Вина

Не заметил, как зажёгся свет. Пришёл в себя, только почувствовав осторожные прикосновения к разбитой руке. Пашка стоял на коленях и аккуратно промывал ранки. Руку ощутимо защипало и Юра зашипел сквозь сжатые зубы. Кровь, обильно политая перекисью, шипела и пузырилась, а Паша, наклонив голову и продолжая обрабатывать ссадины, шептал, уговаривая: - Тихо, тихо, тихо… А потом Ткачёв поднял голову и посмотрел на Юру. В чёрных глазах отражалось… Понимание, сочувствие, желание облегчить невыносимую боль. Только это, и ничего больше... Юра замер, боясь поверить в то, что его не осуждают, не отталкивают, а происходящее внутри него полностью понятно этому другому, стоящему перед ним на коленях. Наконец-то, первый раз за прошедшие сутки, Паше удалось заглянуть в любимые глаза. И он опять испугался. От пережитой боли, всегда изумрудно-зелёные глаза сейчас были серыми, как пепел. Как будто чувство вины выжгло всё внутри Пономаренко, оставив только этот пепел на поверхности. Смотреть на такое было выше Пашиных сил. - Юр, закрой глаза, - тихо попросил он. Юрка покорно опустил покрасневшие веки. Осторожно, стараясь не делать резких движений, Паша начал раздевать Юру. Снял грязные кроссовки, стянул мокрую куртку с плеч, аккуратно освободил от остальной одежды. Мягко толкнув в грудь, заставил Пономаренко лечь на кровать. Потушил свет и забрался рядом, накрыв их обоих одеялом. Юрка был ледяным, и Паша прижался к нему всем телом, отогревая и успокаивая дрожь. Обхватив Юру за спину и затылок, прижав его голову к своей груди, принялся убаюкивать, укачивая как маленького ребенка. Губы целовали светлую макушку, осторожно касались виска, тихонько шептали на ухо: - Юрка, Юрочка мой. Бедный... Хороший мой… Родной... Я с тобой. Я всегда буду с тобой. Понимал ли Паша, что говорит, осознавал ли, что делает? Ведомый любовью, он действовал по наитию, инстинктивно, именно так, как нужно было в данный момент. Лежал, захваченный всеобъемлющей нежностью, сопричастностью, ощущая влагу из чужих глаз на груди и чувствуя, как чертятся влажные дорожки на собственных щеках. Прочитав эмоции в Пашиных глазах, Юра почувствовал, как что-то разжимается внутри. Как уходит напряжение, как расслабляется скованное тело. Паша бережно уложил его на кровать и так крепко обнял, что перехватило дыхание. А когда Ткачёв принялся убаюкивать и горячо и тихо шептать на ухо, Юра уже не смог удержаться. Плотину долго сдерживаемой боли прорвало, и переживания мутным могучим потоком выплеснулись на поверхность, вымывая тяжесть из сердца, просветляя сознание, успокаивая душу... Мужчины не плачут. Не рефлексируют. Никому не показывают своей слабости. Но здесь – можно. Потому что рядом тот, кто понимает, тот, кто принимает тебя таким как есть, тот, кто отдаёт тебе всего себя, не требуя ничего взамен. Два сердца, бьющиеся в одном ритме, две души слившиеся в одну. Одна тяжелая ноша. Теперь поделенная на двоих.