Вина

Как прошла вчерашняя ночь и сегодняшний день Юра не помнил. Воспоминания двухгодичной давности полностью вытеснили всё остальное. Это повторялось уже третий раз. Раз за разом… И Юра знал, что будет повторяться... Ровно столько, сколько лет ему отмеряно в этой жизни. Как прошло дежурство, как сдал смену, как ехал по заснеженной Москве не помнил. Очнулся только когда понял, что уже бог знает сколько времени стоит и пялится на скромный памятник за железной оградкой. Дата рождения, дата смерти. Улыбающееся лицо молодого парня. И единственная надпись внизу на сером граните... «Прости…». Он знал, что Стас тогда отнёс и оставил под дверью квартиры Петиной жены внушительную пачку денег. Как будто это могло чем-то помочь или кого-то утешить. Что вообще можно было сделать, чтобы как-то искупить, исправить? Ничего! Ничего нельзя вернуть назад! Юра отдал бы всё, чтобы никогда не было того дня, когда он припёрся к Стасу со своими подозрениями. Карпов, Юра был в этом уверен, тоже винил себя. В том, что совершил ошибку, оказавшуюся фатальной, что повёлся на подозрения и, не выяснив всё досконально, принял решение, приведшее к такому финалу. Избивая Юру в допросной, Стас избивал сам себя. Пытался избавиться от чувства вины, от боли, единственно доступным ему способом. Стоя возле памятника, Юра увидел приближающегося Карпова. Тот подошёл и остановился с другой стороны оградки. Стояли молча. Утешить друг друга нечем, слова не помогут. Каждый должен нести бремя своей вины самостоятельно, в одиночку. Затем Стас, всё также молча, развернулся и медленно двинулся на выход. Глядя в его удаляющуюся спину, Юре хотелось завыть. Он до скрипа стискивал зубы, до побелевших костяшек сжимал кулаки. Подойдя к памятнику, молча провёл рукой по шероховатому граниту и, опустив голову прошептал: - Прости… Бросив машину у какой-то забегаловки, где безуспешно пытался нажраться в одиночестве, Юра шёл по вечернему городу. Снег падал крупными хлопьями, оставляя мокрые следы на лице и куртке. Влитая в себя водка не принесла желаемого забвения. В голове всплывали картинки прошлого, а сердце казалось сжатым в холодном стальном кулаке. Накопившееся в душе и теле напряжение требовало выхода. Потому и саданул по стене, пытаясь перебить физической болью боль душевную. Потому и не смог сдержаться, вывалив на Пашу свои страшные откровения. В каком-то почти мазохистском удовлетворении хотел, чтобы Ткачёв почувствовал к нему то, что он чувствовал к себе - презрение, негодование, брезгливость. Пусть! Пусть видит, с кем связался, какой подонок живёт с ним рядом. Когда Паша молча вышел, краем сознания мелькнуло – он не в силах переварить услышанное, ужаснулся и просто не может оставаться поблизости. Юра сгорбился ещё сильнее, повторяя про себя как заведённый: «Так и надо! Так мне и надо!».