Любая ночь кончается...

Тьма и пустота, высасывающая душу. А еще боль. Острая, разрывающая плоть, лишающая способности трезво мыслить. Завеса мрака колюче кутала, словно оборачивая в кокон, не позволяя даже вздохнуть без жгущей грудь раскаленной иглы, ввинчивающейся в сознание, пронизывающей все тело и заставляющей его корчиться в бесплодных судорогах. Клокочущий кашель разрывает легкие, срывая с губ хриплый болезненный стон. Кто бы мог подумать, что при такой боли можно еще жить? Или это кара за то, что восстал против Богов? Плата за могущество? Плата за то, что стал слишком силен, чтобы мир мог вместить его разум, силу и быть не слишком тесным для амбиций? - Ты - мой... - шепот, где-то на грани сознания, переходящий в его собственный крик. Ужас, сковывающий сознание, не передать словами. Все, что он так тщательно выверял, все, к чему стремился, рассыпалось золотыми песчинками в часах времени... - Ты - мой, Рейстлин... Рейстлин... Как давно он не слышал своего имени? Целую вечность, или несколько мгновений всего лишь? Времени в Бездне не существует... Здесь есть только Темная Королева, которая с великим наслаждением напоминает ему о том, как много он потерял. Рейстлин... Даже имя свое почти позабыл. Почти... Но сердце отзывается ноющей болью, потому что она произносит его имя голосами тех, кто был ему дорог... Это похоже на издевательство... Она шепчет его имя то полным сострадания голосом Крисании, то гулким басом Карамона, то тонким голоском Бупу... - Нет! - хрипло, сквозь кашель, шепчет черный маг, - Нет, я не твой... На глаза наворачиваются злые слезы. Или, быть может, ему это только кажется. Пытка. Пытка, длящаяся целую вечность. Кажется, она не кончится никогда. Пытка болью и страхом. Сколько раз она посылала ему сладкие видения, в которых он вдруг оказывался свободен? И сколько раз он обнаруживал себя в ее когтях, корчащимся от боли? Не сосчитать. Боль... Он почти рад ей. Когда приходит боль, Рейстлин не видит никого и ничего. Ему не посылаются видения, так настойчиво убеждающие его, что он свободен и так рвущие душу на части, рассыпаясь в прах, едва он поверит в них. Когда приходит боль, остается только корчиться от боли на полу, кашляя, выплевывая кровавые сгустки, дрожа от холода... Иногда еще его мучает тошнота. И тогда его подолгу рвет кровью... До потери сознания. И каждый раз он надеется, что уже не очнется, что милосердное небытие, наконец, примет его в свои объятия, избавив от страданий. Но оно, похоже, тоже отказалось от его пропащей, разорванной, истерзанной души. Кого винить? Конклав? Пар-Салиана, бросившего его на растерзание, сделавшего из него меч, который должен был сразить тьму, и в результате оказавшийся лишь марионеткой в чужих руках? Такхизис? Нет... Рейстлин не хотел уже винить никого. Он лишь жаждал не быть. Он пытался уйти от себя, раз за разом вонзая в ладонь кинжал, что был у его запястья на ремешке. Последнее средство для защиты его несчастного разума, который уже запутался в том, что же реально, а что является бредом. Тонкие струйки крови, стекающие по его золотистой, неестественной, словно бы металлической, коже, всегда приносили вместе с болью пусть краткое, но прояснение сознания. И, казалось, тогда он вновь был собой... Точнее, тогда он вновь был уверен, что он - Рейстлин Маджере, а вовсе не Фистандантилус, захвативший его тело... Нет, он не старый дряхлый маг из Истара... Он все же остался собой... Рейстлина уже ничто не удивляет. Не удивляет его и то, что в один из вечных мигов его мучений кто-то, принявший облик его ученика, что-то крича, пытается привести его в сознание. Он в сознании. Но он не хочет уже реагировать ни на что. Ни на рев пятиглавой драконицы, вонзающей когти в его беззащитную плоть, ни на крики очередного миража, легко оторвавшего от пола его обессиленное тело. Его даже не интересует, куда его несут, зачем... Рейстлин просто теряет сознание от головокружения и клокочущей боли в горле, вырывающейся наружу с хриплым стоном и кашлем. Он не слышит заклятий, гремящих и взрывающихся магией вокруг, разлетающейся осколками, словами, чей смысл его блуждающее во тьме сознание не способно понять... Он не чувствует, как его почти выбрасывает из Врат... Не слышит и торжествующего: " Я сумел!", которое оглашает Палантасскую Башню Высокого Волшебства. Не видит, как испуганно мечутся хранители по Башне, всполошенные криком темного эльфа. Рейстлин изломанной куклой лежит на холодном полу и... умирает. По крайней мере, именно так отмечает его все еще теплящееся сознание, отчаянно цепляющееся за жизнь, вопреки желанию самого мага. Он не чувствует, как его несут в его собственную спальню. Не чувствует, как с него стаскивают изорванную черную мантию, отирая тело влажным полотенцем, не ощущает он и того, как его, словно младенца, укутывают в теплое одеяло... Рейстлин вообще не чувствует, что он есть. Дальнейшее превратилось для него в смутные образы, которых Рейстлин вспомнить бы не смог. А когда пытался - в памяти оказывались лишь обрывочные ощущения. Его поили, словно маленького, он метался в кошмарах, звал брата... Ничего не изменилось, но, казалось, гнетущая, давящая пустота отступила... Даламар был счастлив. Он сделал то, чего не смогли бы другие. Он сумел похитить у Такхизис ее любимую игрушку. Расплата за это будет велика, но, о, Боги, Даламар сумел! Он побывал в Бездне и ускользнул целым и невредимым... И пусть взносом за это стали несколько жизней... Что ж... Цена не высока. Она стоит того, чтобы вытащить из небытия сильнейшего черного мага Ансалона и Кринна... Сначала, он думал, что все будет легко, достаточно лишь только шалафи прийти в себя. Но темному эльфу пришлось столкнуться с непредвиденными трудностями. Маджере был плох. Очень плох. Хотя бы взять тот факт, что в Бездне его болезнью и его здоровьем заниматься было некому. И, естественно, на состоянии Рейстлина это сказалось не лучшим образом. На следующий день, вопреки надеждам, Рейстлин так и не очнулся. Он лежал на подушках, бледный, словно мертвец, но его лихорадило и он метался в ознобе, дрожа, изредка заходясь своим жутким кашлем, который лишь ухудшился за то время, пока наставник пробыл в заточении. Даламару пришлось бросить все дела и остаться у его постели. Да, это нарушало все его планы, но... Не мог же он оставить его одного? И эльф готовил отвар, заставляя больного пить. Тот кашлял, едва способный глотать, но все же пил. Иногда приходилось менять полностью едва перестеленное постельное белье, потому что шалафи тошнило. Кровью. Совсем как тогда, у порога Большой Библиотеки... Прежде, чем Рейстлин открыл первый раз глаза, прошла почти неделя. Долгая тяжелая неделя, во время которой Даламару пришлось очень туго. Он почти не смыкал глаз, ненадолго проваливаясь в беспамятство прямо рядом с наставником. Иного ничего не оставалось, кроме как засыпать тут же - иначе Рейстлин дрожа от озноба, метался по постели. И только чувствуя рядом чужое тепло маг затихал, отогреваясь хоть немного. И Даламару казалось, что он проигрывает. Проигрывает, едва отвоевав Рейстлина у Такхизис, чтобы отдать его Чемошу... - Нет, - яростно шипел эльф, засыпая в кипяток острые травы для отвара, что пил Рейстлин, - Я не проиграю... Рейстлин был на грани. Он задыхался своим страшным кашлем, не приходя в себя. Изредка он открывал глаза и смотрел на эльфа бессмысленным воспаленным взглядом, и эльфа страшила боль и мука, что выражалась в золотых глазах. Он метался в бреду, стонал, бессвязно бормотал обрывки заклятий. Но так и не признавал своего ученика. Он отказывался пить куриный бульон. Даламар, конечно, помнил, что его шалафи ненавидит куриный бульон, но... Это был один из немногих способов хоть чем-то его накормить. Все остальное ослабший организм не усваивал. И Даламару приходилось изворачиваться, добавлять что угодно, что могло бы перебить запах и хоть слегка заглушить вкус. Иначе мага немедленно рвало. Даламар не знал, что вызывало у Маджере такую реакцию на треклятый бульон, но сам он его, к концу недели, начал ненавидеть пуще, чем, может быть, сам Рейстлин... Но, все же, его изобретательность дала плоды. Пусть Рейстлин все еще находился во власти своих кошмарных снов, он все же начал понемногу приходить в норму... На сколько это вообще возможно с его искалеченным здоровьем. И, наконец, на четырнадцатый день его безумного экстренного курса лечения, когда эльф уже почти утратил надежду, он услышал, сквозь сон, как Маджере, прижавшись к нему, хрипло шепчет: - Карамон... Ты здесь, Карамон... - и утыкается лицом в его шею. Даламар успевает подумать, что надо бы сказать, что он, де, не Карамон, но вместо этого, сонно обнимает наставника, который расслабленно обмякает в его руках и проваливается в беспамятство, не видя ни снов, ни видений от усталости. Но еще, где-то на границе его полусна, успевает мелькнуть мысль - "я победил... Все-таки, я победил"...