирение и доброжелательность. Он всегда такой, когда нужно расспросить трудных свидетелей. И глаза добрые-добрые! Только что по головке не гладит. Ага, скорее возьмёт за шиворот и тряхнёт так, что зубы посыплются. Но до этого пока не дошло, хотя я вижу, что ему уже хочется. - Скажи мне, жрец, какую силу даёт обладателю пояс Донара? Я слышал ваши сказания о Поясе Силы. Что в них правда? Длинный, однако, разгадал положение слепого коротышки. Интересно, каким образом? Оберегов и жезлов у него не больше, чем у Рейна. Услыхав вопрос Визария, только что зубами не заскрипел: - Ты не смеешь произносить имя Донара-Громоносца, чужак! Наш бог, подарив нам силу, не велел болтать о ней. Ступайте отсюда прочь, наёмники сарматов! Вождь удивлённо повёл в его сторону тяжёлой башкой, но ничего не сказал. Ай да слепец! В чём же его власть, если этот боров у него под сапогом? У меня хороший слух, улавливаю их шёпот: - Тотила, с ними воля Тиу. А если они найдут? - Есть способ отыскать его самим… Мы выходим наружу, воины Рейна расступаются, давая нам дорогу. Они тоже удивлены, но своего колдуна побаиваются больше, чем нас. Я поймал только один враждебный взгляд из задних рядов – не успел увидеть, кто. Чей-то взгляд – совершенно иной – ласково погладил затылок. Я тискал черен меча, любой ловушки ждал. Что это они все смотрят на меня? Аяна благоразумно смоталась из дружинной хоромины ещё прежде, чем нас выгнали. Ждала нас снаружи, и вид был потрясённый. Ещё бы, её облома ненаглядного обидели – не послушали! Сейчас в зал кинется – хозяевам морды бить. Не кинулась. Вместо этого при всех взяла Визария за руку, заглянула в лицо. Длинный усмехался загадочно. Ему полегчало, не надо больше политикой заниматься. - Интересная парочка вождей: йотун и цверг . Кто-то рядом внятно хмыкнул. Я обернулся. Под навесом стоял белобрысый парень, по германским меркам красивый, но с редкостно мерзкой улыбкой – губки углом. Слова Визария ему понравились, вон как расцвёл. Поймав мой взгляд, он развернулся и ушёл, поигрывая широкими плечами. Привык девкам нравиться, вот что! Однако дружина не слишком любит своих вождей. Скоро тут станет весело. - Что мы будем делать? – спрашивает Аяна. Меч Истины продолжает ухмыляться: - Это погост, значит, есть и харчевня. Оттуда нас никто не выгонит, если деньги заплатим. А деньги у нас есть. Я хочу здесь задержаться – удивительно приветливое место! Вот таким он был, когда я узнал его. Чужая ненависть делает Визария жёстким и упругим, как дублёная кожа. У него загадочный взгляд, его мысли неуловимы. Неудивительно, что такого его боятся. Я тоже боялся. - Скажи лучше - ищешь собутыльника! Того громадного Эрика, что заманил нас сюда. - А что, не помешало бы. Мне нужно кое о чём его порасспросить. - А именно? Он кидает мне лукавый взгляд: - Хочется знать, как это воинство интерпретирует подвиги Геракла. А ты противник выпивки с героями? Хорошо, я всё вылакаю сам. Да пошёл ты со своими шутками! …Тогда мне ещё казалось, что можно прожить, испачкавшись в крови, но не коснувшись грязи. - Не обижать антов, - приказал вождь. – Незачем прибегать к насилию без нужды. Этим он меня купил. Эйнгард всегда поступал разумно. И очень любил свои решения подробно объяснять. Таким он мне и запомнился: жестоким и величавым, вдохновенно воспевающим силу. Любая иная дружина уже ловила бы девчонок за косы и вздымала кур на пики. Эйнгарду это было не нужно, поэтому мы вели себя гостями. Поход за данью под его началом не превращался в разбой, его руку принимали если не с радостью, то и без отчаянья. Жаль, в тот раз вышло не так. И Боги не пронесли меня мимо этой деревни. В Эйнгарде не было ничего германского, кроме имени. Кажется, он был римский бастард. Сейчас, когда я пытаюсь вспоминать, он совсем не кажется мне красивым: чёрный, с огромным носом, больше всего походивший на ворона. Особенно когда поглядывал искоса, поводя этим клювом. А когда говорил, рот искажала гримаса – память о давнем ранении. Он пережил много битв. - Запомни, солдат, никто не должен думать за тебя! Как тебе остаться в живых? Разве это дело полководца? Полководец решает великие задачи, он выигрывает сражения. Я ничего не спрашивал, он мог говорить за двоих. - Хочешь сказать: как выигрывать сражения, когда проиграна война? Рим падёт завтра, если он ещё не пал сегодня. Есть ответ, только он не для простых солдат. Ты готов к нему? Вино не кончалось, красноречие Эйнгарда тоже. - Сильный сам устанавливает законы. Это особенно важно сейчас, когда иных законов нет. Ты – сам себе герой, полководец и бог. Веди битву так, чтобы не проиграть свою войну. Угрюмый испанец цедит сквозь зубы: - В одиночку не выигрывают войны. Эйнгард пускает взгляд, как стрелу: - Ты не готов сам быть себе полководцем, Мунд? Тогда доверься мне! Альви всегда был жизнерадостным: - Мы доверимся тебе, а ты продашь наши задницы при первой возможности! – и весело скалится. Он молод, но у него гнилые зубы. Ворон щерится в привычной гримасе, иногда она заменяет ему улыбку: - Непременно! Почему ты сомневаешься? Нет, нас он долго не продавал, мы были его любимцами: я, Альви и Мунд. Он пестовал нас, учил, наставлял. Я много раз видел, как Эйнгард приносил друзей в жертву обстоятельствам, но думал, это не коснётся меня. Вернее сказать, у Ворона не было друзей. Он не позволял себе привязываться к кому бы то ни было. - Привязанность ослабляет, Лугий, запомни это! Зачем тебе друг? Чтобы опереться на него? Ты что – хромой? А если нет, нужны ли тебе костыли? Мундом он пожертвовал, когда лесное племя потребовало Божьего Суда. Испанец был силён на мечах, но их кузнец на всё решился, бросая вызов. Силища в его теле была немереная. Они с Мундом просто искромсали друг друга. Не помню, как вождь объяснял тамошним ничейный результат поединка. Нам всё равно пришлось уйти. Я впервые жалел. А, может, и к лучшему – не успел к ней привязаться. Мунда мы поминали без особого сожаления. - Испанцу было всё равно: жить или умереть, - сказал Эйнгард. – Такие, как он, обуза в настоящем бою. Надёжен только тот, кто до последнего будет сохранять свою шкуру. А значит, с той стороны до тебя не дотянется враг. Помянем Мунда! Туда ему и дорога! Прежде я внимал ему если и не с восторгом, то с пониманием. Но испанец умер, как настоящий мужик. Умер за чужое преступление. Я даже не знаю, кто его украл, тот меч. Позже, увидев его у вождя, спросил об этом. Эйнгард просто пожал плечами: - Тот, кто сделал это, был гнидой, и не стоит о нём вспоминать. Меч обнаружили воины через день после того, как мы ушли из деревни. Вора сунули в мешок и утопили в болоте. Дело решено. - Почему же ты не вернул меч антам? Кажется, у того кузнеца есть сын. Ворон криво усмехнулся и стиснул моё плечо: - Никогда не совершай такой ошибки, когда сам станешь вождём. Решение вождя всегда верно. Даже если он ошибается. И что нам за дело до лесного увальня, возомнившего, будто может спросить ответа у воинов? Мунд настрогал его ломтями, и правильно сделал. У Эйнгарда всегда был готов ответ. Он разменивал людей как фигурки в странной восточной игре, которую очень любил. Ему так и не удалось обучить меня этой премудрости. Я сражался за каждую пешку, и потому проигрывал битвы. Альви… Альви был последней пешкой. Он не усомнился, когда Ворон с усмешкой приказал ему: «Убей!» Юнца я ещё жалел, поэтому они успели ранить меня три раза. Он сам нанёс мне одну из ран. После, вспоров брюхо Альви, я не жалел уже никого. - Почему ты отдал их? Ты же знал, что эта деревня значила для меня! Мы обещали им защиту! Они платили нам за это. Всё было не так, как в песне. И я оказался подлецом, вместе с ними. Потому что вместе с ними я пил антский мёд и ласкал девушку, обещая, что ей не будет больно. А наш вождь уже продал их всех. Они окружили меня, как волки. Я истекал кровью, а Эйнгард спокойно объяснял, ожидая, пока я свалюсь: - Мне не нужна твоя суложь, галл. Мне не нужен ты. Сейчас мне нужнее союз с этой готской дружиной. У них есть сила, они и без того могут взять то, что захотят. Пусть лучше они возьмут это для меня. А если для этого надо, чтобы они отодрали всех антских девок – пусть их. Какое мне дело, если среди них окажется твоя? Я усмехнулся, отплёвывая кровь ему в лицо: - Хорошо. Взамен я отодрал твою жену. Он оскалился в ответ: - Это тоже ничего не значит. К тому времени, как она родит, все забудут, что в дружине был желтоволосый галл. И тогда я убил его. Не помню, как. Не помню, как совладал с ними со всеми. Сочинять было легче, чем помнить… Визарий Я и в мыслях не имел, что мы вторгаемся во что-то потустороннее. Но слово «призрак» прозвучало вполне отчётливо. Перебрал всё, что помню из германских языков: кажется, «гейст» не имеет другого значения. А ещё я услышал имя увечного жреца Тотилы. Всё это произносил низкий молодой голос, долетевший из-за угла хозяйственной постройки. Этот край посёлка был застроен вовсе беспорядочно, преобладали купеческие склады, местами превращённые в жилища. Ни великой красоты не наблюдалось, ни особого удобства. Зато углов хоть отбавляй. Доносилось не очень внятно, чтобы услышать больше, я должен был обогнуть клеть и предстать перед спорящими. Точнее перед угрожавшим мужчиной и его неизвестным собеседником, который ничего не отвечал. В какой-то момент мне показалось, что воин произносит свой монолог в одиночестве. Но тут другой невнятно засопел и заскрёб пальцами по брёвнам – должно быть, пытался высвободиться. Я не спешил на помощь обиженному. За два пустых дня в этом селении не удалось узнать ничего дельного. Воля правителя заткнула все говорливые рты. Понять бы ещё, от кого исходил приказ: от грозного вождя или от странного жреца? Тотила меня интересовал. Начать с того, что я не смог определить его возраст. Не больше сорока, но узкое лицо покрыто морщинами, впрочем, возникшими не от прожитых лет. Он мог бы казаться красивым, если бы не выражение постоянной обиды, кривившее губы. Подбородок, поросший вместо солидной бороды редкой светлой щетиной, из-за этого выглядел детским. Слепцы от рождения привыкают определённым образом держать голову, прислушиваясь к окружающему. У готского жреца не было этой манеры, значит, он начинал познавать мир, опираясь не только на слух. И всё же ослеп достаточно давно. Он отвык следить за мимикой своего лица, как это делает человек, потерявший зрение уже взрослым. С одной стороны, калека едва ли мог похитить священную реликвию – нет у него такой физической возможности. Но с другой – очень уж не походил Тотила на жреца. Я украдкой наблюдал за ним вчера целый день. И мне был неясен мистический страх его соплеменников. Слепец не производил впечатления человека, говорящего с богами. А вот дешёвого шарлатана он вполне напоминал. Должно быть, виновато моё воспитание: в Риме уже давно смеются над авгурами, прорицающими по полёту птиц. Сколько я повидал божественных чудес – и всё на окраинах: животворящее лунное таинство Артемиды, способность германцев к обороту, мой загадочный бог, о котором все говорят по-разному, и распятый воскресший Христос. Впрочем, адепты последнего только рассказывают о чудесах, лицезреть самому волшебную силу человека, ставшего богом, мне пока не приходилось. Хотя да, христиане, как и римляне, отрицают магию. Вот Риму из всех чудес и достался только раскалённый камень, брошенный Аполлоном с небес. Или впрямь, наши боги оставили нас? Так вот, Тотила вёл себя, словно авгур. На моих глазах два воина попросили отыскать «вещим оком» пропавший нож. Не знаю, как там с «вещим оком», я всегда искал, руководствуясь другими органами чувств, но Тотила отправил дурней за каким-то нелепым искуплением: заставил их копать колодец – дескать, гневающийся бог поможет вернуть пропажу. Вывод был неутешительный: Тотила такой же колдун, как я Император. Видал я настоящих колдунов, один Вулф Рагнарс чего стоил! Этот – явная фальшивка, почему же ему верят? Фальшивка ли пояс Геракла? В этом я был убеждён, пока не расслышал вопрос агрессивного мужчины за стеной: - Гейст, я спросил в последний раз! Какую силу даёт Тотиле Пояс Донара? Тот, кого назвали призраком, снова не отозвался. Говоривший продолжил зло и вполне отчётливо: - Сука, ты думаешь, Рейн станет тебя слушать, и я стану тебя терпеть, если Гуннхильд подарит вождю сына? Ого, это он допрашивает женщину? И говорит о ней в таких выражениях! Благородный римлянин должен бы вмешаться. Меч Истины обязан остаться на месте и выяснить скрытое. Кто я сейчас? Вмешался благородный галл. Прежде, чем я решил для себя этот вопрос, произошла масса разнообразных событий. Вначале протопали маленькие ножки, и детский голос воскликнул что-то на языке, которого я не знаю. Хотя мужчина сменил тон, его ласковый голос тоже звучал угрожающе: - Гельд, детка, маме и дяде Хагену нужно поговорить! Не мешай нам, иначе дядя Хаген рассердится. Тут женщина впервые подала голос, он был высокий, с лёгкой хрипотцой. Слова, что она произнесла на том же незнакомом языке, прозвучали властно. А потом я услышал очень знакомое: - Выну руку из носу, дёрну бабу за косу! Эй, герой, не распускай грабли, оставь её в покое! Не видишь, девушка не в настроении. И ребёнка не пугай. Только один человек из всех, кого я знаю, произносит «герой», как ругательство. От моих спутников нынче на редкость мало толку. Аяна молчит и смотрит восторженными глазами. С ней никогда такого не бывало, я попробовал спросить, когда мы устроились на ночлег в здешней таверне. Она поцеловала меня и сказала, что это сейчас не важно, скажет потом. Ну, потом так потом. Больше меня тревожил Лугий. Никогда прежде не видал его в подавленном настроении, думал, это пройдёт, когда мы займёмся делом. Но лысый корчмарь-грек обратился к нему с нелестными словами, из которых я узнал, что Лугия в селении помнят, и помнят не по-хорошему. Он в двух словах поведал мне, что четыре года назад «зарезал тут одну героическую сволочь». Однако мнение корчмаря несколько отличалось от версии моего друга. Лугию я привык верить. Что же он здесь натворил? Не знаю, как там с прошлыми делами, но сейчас он испортил мне прекрасную возможность. Ничего другого не оставалось, я вышел из-за сарая в тот самый миг, когда удивительно маленькая, измождённая и совершенно седая женщина подхватила на руки златокудрую девочку лет трёх и почти бегом припустилась прочь. Только подол белой льняной рубахи развевался, да пятки сверкали. - Странно, по голосу она показалась мне моложе. Лугий, ты её хоть разглядел? Статный воин, стоявший под навесом, лениво потянулся. Я уже видел его прежде, это он рассмеялся, когда Тотила без разговоров выгнал нас, а я обозвал его цвергом. Красивый парень, но я германскую красоту не понимаю: белые ресницы и брови не украшают лицо, лишая его большой доли выразительности. - А чего в ней разглядывать, Меч? Это Гейст, рабыня, ухитрившаяся родить Рейну красавицу-дочку. Девка не стоит того, чтобы о ней говорить. Хорошо, почему ты тогда с ней говоришь? И почему ты говоришь со мной, когда все твои соплеменники избегают меня, как чумного? - Я согласен поговорить о чём-нибудь другом, храбрый Хаген. О чём бы ты хотел? У здешнего корчмаря есть доброе пиво, мы можем выпить его вместе. Парень снова улыбнулся своей треугольной улыбкой: - Я буду пить пиво, ты напоишь меня и станешь расспрашивать, а, Меч? Я развёл руками: - Совершенно верно. А ты будешь молчать, как истинный германец, преданный вождю и этому… как там вашего урода зовут? Но это не беда, Хаген. Я всё равно напою тебя. Он громко расхохотался. За что люблю германцев – за непритязательное чувство юмора. Сам пошутит, сам посмеётся. Мой галл кривится, слушая это подобие шутки. Что поделать? Обычно у нас шутит Лугий. Я людей почему-то пугаю, и чувство юмора у меня специфическое. Мне верят лишь в самой крайней нужде. А он может непринуждённо лакать что-нибудь крепкое в любой компании, и ему радостно изливают душу. Я потом добытыми сведениями пользуюсь. Сейчас дело обстояло иначе. Лугия словно подменили, он и арфу свою не достал ни разу. И на Хагена смотрит волком. На меня, кстати, тоже. Хаген женщину обидел, а я не заступился. В некоторых вопросах Лугий непрошибаемо твёрд. - Я бы пошёл с тобой пить, - отвечает Хаген. – Но здесь ещё галл – Убийца Вождей. Я его боюсь! – и радостно скалится, ожидая Лугиевой реакции. Мой друг дёрнулся, воспринимая оскорбление совсем всерьёз. Тоже на него непохоже, он всегда умел срезать дерзкого шуткой. Поймав мой тревожный взгляд, напрягся, потом выдавил с ухмылкой: - Тебе нечего бояться, Хаген. Ведь ты ещё не вождь. Или ты собираешься стать им? Теперь напрягся Хаген. Как это у них получается – непринуждённо ходить по чужим мозолям? Безошибочно и нагло. Гот извлёк из недр своего существа почти нормальную улыбку: - Я бы рад, но место занято. Ты ведь видел сам. - Ага, - зевает мой друг. – Видел: сидят на троне полтора и половина. Ему удалось-таки спровоцировать Хагена – в ответ раздался вполне здоровый и дружелюбный смех. Спасибо, Лугий, никогда в тебе не сомневался! Потом мы сидели в корчме лысого Теокла и пили горькое пиво. И Хаген рассказывал нам то, что мы так жаждали услышать: - Нет, Визарий, Тотила не всегда был жрецом. Это случилось в той заварухе, когда погиб прежний вождь, его отец. Тогда слепец надел пояс и сделал громилу Рейна вождём. Вспоминаю рассказ Эрика: - Что же, пояс подошёл Тотиле? Я слышал, он немногим впору. Беловолосый гот досадливо морщится. Честное слово, когда он не улыбается, то выглядит куда приятнее: - Куда там впору! Тотиле его можно на плечах застёгивать. Он всегда носил его, держа руками вокруг бёдер. Как штаны с разрезанным гашником, представляешь себе такое? Галл зло смеётся над своей кружкой. Я тоже представил, картина комическая. - Как же вы слушаетесь это жалкое создание? В нём нет ничего от Богов. Но Хаген качнул головой: - Меч, ты не видел его с Поясом Донара. Совсем другой человек. Правду сказать, это он был нашим вождём, не Рейн. Хотя и это тоже противно. Противно и страшно. - Ты хотел рассказать нам, как он надел Пояс. Хаген прихлёбывает пиво - дожидается, пока плешивый Теокл, принёсший нам закуску, отойдёт прочь. Ему не хочется, чтобы содержание нашего разговора знали, а грек болтлив. - Я расскажу, хорошо это помню. Никто не ждал, что тот поход за данью обойдётся так дорого. Лесных жителей звали антами, они не наших кровей, но упрямые и дерутся здорово. Ту деревню нашему вождю отдал Эйнгард, искавший с готами союза. Ты должен об этом знать, Визарий, это твой друг зарезал Эйнгарда. Вот это новости! Нет, я должен был догадаться – очень уж неласково некоторые тут на Лугия смотрят. Киваю, стараясь быть невозмутимым, не хочется, чтобы галл потом над моей наивностью потешался. - Об этом сейчас не будем. Ты рассказывал о Тотиле. - О нём. До того дня никто не считал его за человека. Бывают калеки, которых хочется жалеть. Бывают те, кто внушает уважение. Этот не был ни тем, ни другим. Он родился хилым, но зрячим. Моя мать была повитухой, рассказывала, Йегер - отец Тотилы - хотел размозжить ему голову об косяк. Жаль, что он этого не сделал – жена не дала. Она любила своего первенца. Но вторым родился здоровяк Рейн, и вождь успокоился. Урод старше меня всего на несколько лет. Я помню, как он путался у нас под ногами, а мы отпихивали его – он видел хуже крота и мешал в наших играх. Лет в двенадцать он вовсе ослеп. Неприятная была история. Что она проясняла в наших поисках? - Я говорил, что он всегда был жалким. Всегда клянчил, ожидая, чтобы его пожалели. Рейн был ему заступой, он не слишком умён, но у него крепкие кулаки. Внезапно я замечаю, как побелели скулы Лугия. Он почти не слышит гота, но в лице застыло напряжённое внимание: - Ты сказал, вам отдали деревню антов? - Да, вожди договорились миром, и мы не ожидали, что там возьмутся за топоры. Их большак пытался с нами спорить, вспоминал, что деревню взял под свою руку Эйнгард. Нам надоело, и Рейн просто снёс ему голову. Но у них были крепкие мужи. Драка случилась большая. Многим проломили головы, а потом мы хватали девок за косы и веселились от души. Кажется, Йегер тоже этим занимался, наш прежний вождь был охоч до баб. Баба его вилами и проткнула. Пояс Донара всегда носили над головой вождя. Когда его убили, пояс упал на землю. И его подобрал Тотила. Хаген делает такой большой глоток, что его лицо от усилия багровеет. Воин справляется с пивом, но не с воспоминаниями: - Он нацепил пояс вокруг бёдер и держал его руками, но это не было смешным. Будь я проклят, если когда-нибудь забуду тот день! Почему та баба не проткнула своими вилами заодно и слепого? - А что произошло? – спросил я. Лугия явно мучило что-то другое. - Пояс дал ему силу. Не знаю, что это за сила. Но временами, когда он надевал его, казалось, что Тотила ВИДИТ. Видит скрытое от обычного взгляда. Даже голос его звучал страшно. В тот день он был единственным вождём. - Почему же он не стал им? - Ты не знаешь наших обычаев, Меч Истины, хоть и рядишься в наши одежды. Вождём не может быть тот, кто испытал телесный ущерб. Это пристало лишь колдуну. Поэтому вождём выбрали Рейна. Слепца это не обрадовало, он думал, что сумеет обойти обычай. Мёртвые глаза Тотилы зрят потустороннее. Он стал волшебной силой Рейна. А заодно его мозгами. - Так ваш вождь глуп? - Как эта плошка. В дружине найдутся воины, которые более достойны этого места. Я подумал, не говорит ли он о себе. - А кто такая Гуннхильд? Он моргнул белёсыми ресницами, удивляясь моей осведомлённости: - Моя сестра. Почему ты спросил о ней? - Ты сказал, что она должна подарить Рейну сына. С этим какие-то трудности? Пусть думает, что Визарий, как Тотила, зрит невидимое. Лугий, кстати, тоже выпучил глаза, но этот от крайнего возмущения. Да, я не кинулся на помощь женщине, увы мне! Тут бы сарматам для начала помочь. А я пока не вижу, как. Хаген едва не поперхнулся пивом. - Тебе многое известно. Странно это, если подумать, но наш здоровенный боров до сих пор не дал ребёнка своей жене. Да и та девчонка, которою родила ему Гейст, вряд ли от него. Сестра сочла сроки: получается, девка была на сносях, когда её взяли. А что это за вождь, который не может иметь детей? - У тебя, понятно, они есть. - Двое, парни оба, - гордо отвечает Хаген. Потом вдруг смолкает, напряжённо ловя мой взгляд. А он не так глуп, как могло показаться. Очень умело возбуждал наши подозрения против Тотилы. Да, жрецу необходим пояс, он даёт ему силу. И всё же Хаген проговорился, у него в этом деле тоже прямой интерес. Власть братьев, похоже, напрямую связана с силой Гераклова пояса. И самому Хагену это очень не по нраву. Аяна Визарий сказал: «Не вижу силы за жрецом. А всё же есть среди них настоящая сила. Иначе навряд бы Тотила с поясом управился». Так вышло, что я с этой силой повстречалась. Мужикам моим невдомёк, да и мне до поры непонятно было. Привлекла меня к ней чужая, не германская молвь, которая мне внятна была. Я говорила уже - до двенадцати лет себя не помню. Так, обрывки одни: землянку в лесном селении, отцово лицо. Он не такой, как я, был - светел лицом и волосом. Мне-то от мамки вороная грива досталась. Что звали меня не Аяной, о том я доподлинно знаю. Когда меня в рабстве посекли, а потом безумие Богини нашло, когда я Нония с холопами превратила в отбитое мясо, речь надолго отнялась. Мирина меня выходила и с собой в степь взяла. Там и дали мне новое имечко. Мыслила я, навсегда уж забылось прежнее. Сначала амазонкой была, говорила всё по-сарматски, хотя понимала и готскую молвь. И латыни в плену научилась, а уж после вовсе стала на ней говорить, когда римлянин замуж взял. Мои-то все на римском языке говорят, даром, что один из них галл, а другой вовсе чёрный, как уголь. Сам же Визарий какую только речь не превозмог. Мыслю, нет никого умнее, хоть он смеётся, говорит: «Нашла тоже светоч разума!» А вот мой родной язык Марку незнаком. Жмёт плечами: «Я те языки знаю, на которых в плену говорили. И те, у кого сам подолгу жил». Так и пряталось моё прошлое от меня, пока я ту белую девку не повстречала. Фу-х, вымолвила – самой страшно стало! Вспомнилось, у нас Белой Девкой смерть звали. Не дай Светлые Боги приманить! Я за ней следить взялась украдкой, поняла: а ведь готы боятся ту, что на моём родном языке говорит. Так же боятся, как Белую в моей деревне боялись. Сила у неё не заёмная, не от пояса чьего-то там, это я уже знала. Перестало ведь тошнить, совсем перестало! Как она мне глаза раскрыла, я вспомнила, что старшие Подруги говорили: когда сына носишь, на седьмой неделе всегда тошнит. Наши так мальчишек узнавали, вытравляли загодя. Вот какая я беспамятная – и эту свою жизнь совсем забыла, позади оставила. Всё затмила любовь к высокому чужаку, которого нет на свете роднее. Готы звали вещунью Гейст, по-нашему Блазень будет. И было в ней что-то от блазня: тощая, бестелесная совсем, в чём душа держится. Она и ходила порой, держась рукой за стену. Я боялась поначалу, а потом поняла, что сама вещунья шибко хворая. Такая хворая, что того гляди помрёт. То ли побитая, то ли не кормили совсем. То ли иссушила красную девку тяжкая болезнь. От моих мужиков она пряталась, как от грозы небесной. Хоть Лугий один раз её оборонил от белобрысого увальня Хагена. Мне прежде галл бабником казался, охочим до пива и пустобрёхства. После поняла: они, мужики, пуще всего боятся, чтобы их не сочли лучше, чем они есть. Вот и маются дурью, напускают на себя видимость: «Я и такой, я и сякой! Неужели ты меня полюбить хочешь?» Прям потеха с них! Муж хорошо себя понимать должен, чтобы в дурного мальчишку не играть. Мой Марк не из таких. А Лугий любит почудить, буку состроить. Вот и Хаген такой же: с виду прост, а на уме много чего держит. Хаген у моей вещуньи что-то вызнать хотел. Это и Визарий говорил, и сама я видала. Не любит он Белую Девку, но боится меньше, чем другие боятся. Хагенову сестру Гуннхильду я повидала тоже. Гордая, прямая, как стрела, непоклончивая – и как она с Рейном ладит? Вождь нравом крут, и на кулак скорый, а её не трогал, хоть и нет меж ними великой любви. Одно непонятно – зачем он её в жёны взял? Но эти мысли все между делом были. Мне же хотелось приблизиться к странной вещунье и на родном языке с ней поговорить. Несчастная она девка, мне её жалко стало. Не сразу, правду сказать. Сперва я ей простить не могла, что она о глазах Визария говорила. Теперь я Мирину вдруг по-настоящему поняла: ох и ревнючий мы, бабы, народ! И не отняли у меня ничего, лишь поблазнилось, а уже не по-хорошему взъелась. Открыл же мне глаза случай, узнала, по ком чудная девка сохнет. У Гейст от Рейна дочурка была. Славный такой звоночек лет трёх. Золотая головёнка и среди светлых готских малышей, как солнышко светила. Они и звали её по-своему – Гельд. А мать называла Златкой. Мужа таким дитём порадовать – чего счастливее! Только не было у Гейст мужа, и Рейну она непонятно кто. Хорошо хоть дитё признавал. Мамка от этого, знать, страдала, а малюхе хоть бы что: всё с улыбкой, всё лопочет что-то или поёт. А говорила Златка на удивление чисто, язык не коверкала. Умная девочка. Её ровесники только взапуски бегали, эта же могла сидеть где-нибудь за сараем, разложив немудрёные игрушки, и разыгрывать всякие действа. Мне нравилось глядеть за ней издали, представляя, как будут играть мои дети. Смешно сказать, я всё украдкой трогала живот, ожидая, когда там пошевелится мой сын. У Златки были свои игрушки, она с ними представляла сцены, ровно в театре, который я сама впервые увидела в римском городе о прошлом годе. Любимцами в Златкиных играх были ладная соломенная куколка, именуемая Лучиком, и долготелесое корневище, схожее с человеком, которое девчушка называла Правым. Соломенный Лучик скакал по тёсаной ступеньке на суковатой колючей загогулине. - Что это? – спросила я баловницу. - Волшебный Хорсов конь, - ответила она и поглядела на меня неласково – неужто я таких простых вещей не знаю? Надо будет Лугию сказать, чтобы вырезал ей лошадку, он ловок с ножом – ложки там или что у него всегда выходили. Дитю игрушку вырезать – с него тоже не убудет. Изранится ведь корягой дитё! Потом до меня дошло: она имя бога сказала, которое и мне памятно. И говорит Златка на том же языке, что и мамка её. На том языке, который я вспомнить хочу. Я не могла от неё так просто уйти! - Расскажи мне про своего Лучика. Девчушка пожала плечами, что тут, дескать, рассказывать: - Лучик по свету ходит, мечом кривду со света гонит, золотой головушкой светит, девицу красную ищет. Найдёт – свадебка будет! – тут она улыбнулась, словно это было в сказке любимое место. А потом вдруг забормотала серьёзно. – Слово моё крепко будь: как нитка к веретену, так ты к дому моему! Меня так поразил её ведовской приговор, я не сразу нашлась спросить: - Что это ты делаешь, Златка? Она снова посмотрела на меня строго и молвила: - Так сказку надобно заканчивать. Не мешай! Иначе Лучик суженую не найдёт - не узнает. Так мамка завсегда говорит. Я подняла голову и вдруг увидела Белую девку, стоящую у дальней стены сарая. И в глазах у неё стояла смертная тоска. Лучик мечом кривду гонит, говоришь? Что же он, окаянный, ещё делает?! Присушил ведь Гейст, как есть присушил – когда успел только! …Подошел Лучик к воротам. Хорс-солнышко только-только домой вернулся. Зори-зареницы его встречают. Поклонился Лучик светлому богу, рассказал о своём несчастии, да просит Хорса: «Светлый Хорс-солнце, ты каждый день по небу летаешь, всю Землю-матушку видишь. Посмотри, не видать ли где суженой моей?» Отвечает ему светлый Хорс: «Посмотрю я, где твоя суженая, добрый молодец. Только сослужи и ты мне службу: конь мой верный, что каждый день меня по небу носит, по ночам убегать стал. Привязывать пробовал, запирать – сладу не стало. К утру прибегает. Ты бы проследил, куда он бегает, а я посмотрю, где твоя милая». Поклонился Лучик Хорсу, пошёл на коня посмотреть. Стоит у поилки солнечный конь. Сам рыжий, грива золотом блещет – аж глазам больно. Попил солнечный конь, глянул на Зорь-зарениц, что его хлебушком в стойло манили, фыркнул, встал на дыбы, заржал, перемахнул через высокие дубовые ворота – только его и видели. Выбежал Лучик за ограду, да где же человеку за конём угнаться, что солнце по небу носит. Далёко где-то мелькнул золотой сполох, да и пропал. Закручинился Лучик. Сел на завалинку, думу думает. Подходит к нему Перунов пёс и молвит человеческим голосом: «Не угнаться за конём без коня». Весь день, пока Хорс-солнышко Землю объезжал, Лучик его табуны осматривал – коня выбирал. Понравился ему один жеребец – сильный, да быстрый. Взнуздал его Лучик, привязал у ворот, стал ждать, пока Хорс-солнышко домой воротится. Приехал Хорс, отпустил своего солнечного коня к поилке. Как вчера, испил конь водицы, зыркнул на Зорей, перемахнул через ворота. Лучик только этого и ждал. Вскочил на своего коня, хлестнул его по крутому боку, кинулся в погоню. По полю скакали – не отставали. По горам скакали – не отставали. Через реки скакали – отставать начали. Взобрался Хорсов конь на высокую кручу, прыгнул и поскакал дальше по воздуху. Осадил Лучик своего коня, да обратно поехал. Весь день думал Лучик, как ему за конём волшебным угнаться. Когда вернулся Хорс-солнышко, затаился он у поилки. Подошёл солнечный конь водицы испить, вскочил Лучик на широкую спину, ухватился за гриву шёлковую, к шее крутой припал, обхватил ногами бока. Заржал солнечный конь, встал на дыбы, взбрыкнул, крутится, пытается сбросить Лучика. Но крепко Лучик ухватился. Побрыкался солнечный конь и помчался прочь от Хорсова двора. Скачут полями – держится Лучик. Скачут через реки – крепко держится Лучик. Скачут горами – ещё крепче держится Лучик. Взобрался солнечный конь на кручу, прыгнул с нее. Перехватило дыхание у Лучика, замерло сердечко, чуть не упал. Так сильно коленями бока сжал, что заржал конь жалобно. Вдруг слышит Лучик, будто эхо – отзывается кто-то. Проскакал конь по лунной дорожке, остановился у берега реки. Слез Лучик, прислушался. Ржёт солнечный конь – вторит ему кто-то. Пошёл Лучик за конём. Смотрит, лежит под ракитовым кустом кобылица, морду к Хорсову коню тянет. А рядом с ней жеребёночек малый. Сам, как кобылица, белый, а гривка так золотом и плещется. «Вот куда бегает солнечный конь! К подруге верной, к сынку маленькому!» Встала кобылица, подошла к солнце-коню, мордой в крутую шею уткнулась, плачет будто, а солнечный конь её успокаивает. Обернулся Лучик к жеребёнку. Тот лежит, молча, да на родителей смотрит. Слабенький совсем, не встаёт. Понял Лучик, что солнечный конь каждую ночь сам сюда прибегает – не может подругу с сыночком с собой забрать. Взял Лучик жеребёночка на руки. Посмотрел на него Хорсов конь, кивнул головой, пошёл медленно. Долго ли шли, коротко ли – не знал Лучик. Не выходил на небо Хорс-солнышко, потому что конь солнечный с Лучиком и кобылицею шёл – дорогу назад показывал. Подходят они к Хорсову двору. Разгневанный бог у ворот ходит – высматривает вора-Лучика. Глянул Хорс на добра молодца, на коня своего верного, на кобылицу белую, на жеребёночка, что Лучик на руках принёс. И пропал у Хорса гнев. Обнял Хорс своего коня, погладил кобылицу, взял у Лучика жеребёночка, кликнул сестёр своих – Зорь-зарениц, поручил им за жеребёнком да за кобылицей присматривать. Оседлал коня – долгонько солнышко уже на небо не всходило. Зори-зареницы накормили Лучика да спать его уложили. Вернулся вечером Хорс-солнце. Отпустил коня к подруге. Подошёл к Лучику. Благодарит Хорс Лучика и молвит: «Бери себе, Лучик, что пожелаешь! Ничего мне для тебя не жалко!» Подумал добрый молодец – попросить коня, что по воздуху бегать может, любые кручи одолеет и устали не знает. Да передумал. Другое Лучику важнее: «Одного прошу у тебя, Хорс-солнышко. Скажи, где суженая-милая моя? Кто похитил её, где скрывает?» Нахмурился Хорс-солнце, говорит: «Похитила твою милую сила тёмная. Под землёй, в пещерах смрадных от глаз моих прячется». Поклонился Лучик Хорсу, пойти уже хотел. Остановил его светлый бог. «Погоди, – говорит, – не хочу я тебя совсем без подарка отпускать. Эй, сёстры мои ясные, Зори-зареницы, ведите Лучику коня быстрого, что по горам-долам без устали скачет, да по небу, как по земле ходит. Глянул Лучик, ведут Зареницы жеребца-красавца. Сам весь белый, а грива золотом льётся. «Не узнаёшь? – Хорс спрашивает. – Это жеребёночек, которого сам ты принёс. Его сёстры мои тридцать три раза в рассветной росе искупали, тридцать три раза вечерним дождём напоили, да ночью вместе с отцом гулять отпустили. А поутру ветер в гриву вплели, бликами солнечными подковали, да по лунной дорожке домой привели. И стал не слабенький жеребёночек, а конь-огонь, в скорости моему солнечному коню соперник! Бери, Лучик, коня – он тебя и в беде не бросит и верным помощником будет. И темной силы, что милую твою похитила, не побоится. Ты его спас – тебе им и владеть!» Поклонился Лучик Хорсу-солнышку. Подошел к коню, погладил, потрепал шелковую гриву. Конь к Лучику тянется, за рукав теребит – лакомство выпрашивает. Достал Лучик из котомки горбушку, дал другу новому, обхватил шею, запрыгнул на спину без седла. Зачем узду на друга набрасывать? И так чувствует волшебный конь, куда хозяину надобно. Да не уронит он хозяина, хоть браги на пиру перепьет, хоть в сече порублен будет – даже мертвого вывезет. Хорс в небесах, орёл в облаках, пёс на следу, конь на скаку. Дайте Лучику глаз верный, удар точный, ум быстрый, путь чистый. Слово Жданкино крепко будь: как нитка к веретену, так ты к дому моему! Визарий Эрик это диво назвал сложным оборотом – «магический артефакт». Я выпучил на него глаза, он ухмыльнулся и смущённо потёр нос: - Это значит «что-то кем-то сделанное с магией вперемежку». Так мой шибко умный дружок говорит. А тебе не нравится? Мне не нравится шибко умная задача, которую ты нам задал. И то, что сам ты эту задачу не упрощаешь. По части упрощения тут никто не постарался. Аяна нынче ходит странная: тихая, как утро, всё улыбается. Это моя жена, грозная, как легион в строю? Похоже, её болезнь серьёзнее, чем думал, но когда спрашиваю, ответа не даёт. Прежде она никогда не выдавала любви напоказ. Было такое - я даже думал, что нужен ей лишь на время, пока излечится от боли, от страха перед мужчинами. Меня она не боится, вот и доверилась. Нежность принимал за благодарность, и сам благодарил тем же: за то, что не пренебрегла любовью, отогрела. Всё казалось, что придёт час – она вскочит на свою вороную и умчится на волю в ночь, которой сама сродни. Я ждал этого часа со страхом и смирением. А дождался непонятного. Неистовый степной пожар обернулся мирным очагом, кажется, разожжённым для меня. И в этой её тихой нежности было что-то пугающе беззащитное, так, что сжималось сердце от страха за неё. Тем более что бояться были причины. Рейн встретил меня одного, когда я шёл из священной рощи. Знаю, что у германцев строго на этот счёт: заходить туда имеют право лишь жрецы, склонив голову, с покорностью, чуть ли не в оковах. Я, понятно, особым пиететом по части германских богов не страдал, а в святилище влез от полной безысходности и отсутствия свидетелей. Мне нужно было посмотреть место, откуда пояс пропал. Хаген проговорился, что после кражи Тотила почти из дому не выходит. И пытался внушить мне мысль, что коварный слепец стережёт там похищенное. Похищенное у себя самого? Нелогично. Другим источником сведений был говорливый грек Теокл. У наблюдательного держателя таверны на всё своё мнение, и я склонен к нему прислушаться. Корчмарь удачлив, едва ли он мог бы вести дела, не разбираясь в людях. Его объяснение поведению Тотилы существенно разнилось с Хагеном. - Слепец стал ходить неуверенно. Прежде, когда пояс был на нём, он разбирал дорогу лучше, теперь тычется, как щенок в мамкину титьку. Снова эта сказка о магической силе пояса! С кем бы о нём поговорить? Эрика мне не хватало – жизнерадостного гиганта, который заманил меня сюда. Он-то с его широким взглядом мог рассказать мне то, что требовалось. Но Эрика не было в селении, и давно. У кого не спрашивал, никто мне про него сказать не мог. Тогда я пошёл в священную рощу. Тотиле без пояса не добраться, а больше туда никто не вхож. Лугий мне сопутствовать не захотел, он со вчерашнего вечера сидел за столом в корчме и, не отрываясь, смотрел в свой стакан. Что-то в этом селении давило на него, похожее на чувство вины. Вины за убийство Эйнгарда? Вот уж не думаю! Святилище германцев было светлой и чистой дубравой с одной широкой поляной, посреди которой рос дуб-исполин. Вполне достойное воплощение мирового древа, на котором девять дней провисел сам бог Водан. Хотя нет, кажется, мировое древо – это ясень. Здесь же был дуб – древо Донара. Я излазил рощу едва не на четвереньках, искал снятый дёрн, вскопанную землю, перевёрнутые камни. Хаген рассказал, что пояс пропал, когда слепец уединился в святилище, чтобы беседовать с богами. Слух у слепца тоже не слишком хорош, а после таких бесед, как говорили, его и вовсе водили под руки – так много они отнимали сил. Интересно, а сюда его кто приводил? И кто уводил обратно? Я не заметил в селении младших жрецов. Но стоило спросить об этом, рассказчики испуганно смолкали. Неужели это делал брат-вождь? Сомнительно. И всё же именно вождя я повстречал на опушке. Неприятно, если учесть, как он относится к нашим поискам. Нередко жизнь сводила меня с людьми, которые не ведали Правду Меча и не слышали о моём Боге. Здесь было иначе, здесь понимали, но говорить об этом не хотели. И нашей помощи не хотели тоже. Почему? Рейн подходил ко мне тяжёлым, широким шагом, и мускулы на груди и плечах, ходили ходуном. В кулачном поединке я его никогда не превзойду. Одна надежда на науку Томбы и его чёрного народа, который привык одолевать силу подвижностью. Эти приёмы меня не раз выручали. - Ты посмел нарушить покой богов? – голос Рейна рокотал, как отдалённая гроза. Я лишь пожал плечами: - Быть может, тебе неизвестно, что Меч Истины – тоже своего рода жрец? Я служу своему Богу клинком, за это он позволяет мне входить в храмы, не кланяясь. Тут главное – сохранять невозмутимость. Я замечал, это действует на людей небогатого ума. Сбить с толку, заморочить, заставить потерять темп, набранный для драки – и увести в разговор, в котором такой здоровяк быстро теряется. Томба учил меня: «Охотник смотрит в глаза зверю, чтобы не дать ему прыгнуть. Если воля охотника сильнее, зверь может отступить». Применить эту науку к Рейну не удалось. Зелёные, как у кошки, глаза были словно щитом изнутри прикрыты – не добраться до души. Кажется, неправы те, кто считает его глупее лесного пня. Рейн многое на уме держит, а что именно – не покажет никому. Собой громадный вождь тоже владел неплохо, не дал сбить с избранной темы: - Ты много на себя берёшь, Меч Истины. Никто не давал тебе права рыскать здесь. Никто не давал тебе права искать Пояс Донара. - Но он нужен вам, ведь так? Ладонь величиной с лопату стиснула моё плечо: - Попробуй протянуть к нему руку, и я тебя убью! Тебя и всех твоих. И глаза при этом были соответствующие. А это как понимать? Он знает, где пояс? Или предупреждает на будущее? Выяснить я не успел. Рейн круто развернулся и, оставив меня, исчез за деревьями. - Как успехи? – голос, раздавшийся за спиной, был знакомым. – Мир уже не настолько добр, как прежде? Утратил гармонию и стоит тыльной стороной к взыскующему истины? - Было бы гораздо легче, если бы заинтересованные свидетели проявили большую откровенность. Где тебя носило, Эрик? Гигант поднялся из-за гранитного валуна, всего в зелёных плешинах лишайников. - Приветливый у нас вождь, а? - он похлопал ладонью по теплому боку валуна. – Садись, поболтаем. Я испытал облегчение, что он, наконец, пришёл. Непонятный парень, но он мне нравился. - Следы искал, а, Визарий? Бесполезно. Я сам излазил всю рощу на другой день после пропажи. В святилище его не прятали. Это было уже интересно! - Ты тоже искал? Эрик кивнул и усмехнулся: - Зачем бы я звал тебя сюда, если бы смог его найти. А найти надо, сам понимаешь. Вот это для меня как раз не факт. Напротив, всё, что я узнал, убеждает, что владеть поясом Рейну с Тотилой противопоказано. Да и прочих преемников я бы поостерёгся. - Скажи мне, Эрик, ты веришь, что пояс Геракла обладает волшебной силой? Помнится, все свои подвиги греческий герой совершал без вмешательства магии. Он упёр подбородок в крепкие кулаки, покосился на меня, потом словно нехотя ответил: - Не думаю, что ребята, изготовившие пояс, знались с магией. Это были великие мастера, но они вложили в своё изделие только недюжинное искусство, много смекалки – и большую любовь к Гераклу, он приходился другом им обоим. Только со временем пояс превратился в магический артефакт. - Как? Он объяснил. Потом продолжил, словно бы не для меня, а размышляя вслух. Он такой же варвар, как я сам – сейчас, когда не трудился придать своей речи варварский оттенок, это прямо бросалось в глаза! - Я много размышлял об этом, советовался с умными людьми, сведущими в колдовстве. Они объяснили мне так: каждая вещь со временем становится двойником своего владельца. Она вбирает в себя его мысли, чувства, силу. Кстати, Визарий, ты веришь, что герой может стать бессмертным? Я пожал плечами: - Ты о Геракле? Не знаю. Впрочем, нет, знаю одно: людям нужно, чтобы он оставался в живых. Поэтому людская память воскресила бы его, даже умри он у всех на глазах. Он хлопнул меня по плечу с такой силой, что я задом врос в гранит. Неприятное ощущение, между прочим! Если это было одобрение моим мыслям, то Эрик никак его не пояснил. Он просто продолжил, словно и не прерывался: - Геракл носил пояс очень долго, потом передал его по наследству тому, кто стал скифским царём. Я так слышал, что преемник был достойнейший. И владел отцовским поясом, свято веря в его великую силу. Со временем вера и сила множились, превращаясь в нечто такое, что не очень зависело от владельца. - В каком это смысле? Он потёр нос: - Не знаю, как объяснить. Я это понял на тинге, когда Тотила вышел в круг костров, застегнув пояс. Зрелище было, скажу тебе – даже я перетрусил! Я попросил рассказать, он сделал это охотно. И услышанное заставляло крепко призадуматься. - Дело было весной, когда Рейн вздумал испросить совета у богов и дружины, выступать ли ему в поход на сарматов. Такие собеседования уже случались, как мне говорили, и всегда заканчивались одним. Не знаю, заметил ли ты, но дружина не слишком высоко ставит Рейна и его слепого братца. Опять же, воевать с соседом перед лицом более грозного врага, идущего с востока… В общем, обычно бывал большой шум, после которого все расходились, ничего не решив. А Рейну до зарезу нужно доказать, что он великий вождь. Как это сделаешь помимо набега? В ту ночь разожгли костры вкруг холма, принесли жертвы богам. А потом появился этот слепец. Ты знаешь, Визарий, я не слишком высокого мнения о нём. Гнида он бледная. Но то, что я увидел тогда… Пояс дал Тотиле зрение. Не такое, как у людей, но увечным он больше не был. А в ту ночь вышел к людям, опираясь на плечо ворожеи. Есть тут в посёлке одна, Гейст зовут. Девчонка совсем молоденькая, но великая мастерица раны лечить, кровь останавливать. Рейну не то рабыня, не то жена. Знаешь, что странно? Других лечит, боль облегчает – а сама чем только жива. Жалко девочку, но не о том сейчас речь. Тотила произнёс положенные молитвы, состегнул пояс, испрашивая силы, а потом взял девчонку за плечо. И она такое увидела… я не могу тебе сказать… Пламя костров поднялось выше роста, всколыхнулось, хоть ночь была без ветра, а потом ворожея закричала, что видит хозяина пояса, бродящим среди людей. «Он здесь, он среди вас!» Вот тогда я поверил. Он встряхнул головой, словно сбрасывая морок. Я ещё не видел его таким серьёзным. - Подожди, Эрик. А может быть так, что Рейн с Тотилой заставили Гейст прокричать эти слова, чтобы добиться от дружины согласия? Дескать, Донар с нами – чего бояться. Его жест был отрицательным: - Не знаю, как объяснить… она смотрела прямо на меня. Эта девочка ВИДИТ, понимаешь? Видит по-настоящему. И пояс обладает настоящей силой. Только этой силе всё равно, кто застёгивает пряжку – она всем будет служить. И Тотиле тоже. - И Рейну? Эрик внезапно расхохотался: - Рейну его не состегнуть – не сойдётся! – а потом добавил сурово. – Магический артефакт не должен служить жалким выродкам, возомнившим себя всемогущими. Его последние слова выражали больше, чем он хотел сказать. - Эрик, ты презираешь Рейна и Тотилу. Почему же ты с ними? - Пояс Геракла – достаточная причина? Я понятно ответил? Да, ты ответил понятно. Только как мне теперь тебя понимать?