Меч Истины

Жданка - Ищи! - Да не вижу я его! Не вижу!!! - Неужели разучилась не глазами видеть? - Да я и не умела никогда! Это ты зришь невидимое, а я только заговаривать и умею! - Ой, не ври, баба! Видишь! И сама видишь и мне показываешь! Мне каждый раз страшно было. Как только он застёгивал вокруг себя этот треклятый пояс. Он-то просто тени людские видеть начинал, помыслы различал – кто плохое готовит, а кого можно не опасаться. Ну, так это он. Нет в нём искры божьей, только зрение «по ту сторону». Дура я была, когда по его просьбе глаза его заговаривать взялась. Дура! Мне-то пояс такую силу давал: казалось, скажу слово – лето заместо зимушки наступит. А он, окаянный, меня к своим глазам привязал. Моим же заговором. Он застегивал пояс, замыкал на себе великую силу, клал сухие свои лапки мне на плечи. И словно молнией меня пробивало. Словно божья длань вокруг меня сжималась. Словно душе моей в теле земном тесно становилось. Кричала я поначалу, корчило меня. Не понимала, что вижу. А как поняла, начала седеть от страху. Не стены клети перед глазами стояли: раскинулась перед взором моим вся земля-матушка - от краю до краю. Ходили по ней малые тени – люди со зверьми. Да сражались на ней великие тени – боги разные. Вставали исполинами, не на живот бились – насмерть. И всё меньше их вокруг становилось. Одиноко! Страшно! Каждый раз сначала я видела тот день, когда сила во мне зародилась - теплая да светлая, как песня. Да тот миг, когда она открылась, выплеснулась из меня отравленной водой. Ласковая моя память прятала все страхи, но в те моменты всё возвращалось. Жданкой меня отец с матерью звали, не Гейст, не Блазнем постылым. Долго ждали, пока я на свет появлюсь, а как появилась, лучше бы и не рождаться мне вовсе! С детства я слабой была. Все дети как дети, а я как надломленное деревце – ни побегать-поиграть, ни взрослым помочь. Корзинку возьму, по ягоды или грибы в лес пойдём - только полкорзинки и наберу. Не идут ножки, не несут ручки. Сяду, заплачу. Воды с речки принесть – до тринадцати годов по полведерка таскала. Отец как-то осерчал, поленом проучил нерадивую. Неделю из клети выйти не могла. Мать простоквашей отпаивала да плакала. Иногда богов молила. Да не слышали нас, видно, наши боги. Радовало только то, что одна я была, никому из сестёр не мешала. Меня-то вряд ли кто замуж позовет. Про меня уж не только наши всё знали, но и соседи слыхивали. Так и думала, что при отце с матерью всю жизнь чахнуть буду. Не подмогой на старости лет, а обузой. Да всё по-другому сложилось. Хлеб мы жали. Последний сноп резали, праздник уряжали, когда гости припожаловали: воевода страшный, на ворона похожий, с дружиной. Не знаю уж, чего хотел, об чём с большаком разговоры вёл, а остался он с товарищами у нас на праздник. Шуму-то было! Парни все на настоящих хоробров, не отрываясь, глядят, походку перенимают, как петушата маленькие, право слово! А девки за лучшими платьями в сундуки полезли. Оно и верно. Урожай собрали – самое время веселиться да плясать! Я думала в избе отсидеться – не позориться же мне, поганке бледной. Мать не дала. Хворостиной пригрозила. Платье мне вынесла шитое. Шитьё ниточка к ниточке класть – это я умела. Чай, большой силы не требует. Одела меня в лучшее, поясом своим подпоясала – родительское благословение, значит. Да и отправила. Хорошо сидели – у рощи берёзовой. Песни пели, в игры играли. Вои силушку нашим ребятам показывали. Девки вздыхали, да поближе-поближе к заезжим молодцам подвигались. А я, стыдясь, в сторонке сидела. Да так вышло, что от певца дружинного недалеко. Вот уж у кого голос… он весь вечер пел, будто неведома ему усталость. Я заслушалась. Ударил он по струнам в последний раз, допел, кашлянул. - Ну, красавицы, кто-нибудь даст певцу горло промочить? Тут у меня в руках ковш очутился, и материн голос в спину толкнул: «Иди же!». Шагнула я как в омут. - Испей, песенник… Он хлебнул браги, плеснул в огонь, схватил меня за руку и повлёк за собой. Завертелось всё вокруг в пляске, мелькали деревья, небо кружилось. Потом он увлёк меня через костер прыгать, а потом и вовсе – в лес. Перекликались, за деревьями прятались. Я даже про хвори свои забыла… Так и сбылась моя судьба, отворилась сила великая… Чужие вои пришли, не спросив ни о чём. Поначалу мнилось – вот-вот и подоспеет наш воевода, что от находников защитить брался. И как они за мечи схватились – ждали мы ещё подмоги. Мужики сами за вилы да топоры похватались. Думали, немного продержимся и дождёмся. Но он так и не пришёл. И певец мой не пришёл. Не услыхали боги моей мольбы. Никого в тот день не слышали наши боги. И когда дымом затянуло деревянные лики, я перестала молиться. Кинулась из избы прочь. Только выпорскнула из влазни, так и встала. Стоял передо мной волхв силы невиданной. Так и пригвоздил взглядом к земле. Я наговор обережный зашептала… он вскрикнул радостно и ткнул в меня корявым пальцем. - Эту возьми, брат! Дальше не помню ничегошеньки. Этот страшный боров, что меня за косу схватил слово «возьми» однобоко понимает. До сих пор. Заволокло мой разум туманом красным – ничего не помню. Даже боли никакой. Знаю только, что кричала я в отчаянии, билась. Да когда уже швырнули меня на землю, словно тряпку грязную, приподнялась да страшное слово сказала. Меня таким не учили – сами слова на язык прыгали. Двух шагов насильник не сделал: запутался то ли в портах, то ли в ремне, не понять, как упал! Да удачно так! Прямо ляжкой - да на свой же нож. Защекотало мне язык, я вослед тихонько добавила: «И детей у тебя никогда не будет!» А ещё потом меня волоком тащили за волхвом. Тот самый тащил, что ножом поранился. Меня он больше не трогал. Поглядывал только зло. Сначала, как они меня в свой городок привели, я утопиться хотела, да сил до реченьки дойти не было. А потом дочка в животе толкаться начала. Я ночами гладила округлившееся чрево да песню ей пела. Ту самую. Знала я, что не Раненого это ребёнок, а золотоволосого певца. А как от бремени разрешилась, так стала глазами волхва. В нём-то без пояса силы не было. А во мне была. Поэтому он меня к Раненому суложью пристроил. И дочку признать велел. Раз в седмицу приводил меня Раненый к волхву. Тому зреть надобно было, что вокруг делается. Он и без меня мог, да не так у него получалось. Другая боль у него была, не та, что силу отворяет. Больно! Больно вспоминать это было. Но ещё больнее видеть, что люди на земле творят, богов стравливая. Боги, они же каждый в отдельном мире живет, который люди сами для себя огородили. Со своей нежитью-кривдой борются. Ну и сидели бы тихонько каждый со своим людом. Так нет же! Подымает вождь на знамя веру бога своего - и идет на соседа. Он же кто? Пришлый. Не наш. Кромешник. Вот тогда и льётся по земле сырой руда человеческая, льется над землёй сила великая – истекает потоками божья кровь, из жил исторгнутая. Ничейная. Такая божья кровь и питала пояс, что волхв надевал. А Божьей силе нельзя без дела над землёй сочиться – пожары будут. Или реки вспучатся, берега зальют. Нет, нельзя. Она, сила эта, веру искала. Так и зрила я, волхву рассказывая. Зрила, как крепнет на восходе войско. Тьма теней готова была с места сорваться, как саранча пройти по земле, сметая, поглощая всё на своём пути. Зрила, как волхвов громовой бог силу набирает от пояса, готовится меч багрить. Зрила, как встаёт с полудня бог невиданный. Не в сонме помощников – единый. Встаёт, в полный рост, распрямляясь, длань свою тянет - всё ближе и ближе. Ломаются под этой дланью идолы, падают с холмов молчаливыми брёвнами, без силы, без веры. Да так я на него засмотрелась, что не заметила, как другой близко подошёл. А как заметила, чуть не ослепла – ходил среди смертных истинный хозяин пояса. Только не могла я это понять, билась, кричала: - Бог в твоём доме, волхв! Бог среди вас ходит! Бог с вами!!! Кричала, ничего не видя вокруг. Застил бессмертный свет глаза, через меня и волхв зрить перестал. Так меня стали настоем маковым поить, чтобы я что-то кроме этого света видела. Только вот помнить я ничего уже не помнила. Приходила в себя за полночь. Волхв без сил на лавке спал. А я кое-как добиралась до своей клети, чуть не падая. Последнюю силу волхв из меня высасывал с поясом своим треклятым. Я уж на себя не похожа – старуха жуткая. Дочка уснуть без меня не могла – ждала всё. Плакала иногда, просила, чтобы я больше такая страшная не приходила. А я только гладила её по головке да сказки сказывала. …Лучика-забавника везде радостно привечали. Ходил он, весенним богом осенённый, печали не ведая, горестей не зная, песни людям пел. Как на пиру воеводином – так про подвиги ратные, да про воев доблестных. Как на празднике людском – так про солнышко ясное, про богов справедливых, про богатырей силы неслыханной. А как девушке, так про желанного да милого, про дом родимый, про свадебку светлую. Всем люб был Лучик-певец, всех радовал, всем улыбался. Пришёл как-то Лучик на полянку – на смех девичий шёл, на голоса звонкие. На полянке молодые парни да девицы хоровод водили – праздник справляли. Вышел Лучик, улыбнулся, подхватил мелодию хороводную, заиграл на гусельках. Дивно играл Лучик, позвали его в хоровод. Закрутился Лучик в хороводе, завертелся. С парнями выплясывает – силой да ловкостью хвалится, с девицами кружится – то одну приобнимет, то другую. Обнял он очередную красавицу, глянул ей в глаза. И замерло сердечко Лучика. Утонул он в голубых глазах, как в омутах. Так утонул, что выбираться не хочется. Улыбнулась ему девица, махнула рученькой белой, обратно в хоровод затянулась. Весь вечер плясали парни да девицы, как стемнело – костры зажгли, прыгать через них начали. Обручь - парень с девицей. Да так, чтоб руки не разжать. Говорят друг дружке о любви и прыгают. Кто искренне говорит, у того рука не разожмётся, не выпустит тонкую девичью ладошку. Огонь, он ведь всё про людей знает – кто правду говорит, а кто лжу-кривду. Нашёл Лучик среди весёлых девичьих лиц то одно, что милее всех ему стало, протянул девице руку, повлёк к костру. Мелькнул под ноженьками огонь праведный – не разжались руки певца да красной девицы. Поцеловал Лучик любимую, подхватил на руки сильные, закружил быстро. А потом унёс под ракиты, любил-миловал, суженой называл. И песню сложил такую, что только ей одной понятна была. О самом близком, о самом сокровенном ей спел – о девичьих мечтах! Утром пошел Лучик к родителям, чтоб собирали они сватов да готовились к шумной свадебке. Рассказал друзьям о суженой своей, собрал подарки дорогие и поехал к милой свататься. Да только не застал никого. Только дома пожженные да старики плачущие. Пришла на ту деревню напасть невиданная, тьма страшная, забрала всех девиц пригожих, а с ними и Лучикову суженную. Закручинился Лучик. Не может человек с невиданной силой биться. Закричал, заплакал, богов молить стал, спрашивать, что ему делать. Не чаял уже, что ответят ему боги, как засвистел ветер, зашумели травы – прилетел шальной Стрибог: - Тебе, Лучик, надо идти у Прове-Перуна правды просить, он бог грозный, да справедливый – это он тьмы-напасти гонит, с Кривдой борется, да со Змеем воюет. Иди к Прове-Перуну, только он тебе и поможет. Поблагодарил Лучик ветра-Стрибога и пошёл у богов правду спрашивать. Силу в нити скручиваю, кольцом свиваю. Слово говорю – силу отворяю. Искру зажгу – звезду Лучику посылаю, очаг развожу – теплом Лучика согреваю. Светлый Огонь Сварожич, молю тебя, дай Лучику тепла, обогреться! Слово Жданкино крепко будь: пряжу кручу, дорогу совью – как нитка к веретену, так и ты к дому моему!.. Лугий Они вышли к ограде посёлка вместе: здоровенный недогерманец Эрик и наша родимая оглобля. Как лучшие друзья шли, хотя на морде у Длинного что-то такое замысловатое отражалось, чему я никак название подобрать не могу. Вроде мысль сама по себе по роже бродит, а он о её присутствии даже не ведает. С ним бывает такое. Это с чужими Визарий сама невозмутимость, со своими – раскрытая книга, читай, кто умеет. Это что же значит? Он уже этого здоровилу в свои записал? Без глаз совсем, да? У Эрика за каждым словом по два смысла, как такому верить! А Визарий, похоже, верил. Я снова вернулся в конюшню, где стоял вороной, на котором Эрик в посёлок приехал. Конюхи не слишком пристально следили, уздечку прихватить я успел. А потом с этой уздечкой бегал, разыскивая Длинного. Хорошо, не спросил никто: «Что ты, мил человек, с конской упряжью делаешь?» Визарий отыскался на заднем крыльце таверны – сидел, думал. Я сунул ему уздечку. - Что это? – спросил он, слегка наморщив свой римский нос. Ясное дело, лошадью пахнет – не цветами. - Это? Очередная ложь твоего друга Эрика. Погляди на неё повнимательнее. Визарий бывает упрямым, легче пень расшевелить. Но моему глазу верит. Мне понравилось, как вытягивается его лицо. Псалии на узде были сарматской работы. Я сам это разглядел только потому, что видел, как он в конюшню въезжает – блеснуло ярко. Упряжь простая была, а псалии дорогие – летящие олешки, рога инкрустированы камушками. Такие штуки степняки очень уважают. Отсюда вопрос: где это был германский воин? Вождь которого с сарматами воевать хочет. Визарий понял без слова. Уставился на меня, глаза больные. Я не ответил. Ты ему поверил, уши развесил. А он из готского селения – да в сарматские кочевья. Зачем? Тебе объяснить? Чтобы здоровый придурок Рейн с соседями сцепился, а Эрик с Геракловым поясом власть забрал. Всем ведь ясно, какой из Рейна вождь. И какой славный из героя Эрика будет! - Не думаю, - говорит Визарий. - Почему? – спросил я. Он дёрнул плечами: - Откуда я знаю? Нет – и всё! Не бывает так. Ещё как бывает, мой благородный друг! Не предавали тебя герои, не хлебал ты кровь из-за них! Потому и веришь всяким. - Лугий, меня предавали герои. Квириний Грат, если помнишь такого. Но так всё равно не бывает. Это всё равно как… как ты сжёг бы тот храм! И смотрит на меня своими пронзительными глазами. Хорошо, ты ни с чего мне поверил. И я храм не жёг. Но тут же совсем другое дело! - Нет, - говорит Визарий твёрдо. – Это не тот ответ, который я ищу. - И где ты его теперь будешь искать? Он спокойно отвечает: - Есть ещё два места, где знают ответы. Первое – у жреца Тотилы. Только он может рассказать, что было в тот день, когда пропал пояс. Второе – у ворожеи Гейст, слишком многое на ней сходится. - А Эрик? – спрашиваю я. Он снова смотрит на меня, теперь чуть вприщур: - А если так? Мы на его рассказ не купились. Но назавтра к нам прибыл гонец от сарматов. Скоро так прибыл. И уздечка сарматской работы. Забавное совпадение, нет? А, тебе бесполезно объяснять! Ты же у нас мастер розыска, ничего под носом не видишь. К Тотиле пошли все втроём. Аяна лук снаряженным носила с тех самых пор, как вожди нас из дружинной хоромины выгнали. Вроде и не угрожал никто в открытую, но наша телохранительница готова была ко всему. Тотила обитал в отдельном покое. Бревенчатые стены, занавешенные шкурами, глушили звуки, потому они не услыхали, как мы подходим. Нам же сквозь дверной проём был виден яркий свет, и голоса неслись очень даже горячие. Визарий сделал нам знак и нырнул в тень справа от двери. Рейн сидел на весомом таком дубовом стольце, поверх накинутом волчьей шкурой. Тяжёлая рука лежала на колене, то и дело сжималась в кулак. Кулак был с мою голову. Говорил Тотила. Голос у слепца высокий, молодой. Сам же он походил на рано состарившегося младенца: рот безвольный, слепые голубоватые глазёнки. И говор его звучал почти ласково: - Гейст, ты должна вспомнить, что было. И другой голос, девичий, чуть надтреснутый: - Это что же я помнить буду, Тотила? Настой твой маковый? Или то, как ты, Рейн, меня плетью пользовал, чтобы боль мою зрячей сделать? Или то вспомнить, как приползала домой бессильным червём, когда вы силушку мою изглодали, кровушку высосали. Ты что ли мне помог? Как головушку мою одурманенную на порог заместо подушки клала. Как люди меня бояться стали. Ты со мной это сделал, а теперь хочешь, чтобы я тебе пояс искала! Да я того расцелую, кто его, клятый, из посёлка унёс, у вас, аспидов, отнял! Рейн поднялся, грохнул кулаком: - Ищи, стерва! Иначе я не тебя, ублюдка твоего плетью разрисую. Долго она стерпит, как думаешь? И вновь Тотила: - Ищи, голубушка. Ты его лучше всех чуешь, он с твоей силой связан. Ну, давай же, произнеси ведовской заговор! Худенькая фигурка отделилась от стены. Белые волосы закрывали лицо. Плюнула себе под ноги и завела сквозь смех на другом – не германском языке. Я похолодел, услышав тот язык! - Под ноги плюю – ваш пояс ищу. Для дурака не жалко плевка. Мары, моры, мороки, лихорадки-ледеи, помогите врагов заморочить вернее! Слово моё крепко будь: вора в трясину, убийцу на нож, пояс, хозяин, себе заберёшь! Мы переглянулись в темноте. Визарий не понял ни слова – видно по глазам. А вот у Аяны глаза круглились не хуже моего. Она бесшумно взяла Длинного за руку и повлекла за собой вон, пока те, что внутри, не заметили. - Что она сказала? – были первые слова Визария, когда мы отошли за соседний сарай. Я пожал плечами: - Ты знаешь, по-моему, она над ними посмеялась. Аяна покачала головой, а потом довольно сносно перевела на латынь: - Поиски не стоят плевка, ищущие – дураки. Воры и убийцы не получат пояс, который вернётся к хозяину. Визарий долго думал и молчал. Потом промолвил: - Для девы, опоенной маковым настоем, она слишком многое сказала. Нам нужно поговорить наедине. Как её найти? Аяна ответила: - Я знаю, как. Холодная клеть была заставлена бочонками, острогами, вилами и прочей утварью, назначение которой я успел подзабыть. Хотелось верить, что бедная женщина со своим ребёнком не здесь обитала зимой. В глубине помещения, подальше от входа и сквозняков, в светце горела лучина. Крохотная, но не щуплая трёхлетняя лопотунья укладывала рядом с собой соломенную куклу. Постель была сложена из старых шуб, ещё какого-то тряпья. Девчушке и самой было в ней не слишком уютно, но о куколке она заботилась больше. Что-то ласково шептала ей, а потом тихонько запела. И моё сердце остановилось… Лунный мост дрожит. Лунный пёс бежит. Он давно бежит да издалека. Ищёт лунный пёс, Кто с собой унёс, Кто закрыл моё сердце на три замка? Не звезда блестит – То орёл летит. Высоко летит, зрит во все края. Ищет тот орёл, Кто в ночи ушёл, Кого жду-пожду у окошка я? Не с небес огонь – Скачет Солнце-конь. Скачет много лет, да ещё скакать. Не видать огня, Не спасти меня, И того, кто ушёл, уж не отыскать! Никто не знал песню, которою я спел только раз. Никто, кроме той, кому она предназначалась – той, кого, должно быть, и на свете-то нет. Но смешная желтоволосая девчушка была. И она пела про лунного пса. А потом спела такое, чего я никогда не слышал: Пусть сбежит беда, Как весной вода. Браным полотном ляжет торный путь. Да не станет зла! Я сама ушла. Вспоминай меня - да счастливым будь! Дверь за нашими спинами тяжко бухнула. Гейст стояла, прислонившись к косяку, и не поднимала глаза. Девчушка воскликнула радостно и на удивление чисто: - Мама, видишь, они пришли! Теперь всё хорошо, да? Потом принялась деловито шарить в своей постели, обернув ко мне счастливую мордочку: - Лучик, на! И протянула мне тяжёлый воинский пояс дублёной кожи с золочёными накладками. - …Одного прошу у тебя, Хорс-солнышко. Скажи, где суженая-милая моя! Кто похитил её, где скрывает? Нахмурился Хорс-солнце, говорит: - Похитила твою милую сила тёмная. Под землёй, в пещерах смрадных от глаз моих прячет. Не выручить тебе одному. Пойди в леса дикие, найди там Тура-богатыря – он тебе поможет. Едет Лучик на коне золотом, рядом перунов вещий пес бежит, на поясе волшебный меч в ножнах спит. Бойся, сила темная! Найдёт Лучик Тура-богатыря, пойдут они вместе Лучикову милую спасать. Кто ж устоит? Едет Лучик горами высокими, долами широкими, лесами дремучими – ищет Тура-богатыря. И у ветра-Стрибога спрашивал, и у водяниц, и у древяниц – никто не знает, куда Тур-богатырь подевался. Кручинится Лучик, печалится, думу думает. Решил развеяться, от дум отвлечься – зверьё по лесу погонять. Едет Лучик лесом, слышит, ревёт кто-то. Хотел поближе подъехать – посмотреть. Чем дальше едет, тем гуще, страшнее лес становится. Уже и конь его пройти в лесу не может. Пожалел Лучик друга, дальше сам по чащам-буреломам пошёл, посмотреть, кто же это так страшно ревёт. Долго ли, коротко ли, но добрался Лучик на полянку махонькую. Смотрит - посреди поляны мёртвый дуб стоит, а у дуба дикий бык-тур цепями привязан. Он-то и ревёт громко. Подошёл Лучик к туру, а тот вдруг говорит ему человеческим голосом: - Спаси, молодец! Принеси водицы испить! Подумал Лучик, спрашивает у быка-тура: - Кто ты есть, лесная тварь говорящая? Отвечает ему бык-тур: -Я Тур-богатырь. Я с тёмною силой бился, но перехитрили меня волхвы – обратили в быка-тура, да тут привязали, чтоб не нашёл никто. Помоги мне, молодец – дай испить водицы ключевой. Вернётся ко мне силушка – освобожусь из плена. Кивнул Лучик, пошёл за водицей ключевой. Через чащу пробирается, через буреломы продирается. Вышел к роднику. А с собой только фляжка малая. Набрал он водицы во фляжку – понёс Туру. Испил Тур из фляжки, заревел, дёрнулся. Но не смог путы разорвать – видать не вся силушка ещё воротилась. Попросил тогда Тур Лучика ещё водицы ключевой принесть. Трижды три раза ходил через чащу да буреломы Лучик – носил богатырю воды, пока не разорвал Тур путы свои, не освободился. Благодарит Тур-бык Лучика. Лучик Туру и сказывает, как украла сила тёмная его милую-суженую, да как служил он службы богам светлым – Прове-Перуну, Хорсу-солнышку, как добыл он себе меч волшебный, коня солнечного, да как послал его Хорс Тура-богатыря искать. Закручинился Тур, замотал рогатой головой. - Не могу я, - говорит, - Лучик, с тобой идти, невесту твою спасать, покуда не вернётся ко мне облик мой прежний – богатырский. А вернуть его может только пояс мой золотой. Как надену его, так снова Туром-богатырём обернусь, а без пояса так диким зверем и буду. Закручинился Лучик, спрашивает: - А где пояс твой, Тур-богатырь? Отвечает Лучику Тур: - Пояс мой у волхвов, что меня в быка превратили. Человеку пояс мой силу невиданную даёт. Нужна волхвам эта сила! Покачал головой Лучик: - Нужен волхвам пояс. Да только мне нужнее. Укажи мне дорогу, Тур-богатырь, я добуду твой пояс! Поблагодарил Лучика бык-Тур, да пошёл ему дорогу указывать. Долго шли, да всё ж пришли на вражьи волховьи земли. Туру нельзя волхвам на глаза показываться – опять силу отнимут, в цепи закуют. Показал он Лучику, где капище, да и ушёл в лес обратно – ждать Лучика с поясом. Три дня и три ночи смотрел Лучик на волхвов. Смотрел, да заприметил, что силу пояса берёт страшный волхв в волчьи шкуры одетый. Ходит с волхвом вещунья странная – то ли мнится Лучику, то ли похожа она на кого-то близкого… Визарий Я увидел, как твердеют плечи Лугия, как каменеет шея. Угрозы не было, и всё же мой друг замер, словно узрел призрак. Нет, призрак был – мгновение спустя Гейст обнаружилась за нашими спинами. Дальше всё случилось нереально и быстро. Вначале она подняла глаза, и я поразился их сияющей красоте. Девочка-то юная совсем, теперь седые волосы обмануть не могли. И какое выражение стояло в этих глазах! Лугий напрягся, словно взлететь хотел, и спросил внезапно севшим, не своим голосом: - Жданка? А потом лукавый желтоволосый амурчик в льняной рубахе до пят, протянул ему Гераклов пояс – запросто так: - Лучик, на! Так. И что теперь? Хорошо, сейчас ночь – нас хватятся не скоро, кому мы нужны, а Гейст… не знаю, какие там у неё обязанности в посёлке, но оставлять их с дочкой нельзя! Бежать. Увезти подальше пояс и отчаянную колдунью; знала ли она сама, что делает? Я заглянул в сияющие глаза и понял – знала. Теперь она, наконец, отвела взгляд от зачарованного Лугия и обратилась ко мне: - Забери его, Правый. Негоже, чтобы им Тотила владел. Хозяин совсем скоро придёт. Я даже не сразу понял, что речь о поясе, у меня галл из ума не шёл. Словно на нём распахнулась привычная заскорузлая оболочка из дублёной турьей кожи, и наружу излился дотоле тщательно скрываемый свет. Не думаю, чтобы он видел и слышал что-то, помимо неё. Стало быть, принимать решение мне одному. Впрочем, кажется, Гейст уже приняла его сама. Я допустил фатальную ошибку, что позволил Теоклу увидеть, как мы седлаем коней. Бегство в ночи всё же не было продуманным шагом. Только позже до меня дошло: надлежало уехать втроём при ярком свете дня, отговорившись, что скачем искать к сарматам. А где-нибудь за околицей подобрать ворожею с дочуркой. Но всё случилось так, как случилось – не убивать же Теокла! Сколько времени пройдёт, пока он переполошит Тотилу и вождя? Девочку взяла к себе Аяна. Жданка ехала, ухватившись за Лугия, всё рассказывала, словно отыгрывалась за годы молчания: - Нет, тогда в святилище, пояс был ещё на нём. Не высказать, как я его боюсь! Страшный он – Тотила – мерзкий и страшный. Страшнее Рейна, тот от глупости своей и от грубости, а этот со всем миром за своё убожество рассчитаться хочет. Не знаю, что меня торкнуло – не взяла я в ту ночь маковый настой, выплеснула под дуб. Хотела видеть сама, своими глазами, не застланными дурманом сонным. И увидела… Она смолкает, но лишь для того, чтобы прижаться щекой к Лугиевой спине. Эта спина твердеет и ёжится от прикосновения. Неужели так страшна сбывшаяся мечта? - Много чего я видела в ту ночь, больше такого, чего не надо бы видеть вовсе. Видела, как люди Рейновы толпой топчут кого-то на земле, и все стали страшные, незнакомые. Видела Рейнову смерть, совсем скоро уже, недолго мне ждать осталось! И хозяина пояса видела, как он пришёл, чтобы своё забрать. Чудной он, хозяин-то, - ровно и не бог, совсем не страшен! – она снова обернула ко мне сияющие глаза. Девочка говорила по-германски, но совсем не так, как я привык слышать. Что-то похожее иногда проскальзывало в речи Аяны. Вот и хорошо! Кажется, моя жена добралась-таки до своих корней, будет, с кем о них поговорить. Если мы выберемся отсюда живыми. Интересно, снаряжают ли уже погоню? Над Понтом серел рассвет, день обещал быть ветреным. Может, пойдёт дождь и скроет наши следы? А Жданка продолжала: - Зрение незримого много сил отбирает. И у меня тоже, а Тотила и вовсе никакой становился – ни глаз, ни слуха, ни памяти. Дождалась я, пока он с богами набеседуется, довела волхва до дома, даже в постель уложила. Пояс сняла и прибрала. А он и не помнит ничего! – и хихикнула совсем как подросток. Да, было бы с чего нам веселиться. Дорога шла степью, слева краем моря горбились скалы. Я уже прикидывал, удастся ли нам скрыться в них, на равнине от погони не оторваться впятером на трёх конях. Ветер нагнал-таки сизую тучу, которая, глухо ворча, разворачивала щупальца дождя на далеко западе. До грозы пара часов, потом надо будет искать укрытие – больная Жданка с малой дочуркой дорогу в ливень не вынесет. Аяна всё оборачивалась, она первая заметила группу всадников человек в двадцать, появившуюся за нашей спиной. Хорошо, что у готов мало коней, но нам хватит и этих двадцати. Потому что драться с ними может только моя жена. Я не надеялся, что удастся их уговорить. - В скалы? – коротко спросил Лугий. Похоже, иного выхода у нас не оставалось. Мы въехали в короткое слепое ущелье, в полумиле от выхода обрывавшееся стеной. На эту стену нам карабкаться под дождём, если не поторопимся. Коней пришлось бросить. Аяна не стала их треножить: - Готы всё равно подберут, а так хоть ускачут на волю. Не знаю, сколько лет она неразлучна со своей Ночкой, но на долгое прощание нет времени. Мы поползли наверх, на руках затаскивая немощную Жданку и девочку. Стена была увита плетьми ежевики, за них можно было цепляться, но колючки подъём не облегчали. Камни, срываясь, ранили руки. Но по некоторым признакам над стеной местность должна пойти ровнее. Вскарабкавшись, я с ужасом обнаружил, что в двадцати шагах справа от нас имеется пологая промоина. Её не было видно снизу, есть малая надежда, что готы предпримут подъём там же, где и мы. А если они знают местность? Тогда одолеют скалу, даже не запыхавшись. Внизу уже слышались возбуждённые голоса и ржание коней. А Жданка и Златка совсем выбились из сил. Нас догонят ближайший час. Значит, жить нам осталось примерно столько же. Гроза, которая могла бы задержать погоню, запоздает. Мы в отчаянии посмотрели друг на друга. Время, где взять время? Положим, я спущусь сейчас вниз. Как долго я сумею морочить Рейна? Хватит ли Лугию этого времени, чтобы отыскать укрытие? Нет, лучше продолжать путь под дождём, рискуя сорваться. Пояс Геракла не должен снова достаться Тотиле, слишком страшны последствия. Неспроста Боги даровали вещи, наделённые Силой, лишь героям, и то не каждый день. - Так, делаем следующее: я сейчас иду к ним и пытаюсь завести разговор. Ты, Лугий, уводишь всех дальше в горы. Если мне удастся, они не успеют подняться до грозы. Спрячешь пояс, если надежды не останется совсем никакой. - А ты? Мой друг, не считал тебя способным на пустые вопросы! - А я сделаю, что смогу. - Не ходи, Правый! – внезапно сказала Жданка. – Негоже, чтобы сын без отца рос. Как просто она ухитрялась говорить потрясающие вещи! Я перевёл взгляд на Аяну. Она коротко кивнула и всхлипнула, утыкаясь мне в грудь. Чудаки, как же вы не поймёте, ведь всё так просто? Если я не пойду, моего сына никогда уже не будет. И его матери тоже. Моего появления не ждали. Кажется, о промоине люди Рейна не догадывались, они готовились штурмовать стену. Хорошо, лишний час времени, после того, как со мной будет кончено. Я молча встал за их спинами. Нелегко это всё-таки – торопить собственную смерть. И лишь когда первые готы, вооружившись верёвками, полезли на стену, я подал голос: - Рейн, скажи своим людям не ходить туда. Ничего там не найдёте, обдерётесь только. Они оцепенели на пару мгновений, я понадеялся, что удастся их заговорить, но продолжить мне не дали. Заготовленным верёвкам тут же нашли применение, я не очень и сопротивлялся – куда одному против двадцати! Когда они стали меня избивать, прежде я ощутил не боль, а обиду. Почему не убить по-воински, обязательно топтать связанного? Впрочем, это была праздная мысль. Пока я ещё жив, они никуда не двинутся. А значит это время, которое я выиграл у смерти для своих. Вести от богов пришли одновременно. С неба рокотнул громовой раскат, и в лица бросило пылью. А потом кто-то за шиворот вздёрнул меня с земли. Спасибо, громовой Донар, или как тебя там! - Неразумно, Рейн! – этот голос ни с кем не спутаешь. – Зачем его убивать сейчас? - Эрик, не отнимай добычу у волка, - вкрадчиво произнёс Тотила. - Нет, ребята, вы непроходимо глупы. Ну, убьёте его, а дальше что? Думаете, после этого его страшная баба отдаст вам пояс Донара? У неё в колчане два десятка стрел, она истратит их все, но за мужа рассчитается. А потом? Много ли вас останется, чтобы драться с ней на мечах? Подумали? Вот и хорошо, хватит Меча Истины уродовать. Уважаемый, между прочим, человек. Рейн катнул на щеках желваки, будто пережёвывал камни. Но ответил Эрику всё же Тотила: - А что ты предлагаешь, воин? Да, мне, честно говоря, тоже хотелось бы знать. Хотя за избавление от пинков уже спасибо. Но потом Эрик весело заговорил, и мне захотелось, чтобы этого умника здесь не было вовсе. - Сейчас мы все спрячемся в пещере и переждём грозу. Переночуем заодно, лить будет долго. А завтра утром представим Аяне живого мужа. И предложим отдать цацку по-хорошему. Не отдаст – начнём свежевать его прямо у неё на глазах. Как думаете, долго она будет спорить? А ведь Лугий был прав – гад ты, Эрик! Но то, что ты предлагаешь, даст моим ещё кучу времени. Кажется, Тотила подумал о том же: - Мы будем в тепле сушить свои задницы, а проклятый галл с девками унесёт пояс? Эрик коротко рассмеялся: - Далеко ли? Жрец, ты никогда не был там, наверху. Думаешь, что тропа бесконечна, а пройдёшь сотню-другую шагов и окажешься на ровной такой площадке над морем. С которой только лететь. Не заметили, есть там у них крылья? Проклятье, почему я об этом не подумал? Ладно, галл опытный боец, попробует найти выход. Только бы эти согласились на предложение Эрика! Рейн отвернулся к скале, его загривок бугрился вздувшимися мышцами, как у быка. - Мы полезем сейчас. Галл уводит Гейст, я должен её получить. Кажется, дружине нравились мысли Эрика – с места не двинулся никто. Тогда вождь зацепил железной рукой щуплого паренька и швырнул к стене: - Иди, Хунд! Тот, кого назвали собакой, съёжился и утёр нос, но не полез на кручу. Вместо него из толпы вышел Хаген: - Довольно, Рейн! Ты уже всем показал, каков ты вождь. Хочешь, чтобы мы, как бараны, карабкались под стрелы по мокрым скалам ради твоей рабыни или кто она тебе? Она нам здорово нужна? Обернувшийся Рейн стал вовсе похож на оживший валун: - Пока я здесь вождь, будут слушаться меня, а не смазливого белобрысого выскочку. - Это ненадолго, - отозвался Хаген, улыбаясь своей треугольной улыбкой. – Только пока ты жив! Дружина словно бы давно ждала этих слов, расступилась, освобождая площадку спорящим. Эрик потянул меня за ворот в задние ряды, я споткнулся, поэтому и заметить не успел, как всё случилось. Соперники только выхватили ножи, а в следующее мгновение Рейн уже корчился на земле, зажимая рану, и его кишки скользкими змеями тащились по щебёнке. - Вот так, - сказал, по-прежнему улыбаясь, Хаген. Потом убрал нож, вынул свой меч и одним ударом снёс умирающему голову. Переждал, пока окончатся конвульсии, вытер оружие об одежду убитого, и лишь потом поднял на нас глаза. - Ты прав, Эрик. Поднимемся завтра. Дождь обрушился сразу, словно ждал этих слов. * * * Меня поместили в самом дальнем углу пещеры и забыли. Ближе к выходу горел большой костёр, там сдержанно говорили и ужинали дружинники. Новый вождь ходил между своими людьми, он не мог себе позволить роскошь отдыха. Тотила несколько раз пытался заговорить с ним, но Хаген лишь презрительно отмахнулся: - Отныне, жрец, ты будешь делать то, что я скажу! Меня прикрывал от них выступ скалы. Что я этим выигрываю? Можно попробовать перетереть верёвки, но как я проберусь мимо них? А потом думать о бегстве стало бессмысленно - ко мне приставили охрану. Неудивительно, что охранником оказался Эрик. Он принёс глиняную миску полную воды, и принялся тряпкой стирать кровь с моего лица. Холодная вода лилась за пазуху, неприятное было ощущение. - Это правильно, умой его, а то жена не узнает, - над нами вырос Хаген. Очень неудобно смотреть на мир одним глазом в темноте, лежа на земле – многие подробности ускользают. Надеюсь, я ещё увижу что-то и другим. Через пару дней, когда синяк спадёт. Пока же я мог только гадать, что у них на уме. - Как думаешь, твоя жена отдаст пояс за тебя? А я стараюсь об этом не думать. Потому что знаю ответ. Я старательно думаю о том, что Эрик мог ошибиться относительно пути. Как будто мыслями раздвигаю скалы с их дороги. Лугий говорит: «Не бывает положений с одним лишь выходом. Даже если тебя уже съели!» - Сердишься? – Эрик склоняется надо мной. Я лишь хмыкаю в ответ. Это больно, кажется, мне сломали нос. - Это лучший выход, ты понимаешь? Не хотелось, чтобы тебя убили. Завтра мы попросим хорошенько, и Аяна отдаст пояс мне. Я уж позабочусь об остальном. Горько мне. Горько и больно. - Лугий был прав – нельзя доверяться героям. Эрик коротко и невесело смеётся: - Бедный галл, что он об этом знает? – и начинает рассказывать, словно надеясь, что я прощу. – Я родился, чтобы стать героем. Сам видишь, какой – только скалы крушить! И я им стал, прежде чем понял, кто я есть. Жил по чужой указке, исполнял приказы и думал, что поступаю правильно. Вот, а однажды… я спас одного парня, и он мне объяснил, что быть человеком намного труднее, чем быть героем. Мой друг - он не из покладистых, и я стал непокладистым вслед за ним. Понял одну вещь: каждый сам выбирает, как ему жить и что делать. В противном случае всё теряет смысл! Я не мог не прервать эти излияния: - Очень свежая мысль. И такая глубокая! - Ты злишься? Ещё бы, я б тоже, наверное… не думал, что втравлю вас в такое. Если бы я сам смог его найти! А кто спрятал пояс? Гейст? Молодец девчонка! Я бы не догадался. Мой дружок - великий умник, он бы, наверное, понял. Но мы расстались лет сто назад, так что пришлось самому. Я как услышал, что творит пояс Геракла, просто сон потерял. Увидел – вовсе... Потом ещё кража эта. А потом в таверне встретил вас с Лугием. Ты похож на моего друга, такой же умник и книжник, и я подумал, что ты-то найдёшь. И подошёл к вам. - А когда мы не согласились, поехал к сарматам? - В самую точку! Как догадался? - Не я, Лугий. Псалии. - А-а, говорил же Замире: «Не надо цацек на память!» - он заботливо склонился надо мной. – Устал? - А ты как думаешь? Эрик усмехнулся: - Думаю, устал и очень зол. Ничего, потерпи, друг! Завтра всё закончится. Пояс не попадёт в руки Тотилы, незачем гниде сила, это я тебе обещаю. - Да, он попадёт к тебе. И что это будет стоить миру? - Ничего, я думаю. Потому что это будет правильно. Я не тянул его за язык, но Эрик продолжил. Сейчас он совсем не пытался походить на варвара, а то, что говорил, было действительно неожиданным и новым. Кто он, в самом деле? - Вся эта катавасия с волшебным поясом была бы обычным делом тысячелетия назад, когда люди только начинали познавать себя, а боги щедро одаряли их. В своих интересах, разумеется. Эра героев закончилась с Гераклом и удальцами времён Троянской войны. Мой премудрый друг утверждает, что с того времени начался закат Олимпа. Люди додумались, что могут сами принимать решения и даже перечить богам. Но смертные ещё не могли обходиться без них. И богам без людей было кисло. Тогда договорились, что обряды и культы установят законную связь между мирами бессмертных и смертных. Немногие жрецы стали посредниками, а люди зажили своим умом. Со временем иные и вовсе перестали нуждаться в богах. Как римляне, которые гордятся тем, что своего могущества добились сами. Ты, должно быть, знаешь, как пятьсот лет назад римлянин Сулла ухитрился прогневать Аполлона? С того и пошло кувырком. Боги полезли в драку: Марс – за Рим, Аполлон – против. Кто за Марса, кто за Аполлона. И кто на нас с мечом, на того мы с дубиной. Все средства хороши. Ну, и додумались обходиться без посредников. Культы побоку, пусть жрецы бессильно доживают свой век. А боги вновь, как в древности, принялись одарять смертных тем, что теперь именуется магией. Расставлять ловушки, как твой Забытый: произнеси словечко – и на тебя обрушится неземная благодать. Со всеми последствиями. И пошло твориться Хаос знает, что. Тогда и пояс Геракла оброс своей невозможной силой. Безумно интересно было всё, что он говорил. На какой-то миг я даже забыл, где нахожусь, и с какими удовольствиями это сопряжено. Откуда он всё это знает? - Да, но римляне отрицают магию. - Ещё бы! В этом божественном агоне колдовство самого различного свойства направлялось, главным образом, против них. Потому они и спелись с христианами. Иисус был хорошим парнем, но главное свойство культа человека-жертвы – гасить вокруг себя все проявления магии. Сам он немалыми магическими способностями обладал – один из богов постарался, а вот последователям сущая мелочь досталась. И то лишь тем, кто нарвался по нечаянности на милость иных богов. Да не в этом дело. Для христиан главное – не силу обрести, а воссоединиться с Иисусом в Царстве Небесном. Теперь понимаешь, почему римляне приняли Христа? Этот пояс в руках христианина враз утратил бы все свои свойства. А вот нету здесь христиан! - Нету, - подтвердил я. – Так тебе нужен пояс? Он пожал плечами: - А чего ж? Красивая и полезная вещь. Говорить, вроде, дальше не о чем. Тем более что завтра резня продолжится. И Хаген будет драться уже с Эриком. И есть вещь, которой мне уже не узнать. - Эрик, ты разглядывал когда-нибудь пояс? - Да, много раз. - Скажи мне, что там изображено? Какой тринадцатый подвиг? - Освобождение Прометея. Голоса за выступом стихли, и костёр тускнел, затухая. Внезапно Эрик наклонился и перерезал мои путы: - Вот, Визарий! Ты можешь уйти! А можешь поверить мне и остаться. Обещаю тебе, я всё сделаю, как надо! Всё-таки у него очень выразительные глаза. Лугий Не могу сказать, что я чувствовал, когда он ушёл. Во мне все чувства замёрзли, когда узнал Жданку в поседевшей сельской колдунье. Оказывается, можно опоздать навсегда. Я об этом догадывался уже четыре года назад, когда вернулся в их село. А сегодня узнал окончательно. Девочка ведь была, милая девочка, шестнадцать лет всего! Теперь двадцать, значит… А потом Длинный коротко кивнул мне и исчез в скалах. Он никогда не любил долгих прощаний. Мы ведь каждый раз перед поединком прощались навсегда. Но я не принимал всерьёз – он самый умный, он всегда прав. Вон, и Жданка Правым нарекла. Он и сегодня ушёл без лишних слов. Мы лезли наверх, а снизу слышны были голоса, потом и вовсе рёв. Аяна чуть не сорвалась тогда. Я подгонял, почти тащил их – вперёд, вперёд! Иначе всё бесполезно. Внизу умирал самый лучший парень, чтобы мы могли уйти как можно дальше. Он умирал там, а я ему за все годы слова доброго не сказал, всё честил обломом да орясиной. Теперь некому говорить будет. Слишком много всего, это хорошо, что я не чувствую почти. Девчушка золотоволосая, синеглазенькая – она не Рейна ведь! Три года… что я теперь делать буду?.. Аяна шла впереди, там открывался простор. Нас поливало дождём, но это не страшно – дальше только идти. Но она вдруг встала, и в спине была безнадёжность. Я подошёл к ней. Впереди и вправду был простор. Море шевелилось и рокотало на скалах далеко внизу – только чайке долететь. Мы пришли. Дальше можно не торопиться. Сзади вдруг заревела моя дочь. Не думаю, чтобы она понимала положение. Просто устала. Мы его понимали. И так выходило, что Визарий погиб зря. На площадке негде было укрыться от дождя и ветра. Мы сели у скалы, прижавшись друг к другу спинами, упрятав Златку понадёжней в тепло. На коленях Аяны лежал проклятый пояс. Она смотрела с холодной решимостью. - Как полезут, в море его упокою. - А потом? - Буду стрелять. Хорошо, ты это можешь делать. А что делать мне? Или преисполниться мысли, что караю их за убийство Визария, и верить, что мой Бог простит? Рядом дрожала бесплотным телом Жданка. Жданка? …я думал, можно испачкаться в крови, но не коснуться грязи. Мне досталось и то, и другое. Но ей это было всё равно. Она не красавицей была, моя девочка. Красавицы, видел я их! Разве в этом дело? Она меня принимала, несмотря на грязь и кровь, видела таким, каким я себя видел лишь в мечтах… прежде, чем мечты в первом бою растоптали… А глаза лучились! Как жить на свете с такими глазами, когда они всю тебя на погляд миру выставляют? Тебя такую беречь надо, чтобы не тянулись чужие лапы к лебединой мечте. И голосок другой был, звонкий. Она ведь подпевать мне взялась. Потому и запомнила песню, дочке передала. Хоть говорила и тогда уже странно: вроде не о том, что есть, а о том, что похоронил и скрываешь от всех под неподъёмной скалой. И от себя самого скрываешь… «Лучик, ты хороший!» Хороший! Всего-то. Я за эти слова горы сдвинуть мог. А не смог даже простого – вовремя на помощь прийти. Пока жила на свете моя девочка с голубыми глазами… а не ведьма седая, болью изломанная!.. Утро вставало ясное, умытое дочиста дождём. Там, внизу, должно быть, кровь тоже смыло – не найдёшь. Только нам вниз нет дороги, нас и здесь найдут. Вначале послышались из-за поворота голоса. Гомонили сдержано, без гнева. А чего злиться – добыча вот она, некуда ей бежать! Бросать, что ли, пояс в море? Мы промедлили с этим, и они вышли на вершину. Рейна я не увидел. Тотилу вели не слишком бережно. Впереди шагал белобрысый Хаген. Умный он парень, Хаген, не зря я его опасался. А вожак где? За спиной коротко охнула Аяна, только тут я разглядел две головы, что над остальными существенно возвышались. Эрик от солнца щурился. Длинному щуриться было нечем – у него пока один глаз за двоих трудился. Морда в синяках, рубаха в крови, верёвками обмотан, как колбаса. Хорош! Аяна вышла вперёд: - Стоять! – голос был чужой – низкий, хриплый, простыла за ночь? – Я его сейчас в море брошу! Гераклов пояс она держала обеими руками, лук болтался за спиной. Молодчина, амазонка называется! Бери нас теперь голыми руками. - Не торопись, красавица, - мурлыкающий голос Эрика был почти весёлым. – Погляди, кого я привёл! Отдай цацку – весь твой будет! – и весело прищурился. – Ну? Был момент, я поглядел на Визария, ожидая, что он остановит её. Но Длинный стоял молча, даже на Эрика не смотрел. Неужто жить захотел? Не знал за ним такого! Аяна колебалась недолго. Когда здоровяк двинулся вперёд, раздвигая готов и таща за собой Визария, она сделала шаг. И отдала пояс Эрику. И взамен получила своё сокровище, которое тут же принялась из верёвок выпутывать. Не очень у неё получалось – руки тряслись. Длинный не шевелясь на Эрика глядел. А готы загомонили радостно, Хаген двинулся вперёд. Только Эрик ему не отдал пояс. Отошёл подальше на обрыв, полюбовался золотым блеском: - Отменная работа! А потом застегнул его на себе. Не думаю, чтобы Хагену он был впору, белобрысый слишком худощав. А вот Эрику подошёл – волос лишний не всунешь. Прищёлкнул языком: - Вот так правильно будет! – и обернулся ко всем. – Чего уставились, олухи? Думали, что обокрали вас? Мечей Истины во всём обвинили, баб догонять взялись. И это всё из-за куска дублёной кожи с блестяшками? И добро бы он вам для дела нужен. Так нет же, соседей резать, друг другу кишки выпускать! А вот не будет по-вашему! Я так сказал! И прежде, чем кто-либо успел вымолвить, просто шагнул за край скалы – туда, где внизу лохматилось пенными бурунами море. Только чайка всхлипнула коротко… Какая была тишина! Потом мы все вперемежку кинулись к краю. Не знаю, может, надеялись, что выплыл? Или думали, что он висит на скалах, и можно достать пояс. Внизу не было никого. И вдруг кто-то тонко запищал, завыл горестно. Я не сразу узнал голос. Тотила! Слепец ковылял, шаря руками, как потерявшийся младенец. Никто его не останавливал, так бы и улетел за край. Остановил властный Жданкин голос: - Жрец! Ты не сможешь его вернуть. Хозяин забрал своё добро. Ты сам видел! Бог ходил среди вас, но вы оказались недостойны своего бога. Чего ты хочешь теперь – свалиться за ним? Хаген резко поймал за плечо слепого, дёрнул его в толпу, там подхватили. Калека ещё плакал, его не жалели, но и не гнали. Белобрысый стоял впереди всех и непонятно смотрел на нас. Где же Рейн? Что у них там случилось прошлой ночью? - Пояса больше нет, - без особой печали сказал Хаген. Визарий кивнул, соглашаясь. С этим вообще было трудно не согласиться. - Значит, нам здесь нечего больше делать? - Вроде бы так. Белобрысый усмехнулся: - Меч Истины, ты, никак, рад тому, что случилось. А как твои сарматы? Визарий пожал плечами: - Меня позвали не сарматы, а Геракл. Таким вещам не место среди смертных. Смертные должны управляться сами. - Согласен, - коротко кивнул Хаген. Он сделал знак своим молодцам и пошёл прочь с вершины, оставляя нас одних. Визарий смотрел ему вслед, и глаз, не закрытый синяком, был печален. - Всё окончилось ничем. А могло окончиться трёпкой. Геракл, говоришь? Ненавижу героев! Жданка, усевшаяся вновь под скалой, чтобы убаюкать испугавшуюся Златку, глянула на меня строго: - Не надо, Лучик. Ты не должен так говорить. И тихо запела голосом, который звучал совсем не так, как прежде. Я расслышал слова… и перестал быть… Она пела о том, как умирают воины в неправом бою, потому что верят в его справедливость. Как прощается всё теми, кто любил, как очищается память, и павший уходит на небо чистым, как в миг рождения. Как прорастают травой курганы, овеянные славой. Как добрая слава отцов зовёт в бой сыновей. Как умирают в неправом бою простаки - и уходят прямо в легенду… Ты был не прав, Сиагрий, о нас сложили песню! Это сделал не я… Она пела так, словно все мы были герои. Словно это о щербатом старом солдате, погибшем много лет назад, о Визарии, глядящем на мир подбитым глазом, обо мне самом, были сказаны эти слова: Жить по совести. Умирать за справедливость.