Холодное сердце.

      С момента избиения Могри прошла неделя. Все это время Кинсли продумывал, как сделать так, чтобы все возненавидел и убили эту паршивку Крау. В голову не шло ни одной нормальной мысли — только договориться с парнями с соседних камер, чтобы те ее убили. Отогнав эти идеи в дальний угол своей запыленной фантазии, набрал секретаршу, чтобы та принесла горячий кофе. Откинувшись на спинку кресла, устремил взгляд в потолок. Кинсли захотелось поиздеваться над девушкой, но только для одной цели — Могри должна бояться надзирателя, а не смеяться над ним. Щелкая ручкой по столу, он нервно сглатывал. Секретарша никак не принесет кофе, от чего надзиратель злится еще больше. Сломав ручку, кинул ее в стену. Красивая блондинка зашла в кабинет; поставив поднос с кофе на стол, подошла к Кинсли. — Ты можешь идти, — безразлично произнес он, отпивая кофе. Та лишь фыркнула и вышла из кабинета.

***

POV Могри.       Целую неделю я жила спокойно в своей камере. Никто не трогал меня: не обзывал, не пытался посмеяться. Но сегодня я не могла уснуть всю ночь, а это означало лишь одно — Кинсли обязательно вызовет меня к себе. К тому же все утро его секретарша носилась то за кофе, то за новыми ручками, которые, видимо, надзиратель ломал из-за нервов. Интересно, что на этот раз он придумает, чтобы вызвать меня к себе.       Каждый день ко мне заглядывал Дигги, расспрашивая о моем самочувствии. Честно говоря, намного лучше мне не стало: остались синяки на ребрах и ссадины на лице. Спустя несколько часов — в двеннадцать — ко мне подошел Дигги. Он был какой-то слишком грустный, словно у него кто-то умер. Подойдя к камере, он ее открыл, добавив: — Мистер Кинсли желает видеть тебя, — усмехнувшись его словам, протянула руки, чтобы он нацепил мне наручники и повел к садисту-надзирателю. — Сказал, что хочет проверить твое состояние.       Когда мы шли до кабинета начальника, в голове всплывали моменты той ночи. В глазах резко помутнело и казалось, что я в тумане. Все тыкали в меня пальцем, то и дело повторяя «какая она бледная!». Посмотрев на себя в стекло, убедилась в правильности их удивления: мой оттенок кожи сменился на пепельно-розовый. Казалось, будто я умираю. Помумтнение слегка проходило, однако боль в области сердца только росла. Диг не замечал ничего, а просто шел к кабинету, где меня ждет надзиратель и очередные его выходки.       За этот промежут времени я уже почти придумала план своей мести — оставались только весьма важные детали.       Почувствовав слабость в ногах, присела на пол. Все охранники уставились на меня, а Дигс поднял с пола, встревоженно спросив все ли со мной в порядке. Кинув ему жалкое «да», кое-как поднялась — с его помощью — с пола, и он мне открыл дверь к Кинсли. Тот же стоял посреди кабинета и наблюдал за всем через телевизор, который показывает запись видеокамер. С его лица никак не сходила злостная ухмылка. Кажется, ему очень понравился тот факт, что мне ужасно плохо, а в сердце будто вставляют малюсенькие иголки, надавливая каждый раз сильнее и сильнее. Зайдя в кабинет, рухнула на мягкий кожаный диванчик, а Кинсли довольно расселся на своем кресле, хотя, можно даже сказать, расстекся на нем. Он не был толстым, наоборот, дорстаточно худым, но кода он так садился в кресло, казалось, что Кинсли не меньше слона или здорового бегемота, однако его хищный тигриный взгляд всегда говорил обратное.       Достав крупные сигары, закурил. Мне было абсолютно все равно на любые его действия в мою сторону, даже тот факт, что запах табака вызывает рвотный рефлекс, меня нисколько не смутил — перед Кинсли я держалась уверенно. Хотя сердце так и норовило выбрыгнуть из грудной клетки и убежать с дикими воплями. Откинув голову на спинку дивана, стала ждать, когда он заговорит своим басистым наглым голосом. Если задуматься, то надзиратель был очень даже привлекательным человеком. Накачанные руки и тело, ярко выраженные скулы были слегка грубы, что придавало ему большей мужественности, легкая щетина на лице создают впечатление, что он солидный бизнесмен. В общем, он очень приятный на внешность, а его характер желает лучшего — Кинсли ужасный садист, любит, когда люди страдают по его прихоти, радуется, если положение чье-то ухудшается.       Неловкая тишина его угнетала, словно он солнце, а его заслоняет грозовая туча. Встав из-за стола, он пошел ко мне, медленно щелкая ручкой. Не знаю, почему он так нервничает, ведь раньше причинить мне боль словами ему было расплюнуть. Возможно, я что-то пропустила за эту неделю, и он стал нормальным человеком. Встав передо мной, наклонился, чтобы начать говорить: — Что ж, мисс Крау, ваша прошлая выходка не далась так легко, как хотелось, да? — Кинсли громко рассмеялся, нервно дергая глазом. — Я знаю, что ты сломлена, можешь не притворяться. Я не поверю тебе. — Господи, ты действительно думаешь, что после того случая я стану тебя бояться? Если это так, то спешу огорчить — ты слишком жалок и самоуверен. А твои попытки сделать мне плохо не увенчаются успехом.       Это явно разозлило: вены на руках набухли, а глаза покраснели. Подойдя к столу, он снова развернулся ко мне и брызнул в лицо горячим кофе. Жидкость здорово жгла, особенно в тех областях, где есть раны. Кинсли рассмеялся и повалил меня на пол, когда я встала и схватилась руками за лицо. Надзиратель подошел ближе и ударил по ребрам, попав в область сердца. Казалось, что тысяча фейерверков взорвалось у меня в груди, а осколки пытались все попасть мне в сердце, играя в догонялки. Кажется, я стала терять сознание.

***

      Я не знаю, что он тогда чувствовал; я не помню, как он отреагировал, когда заметил, что я не двигаюсь. Осталось в памяти лишь то, что в его глазах наконец появился страх и боязнь последствий. Очнулась я в больничном корпусе нашей тюрьмы. Мне доводилось бывать здесь пару раз. Первый был, когда меня только перевели сюда, ну, а второй — когда охранники Кинсли избили меня. К телу были проведены различные аппараты, которые ужасно пищали, в глазах был туман, а тело ужасно ломило. Ощущение было такое, будто я застряла в центрифуге, когда меня готовили к полету в космос. С каждой минутой становилось еще хуже: стук стрелок часов отбивал невыносимую дробь в голове, сердце болело еще больше, а приборы пищали громче. Я окончательно потеряла рассудок, когда пришел врач и вколол мне что-то.