Игра на двоих

— Хейм? — Да, детка? — Мне приснилось, что я умерла. — Это всего лишь сон, Эрика. Ты жива. Мы живы. Если бы вы только знали, сколько раз Хеймитчу приходится повторить последние слова, чтобы я наконец поверила ему и спокойно уснула. Каждую ночь мне снятся сны. Разнообразные сюжеты и множество действующих лиц, но финал истории один и тот же. Смерть. После шести тысяч подобных ночей я начинаю сомневаться, где сон, а где реальность. И только мужчина, что лежит рядом, крепко держит за руку, согревает теплом своего тела и шепчет что-то успокаивающее, не дает мне окончательно запутаться и потеряться в лабиринтах Жизни и Смерти. Во сне, что преследует меня все эти годы, мы с ментором, взявшись за руки, стоим на крыше Министерства и смотрим в небо. Все закончилось. Мы победили. И в этот самый момент, едва нам удается ощутить пьянящий вкус свободы, раздается оглушительный взрыв и пол вдруг уходит из-под ног. Объятые пламенем, мы бесконечно долго падаем в пропасть, так долго, пока не сгорим дотла. Нестерпимая боль мгновенно распространяется по телу и проникает внутрь, заполняя собой каждый орган, каждую клетку, каждый капилляр. Легкие сводит от нехватки кислорода, горло сжимает болезненный спазм. Пылает кожа, трещат и ломаются кости, но адреналин уже стремительно бежит по венам, позволяя мне забыться и больше не чувствовать боли. Тело становится легким, почти невесомым, а за спиной вырастают крылья. Мы больше не падаем — мы летим. Последнее, что я помню, — вспышка света, пустота и долгожданное ощущение покоя. Тяжело вздохнув и все еще держа руку Хеймитча, опускаюсь на подушку и прокручиваю в памяти не сон, но настоящие воспоминания о тех днях. Никакого взрыва не было. Последним приказом Сноу стала капитуляция.  — Ты точно хочешь уехать прямо сейчас? — тихо спросил Хеймитч следующим утром, пока мы собирали вещи. Он знал, как сильно я рвалась домой. И еще он знал, как сильно я хотела, чтобы Семьдесят Седьмые Голодные Игры состоялись. Ночью, когда мы наконец смогли остаться наедине, я пересказала ему свой последний разговор с Аль.  — Да. Я подошла к ментору и, взяв его лицо в свои руки, заставила отвлечься от сборов и посмотреть мне в глаза.  — Койн, которая готовилась стать новым Президентом, мертва. У Панема должен быть правитель. Еще немного, и столицу снова зальют реки крови: начнется борьба за власть. Я хочу находиться далеко отсюда, когда это произойдет. Мы и так слишком долго были под перекрестным огнем.  — Я понял тебя, детка. Но как же…?  — Это еще не конец, Хейм. Мы вернемся в Капитолий и получим то, что принадлежит нам по праву. Надо только немного подождать. С этими словами я достала из кармана сложенный вчетверо листок бумаги. Та самая резолюция о проведении Голодных Игр с подписями Победителей и Альмы Койн, исполнявшей обязанности Президента Панема. Конечно, наши планы были нарушены самым бесцеремонным образом: на выходе нас уже ждал Плутарх. Своим сияющим видом и довольной ухмылкой мужчина напоминал досыта наевшегося сливок кота. Того и гляди облизываться и мурлыкать начнет. За его спиной маячила Фалвия с планшетом в руках.  — Господа, надеюсь, вы не покинете меня в столь ответственный момент? Нам с вами еще многое предстоит!  — О чем ты, Хевенсби? — снисходительно усмехнулся ментор. — Нашим путям давно пора разойтись.  — Только не сейчас! — возразил тот. — Впереди последние Голодные Игры, и Генриетта, насколько я знаю, выразила желание стать Распорядителем.  — А как же новые выборы? Я думала, это важнее. У Панема должен быть Президент.  — Ах, ты об этом, — с беспечной улыбкой протянул Плутарх. — Не беспокойся. Решение уже принято. Мы с Хеймитчем непонимающе уставились на мужчину.  — Какое решение? Кто станет новым главой государства?  — Все, — спокойно заявил собеседник. — Народ больше не потерпит тирании, а если власть сосредоточена в руках одного человека, то есть большая вероятность, что рано или поздно он станет тираном. Ощущение власти опьяняет, знаете ли. Мы больше не можем и не хотим рисковать. Президент будет избираться на пять лет, населением всего Панема. Никто не допустит, чтобы «рано или поздно» наступило. Нельзя сказать, что его слова нас удивили, ведь без вмешательства Койн все к тому бы и шло.  — На последнем собрании мы проголосовали за создание парламентской республики, — продолжил Хевенсби, — то есть политического строя, при котором жители каждого Дистрикта и Капитолия смогут выбирать представителей, которые будут защищать их интересы в централизованном правительстве. Раньше эта система работала. Почему бы не попробовать снова? «Действительно, » — мысленно усмехнулась я. — «В конце концов, если дело не выгорит, всегда можно поднять восстание и организовать третье пришествие Темных Времен.» В срочном порядке были проведены экстренные выборы, на которых формальным главой государства избрали Лайм, командора из Дистрикта-2. Признаюсь, к продвижению и победе ее кандидатуры приложили руку Победители, в частности, я, Хеймитч и Бити. Эта женщина запомнилась нам еще во Втором, во время осады Ореха, когда, наряду с командором Восьмого, всеми силами пыталась избежать лишних жертв и гибели не только мирного населения, но и солдат. Тогда мы надеялись, что хотя бы в течение следующих пяти лет, пока она будет Президентом, нам обеспечен покой, а большего и не надо. Позже Плутарх, как один из главных людей страны, предложил мне и Хеймитчу места в парламенте. Мы поблагодарили его за оказанную честь и отказались не раздумывая.  — Значит, не веришь в светлое будущее Панема? — тихо спросил Хевенсби после очередного собрания.  — Нет.  — Умница, — кивнул мужчина.  — Ты готовишься к очередной войне и снова собираешь вокруг себя самых сильных союзников? Стены конференц-зала содрогнулись от его смеха.  — О, не сейчас. На данный момент у нас конфетно-букетный период и все соглашаются с тем, что такой ужас не должен повториться.  — Но однажды…?  — У коллективного мышления обычно короткая память. Люди — это такие непостоянные и ужасно глупые существа со скудными воспоминаниями и потрясающим даром саморазрушения. Хотя кто знает? Может, так и будет.  — Как?  — Иначе. Память об этом мы пронесём через века. Возможно, мы являемся свидетелями эволюции человеческой расы. Подумай об этом на досуге.  — Обязательно. Теперь у меня будет целая вечность на размышления. Как выяснилось годы спустя, мы не ошиблись в своем выборе. Я вспоминаю тот разговор с Плутархом намного чаще, чем хотелось бы. Вспоминаю и не верю. Люди, эти мятущиеся души, эти заблудшие овцы, эти жалкие и слабые создания, вечно жаждущие страданий и разрушений, не могут жить в мире слишком долго. Они хотят свободы, но не умеют правильно ею распорядиться. Стаду овец всегда нужен пастух. Сильный, уверенный, волевой, жесткий, даже жестокий лидер, который твердой рукой наведет порядок. Я не оправдываю ни Сноу, но Койн, но понимаю их. Новая система кажется еще более хрупкой и обрушится гораздо быстрее, чем прежняя. И будет рушиться вновь и вновь, пока те, кто управляет страной, не научатся соблюдать баланс и не разорвут замкнутый круг. Темные Времена наступят вновь. Возможно, очень скоро. Единственное, на что остается надеяться, — никто из нас, Победителей, их уже не увидит. Пусть этого мира хватит хотя бы на наш век.  — Да, и еще нам надо решить, что делать с Китнисс, — вспомнил Хевенсби, когда вся суета с формированием состава нового правительства немного улеглась.  — Для начала было бы неплохо найти ее, — недовольно проворчала я. Никто не видел Сойку с того момента, когда она выскользнула из рук миротворцев на площади и скрылась в толпе. Мы не знали, где искать девушку, и, по правде говоря, были не до конца уверены, что это необходимо. Она нашлась несколько дней спустя, совершенно случайно: охранники увидели ее сидящей на пороге кабинета бывшего Президента и сразу же позвали нас. Весь вид Эвердин выражал охватившее ее безумие. Сойка так и сидела на холодном полу, обхватив голову руками, закрыв глаза, вцепившись пальцами в волосы и плавно раскачиваясь из стороны в сторону. Я опустилась возле неё на колени и попыталась обнять за плечи, чтобы успокоить, но меня отвлёк Хеймитч.  — Эрика! — хрипло позвал он и, когда я обернулась к нему, кивнул в сторону комнаты. Никогда ещё мне не приходилось слышать в голосе ментора столько ужаса. Проследив за его взглядом, я увидела тело Прим, распростертое на полу кабинета и украшенное красными и белыми розами. Бледная кожа, заострившиеся черты лица, раскинутые в разные стороны руки, багровые кровоподтеки на шее. Она была мертва. Вызванные нами санитары на всякий случай вкололи и не пытавшейся сопротивляться Китнисс сильный транквилизатор, небрежно уложили ее на носилки и унесли вниз, в госпиталь. Мы закрыли девушку в больничной палате, а сами по-быстрому провели над ней показательный суд, на котором были главными свидетелями. Защиты, разумеется. Заручившись помощью доктора Аурелиуса, мы представили ее миру как безнадежную, контуженную сумасшедшую, которая сама не ведает, что творит. Конечно же, девушку оправдали. Основными условиями ее освобождения стали отбывание пожизненного наказания в Двенадцатом и нахождение под наблюдением врача, если не лично, то хотя бы по телефону. Все знали, что второе требование было не более чем формальностью. Перед выпиской доктор Аурелиус вызвал меня и Хеймитча к себе в кабинет. Информация, которую он готовился сообщить нам, как самым близким людям своей пациентки, была строго конфиденциальной, но завеса тайны уже приоткрылась перед нами, когда мы застали Эвердин у тела сестры. Она убила ее. Задушила во сне и украсила цветами.  — Это была не моя сестра, — равнодушно и монотонно твердила девушка. — Прим погибла на Голодных Играх. Сноу использовал ее тело, чтобы создать еще одно чудовище, как и в случае с Питом. Я всего лишь убила капитолийского переродка. Это была не моя сестра. Вспомнив остекленевший взгляд карих глаз, я поняла, что никогда не смогу осудить Китнисс за содеянное. Мы распорядились, чтобы тело Примроуз и замороженные останки миссис Эвердин отослали в Дистрикт-12, и похоронили на местном кладбище. Через несколько дней доктор Аурелиус подписал бумагу о выписке, и Китнисс отправилась домой вслед за своей семьей. Больничная сорочка сменилась джинсами и свитером, но пластиковый медицинский браслет с пометкой «умственно дезориентирована» так и остался висеть на ее запястье. Вместе с ней в Двенадцатый уехали мои родители и часть беженцев — те, кто захотел вернуться к родным развалинам.  — Это ненадолго, я вернусь, обещаю, — повторяла я, крепко обнимая семью на прощание.  — Мы знаем, Этти, — шептали они в ответ. Впервые за долгое время мы были честны друг с другом. На этот раз родители и правда верили в мое возвращение. На следующий же день, не теряя времени даром, мы приступили к созданию Арены для последних Голодных Игр. Хевенсби назначили министром связи, так что он без всяких сожалений передал пост Главного Распорядителя мне. Тем не менее, мужчина не раз заглядывал в Штаб на собрания и, наравне с Хеймитчем, Бити и Лео, оказывал своей преемнице посильную помощь. Ментор предложил не изобретать велосипед и использовать найденные нами заготовки — планы и чертежи, — которые Сноу и его приспешники планировали использовать в будущих сезонах кровавого реалити-шоу. Его предложение было разумным, ведь сравниться с этими людьми в жестокости мы бы все равно не смогли. Уже имеющиеся наработки сильно помогли, позволив подготовиться к Играм в максимально сжатые сроки, и все же прошло не меньше трех месяцев, прежде чем я наконец смогла претворить в жизнь резолюцию Койн. Президент Лайм и некоторые члены Парламента открыто высказывались против проведения еще одних, пусть и последних, Голодных Игр, но сделать ничего не могли. На Семьдесят Седьмых Играх действовало только одно правило — отсутствие всяких правил. Церемонии Жатвы не было, на Арену отправились несколько сотен трибутов. Койн предлагала использовать прямых родственников лишь тех, кто обладал самой большой властью, но ее негласная преемница решила уничтожить детей каждого, кто был так или иначе связан с политикой и с бывшим Президентом, и преуспела в этом. И еще. Возрастные рамки были значительно расширены: в последних Голодных Играх принимали участие все, кто попадал под определение «ребенок», от едва научившихся ходить малышей до юношей и девушек двадцати одного года, то есть перешагнувших рубеж совершеннолетия. В какой-то момент Бити, ответственный за трансляцию Игр, не выдержал:  — Это нельзя показывать на всю страну! Возникла дискуссия, плавно перетекшая в ожесточенный спор. В итоге, мы признали правоту гения из Третьего, и все, что происходило на Арене, увидел лишь узкий круг лиц, непосредственно связанный с организацией события, семьи трибутов и простые жители Капитолия. Даже Президент, и та отказалась на это смотреть. А я была довольна. Наконец-то Голодные Игры перестали прикрываться маской развлекательного шоу и воплотили в себе изначальную идею своих создателей, став самой обыкновенной бесчеловечно жестокой бойней. Арена представляла собой гигантский лабиринт с высокими каменными стенами, извилистыми коридорами, большинство из которых вело в тупик, и небольшой площадкой в центре, где были свалены в кучу оружие и припасы. Мины и ловушки встречались почти на каждом шагу, еды было ничтожно мало для такого количества трибутов, а погодные условия с каждым днем становились все более жестокими. Участники казались муравьями, а мы — безумными учеными, проводящими опыты и с неподдельным интересом наблюдающими за результатами через стекло. Внучка Сноу погибла в первой же бойне у Рога Изобилия. На моих Голодных Играх не было Победителей: по приказу Главного Распорядителя последнего выжившего — крепкого парня, сына какого-то министра, — заживо погребли рухнувшие стены лабиринта. Бити назвал меня слишком жестокой, а Хеймитч — чересчур милосердной. Я до сих пор не знаю, кто из них прав. В те дни, часы и минуты чудовище внутри меня не переставая мурлыкало от удовольствия, но почему тогда в своих снах я так часто блуждаю по лабиринту, который не имеет выхода, а с неба на меня льется кровавый дождь? Я и ментор покинули Капитолий сразу по завершении Игр, напоследок окинув беглым взглядом живописные развалины столицы и наскоро обнявшись со старыми друзьями.  — Скоро увидимся, — пообещал Лео. Я поднялась на носки, оставила легкий поцелуй на его гладко выбритой щеке и грустно улыбнулась. Мы оба знали, что этого «скоро» никогда не случится. Парень снова поступил на государственную службу, так что ближайшие лет десять он будет страшно занят строительством прекрасного нового мира. Поэтому все, что мне оставалось, — это поблагодарить его и надеяться, что время сжалится над нами и сотрет наши воспоминания друг о друге не слишком скоро. Нарядная Эффи ждала нас у входа на вокзал.  — Не могла с тобой не попрощаться, моя девочка, — капитолийка притянула меня к себе и порывисто обняла. Я положила голову ей на плечо и вдохнула знакомый сладковатый аромат ее любимых духов.  — Спасибо, Эффи. За все.  — Я так горжусь, так горжусь своей Победительницей! — всхлипнула Бряк. Отстранившись, он взглянула мне в глаза и проникновенно сказала:  — Пообещай мне, что найдешь его.  — Покой Победителя?  — Да. В тот день я много улыбалась, вот только все мои улыбки были грустными.  — Прощай, Эффи. Я буду скучать.  — Я тоже, Генриетта. Очень-очень. Я отошла на несколько шагов, дав своим бывшим менторам возможность поговорить наедине. Не знаю, зачем. Мне просто казалось, что так надо. Северный ветер бросал колючие снежинки в лицо и доносил обрывки их разговора.  — Не пропадай, — Хеймитч сгреб Бряк в медвежьи объятия, сжал так крепко, что она не смогла сказать ни слова в ответ, и поцеловал чуть ниже щеки. В груди колыхнулась ревность, но я тотчас усмирила ее, напомнив себе, сколько лет эти двое были напарниками и сколько всего пережили вместе.  — Тебе пора, не заставляй невесту ждать. С этими словами Эффи слегка толкнула мужчину в грудь. Ментор с усмешкой посмотрел в мою сторону. Было холодно, но щеки покраснели скорее от смущения, чем от мороза.  — Она не просто невеста, Бряк. Она — моя жена. Внутри разлилось приятное тепло.  — Берегите друг друга, — одними губами прошептала капитолийка. По лицу Хеймитча пробежала тень. Мужчина хотел ответить на пожелание Эффи со всем присущим ему сарказмом, но в последний момент передумал. Молча обняв женщину еще раз, он развернулся, чтобы уйти. Я протянула руку ему навстречу. Переплетя пальцы, мы неспешно побрели к поезду. Никто из нас не обернулся, но оба знали наверняка, что Эффи смотрит нам вслед и плачет. А еще мы прекрасно понимали, что сейчас она тихо вздохнет, сморгнет непрошеные слезы, упрямо стиснет зубы и снова превратится в нелепую капитолийскую куклу с пустым взглядом и застывшей улыбкой. Сделает вид, что ей все нипочем, и как ни в чем не бывало вернется к своим обязанностям, ведь впереди у неё ещё много важных-преважных дней. Иногда я думаю, что эта женщина сильнее нас всех вместе взятых. Пит решил задержаться в Капитолии: врачи не теряли надежды помочь ему побороть капитолийского переродка. Через год Мелларк вернулся в Двенадцатый почти прежним, таким же, каким был, когда на Жатве Эффи вытащила листок с его именем. Не знаю, чья это заслуга — врачей или самого парня, —, но это и неважно. По понятным причинам Пит не захотел жить в Деревне Победителей, а потому с первого же дня стал помогать строить новый мир. Совсем как Лео, только в масштабах одного Дистрикта. Я слышала, что местные жители хотели избрать его новым мэром Двенадцатого, но парень отказался, желая, как и мы, провести остаток жизни в тишине и покое. Капитолий обязался платить выжившим Победителям щедрое пособие, но Мелларк оставил себе лишь малую часть, а остальное пустил на благотворительность. Парень живет один; он попытался вновь сблизиться с Китнисс, но ничего хорошего из этого не вышло, а кроме нее ему никто не нужен. Иногда по вечерам Пит заглядывает к своим бывшим менторам. Мы пьем чай с пирожными и смотрим новости или читаем письма от старых друзей. Каждый раз Мелларк повторяет, что у него все хорошо, но я знаю, что в его маленькой квартире над пекарней есть комната, где он пережидает плохие дни. Возможно, рисует. Или играет сам с собой в «Правду или ложь». Или просто забивается в угол, сжимает руки в кулаки и ждет, когда проснувшийся было переродок снова впадет в спячку. Гейл уехал во Второй, где вступил в ряды миротворцев и быстро дослужился до командира отряда. Парень изредка возвращается в Дистрикт под предлогом того, что ему поручено контролировать доставку продовольствия и лекарств в отдаленные регионы, но никогда не делает и шага в сторону Шлака. Он навещает Китнисс, а после приходит в Деревню Победителей. Я прошу его беречь себя. Молодой мужчина хмуро улыбается и говорит, что мы можем спать спокойно, пока он стоит на страже порядка. Они с Бити больше не только не работают вместе, но даже не общаются. Энни родила сына. К письмам, что она присылает нам примерно раз в полгода, всегда прилагается фотография. У ее мальчика рыжие волосы и глаза цвета бирюзы. Интересно, знал ли Финник о том, что у него будет ребенок, когда готовился лететь в Капитолий? Никто из нас никогда не посмеет спросить ее об этом. Гений из Третьего снова работает на Президента, однако теперь его интересует не только наука. Что-то мне подсказывает, что на этот раз, наученный горьким опытом, он оставит в системе пару лазеек. На всякий случай. Джоанна вернулась домой. Девушка не планирует заводить семью и не занимается ничем особенным. Она просто живет, как и мечтала когда-то, лежа на жесткой койке крошечного отсека в глубинах Дистрикта-13. Нам неизвестно, что стало с Тринадцатым, но одно мы с Хеймитчем знаем точно: несмотря на выпавшие на их долю испытания, местные жители переживут всех нас. Китнисс сошла с ума. Безумие дало о себе знать еще в Капитолии. После гибели матери девушка держалась из последних сил, но история с Прим стала последней каплей. Когда мы сажали ее на поезд, идущий в Двенадцатый, глубоко внутри меня жила надежда, что время и спокойная жизнь в окружении родных и любимых мест вернет девушке рассудок, но она не оправдалась. Чуда не произошло. В ее голове все перепуталось, и теперь она обитает в своем собственном мире. Мире, где нет никого из нас. Эвердин думает, что мой сон, в котором все погибают, — реальность, а я и все остальные — всего лишь призраки. Девушка ушла жить в лес, желая оборвать все связи с внешним миром. Мы заботимся о ней то ли из жалости, то ли от чувства вины. Среди вещей, которые я захватила с собой, уезжая из столицы, был мой старый дневник. Это может показаться странным, но я решила спрятать его в доме Китнисс. Если что-то снова пойдёт не так, не хочется, чтобы тетрадь попала в чужие руки, ведь её истончившиеся и пожелтевшие от старости листы бережно хранят всю нашу с ментором историю. Моё последнее письмо Хеймитчу датируется днём, когда мы хоронили Койн: для меня это — точка отсчета нового времени. Нашего времени. Когда-то сам ментор принёс мне этот блокнот, сказав: «Он поможет тебе, когда ты захочешь рассказать обо всем, что произошло, но не сможешь найти в себе сил говорить.» Так вот я больше не хочу молчать. Мы с Хеймитчем так и не поженились. На наших безымянных пальцах нет обручальных колец, и на стене в спальне, в рамочке под стеклом, висит не свидетельство о браке, а портрет, что когда-то нарисовал для нас Пит. Но после всего, что мы пережили — вдвоем, рука об руку, — размашистая подпись в документе и поджаренный в печи и разломленный на две половинки хлебец уже не имеют никакого значения. Главное, что мы просто живы. Главное, что мы просто вместе. «Ты вообще любила меня когда-нибудь?!» Конечно, случались и трудности. С той нашей размолвки в Тринадцатом прошли годы, но еще долгое время я мысленно повторяла вопрос, который мне задал Хеймитч. Знаю, он сделал это от отчаяния, не думая, и все же… Сомнения, сомнения. Каждый раз, когда я смотрела на ментора или ловила на себе взгляд его темно-серых глаз, в голове молнией проносился тот злосчастный вопрос, а букв в ответе, что так и просился на язык, отчего-то было на одну больше, чем нужно. Война закончилась. Арены разрушены, мемориалы возведены, Голодных Игр больше не существует. Тучи разошлись, обнажив мирное голубое небо, о котором мы так мечтали. Я дома, в безопасности, и моей жизни больше ничего не угрожает. Я не буду голодать и при всяком удобном случае сбегать в лес на охоту, рискуя получить двадцать ударов плетью и пулю в лоб. Не буду умирать от банальной простуды, не имея возможности купить лекарства. Не буду просыпаться по ночам с криком «меня выбрали!». И так далее, до бесконечности. Чем больше было этих «не буду», тем яснее я понимала, что не нуждаюсь в защите, а значит, и в Хеймитче. В такие минуты, окончательно запутавшись в настоящем, я мысленно возвращалась в прошлое и пыталась начать с самого начала. А началась эта история совсем не с ментора: за ним стоял кое-кто еще. Я вспоминала своего отца. Я не только любила этого человека, но и восхищалась им. Он был моим героем, моим божеством, моей неприступной крепостью, где я могла укрыться от любого ненастья и любой беды. Маленькая девочка свято верила, что сильный и бесстрашный папа может все. Что он — ее защита, ее надежда, ее спасение. Родители до последнего скрывали от меня правду о том, что представляет собой мир, в котором мы живем. Я узнала о Голодных Играх намного позже, чем мои сверстники, но узнав, повзрослела гораздо раньше, чем они, буквально в одночасье. Мне было одиннадцать; до первой Жатвы оставалось два года. В тот ясный летний день я взглянула на своего отца другими глазами и от восхищения не осталось и следа. Он казался мне чужим: глубокая морщина меж бровей, седина в волосах, безвольно висящие руки, сгорбленные плечи. Папа был отнюдь не стар, но я считала его таким же слабым и немощным, как дедушка, ведь он был бессилен перед жестоким миром и не мог защитить меня от его нападок. Никогда и ни в ком я не разочаровывалась так сильно и незаслуженно. На следующее утро я сбежала в лес, прогуляв школу, и долго сидела на склоне, с которого открывался прекрасный вид на Дистрикт-12. Вернее, он был бы прекрасным, если бы не Двенадцатый. Но на тот момент меня мало волновала красота пейзажа: я пыталась проглотить обиду и решить, что делать дальше. А когда решила, выкопала зарытый неподалеку самодельный лук со стрелами и впервые отправилась на охоту одна. С тех пор отцу больше не было места рядом со мной: я училась сама заботиться о себе и своих таких же беззащитных родных. Вместе с тем, понимая, что мне никогда не стать достаточно сильной для этого мира, я пообещала себе, что найду того, кто сможет меня защитить. Со временем обида прошла, оставив огромную незаживающую рану в сердце, которая иногда напоминала о себе тупой ноющей болью. Раньше я всегда встречала отца с работы, крепко обнимая и целуя в щеку. Теперь все, чего он удостаивался, — это протянутая ладонь и краткое, слабое, равнодушное, механическое рукопожатие. Я так и не простила его. Может, поэтому и не нашла в себе сил сказать «я тебя люблю» во время нашей последней встречи в доме мэра. В отличие от Джоанны, я не играла роль слабой и беспомощной девочки, а была ею. Но об этом, конечно, никто не должен был знать, даже я сама. Повзрослевшая, но все такая же наивная Генриетта убедила себя, что ей никто не нужен, что она выживет в одиночку, без чьей-либо помощи. Но подсознательно продолжала искать нового защитника, новую крепость, новую силу. И нашла ее в Хеймитче. Всегда думала, что мной, как и другими подростками, движут лишь чувства, но забыла, что я — не другие. Та Генриетта была слишком юной и не понимала — или не хотела понимать? — что ее движущей силой всегда был разум. Вот причина, по которой я предпочла ментора привычному одиночеству. Вот причина, что держала меня рядом с ним все это время. Но это время прошло, когда закончилась война. Жизнь в мире, которым мы когда-то грезили, стала для нас очередным испытанием на прочность. Объективных причин быть вместе больше не было, и нам следовало понять, есть ли субъективные, и научиться жить по новым правилам, по правилам мира, в котором нет войны. Первое время это было ничуть не менее трудно, чем пережить Голодные Игры, не потеряв при этом рассудок. В дни, когда сомнения опутывали меня липкой паутиной и становилось совсем тяжело, я уходила из дома с рассветом и возвращалась только к вечеру. Бездумно бродила по улицам Дистрикта, следя, как он постепенно возрождается, словно феникс из пепла. Навещала своих родителей, Китнисс, семью Гейла, недавно вернувшегося из Капитолия после курса лечения Пита. Гуляла по лесу в сопровождении старого друга, с гордостью наблюдая за подросшим волчонком и вспоминая нашу встречу. Зверь сам нашел дорогу домой из Тринадцатого и долгие месяцы терпеливо ждал меня на опушке леса, возле могил отца и матери. Мы сидели на склоне, тесно прижавшись друг к другу, и думали каждый о своем. Я пыталась разобраться в себе и принять хоть какое-то решение, не желая снова причинять ментору боль, но все было тщетно. Я не могла остаться: чья-то невидимая рука толкала меня в спину. Я не могла уйти: какая-то неведомая сила каждый раз возвращала меня обратно. Сердце то уходило в ноги, то гулко билось где-то в горле, то стучало в груди так сильно, словно желало вырваться из тела и обрести свободу. Даже когда я покидала Хеймитча на целый день, он делал вид, что ничего особенного не происходит: не навязывал свое внимание, предлагая составить компанию, не старался найти и вернуть домой. Обычно я была благодарна ему за проявленную тактичность. Однако порой, когда по вечерам воздух становился особенно холодным, ловила себя на мысли, что мне чего-то не хватает. Я была не в силах понять чего именно — самого ментора или тепла его тела. Мне хотелось, чтобы он пришел, накинул на мои озябшие плечи теплое пальто, сел рядом и разорвал паутину уверенным и категоричным «ты меня любишь». Так продолжалось несколько месяцев. Однажды вечером я вернулась домой после охоты и неожиданно застала Хеймитча на кухне. Вопреки моим опасениям, ментор не пил — он готовил ужин. Мужчина обернулся, наши взгляды пересеклись. Тонкие губы растянулись в моей любимой насмешливой полуулыбке.  — Прости, что так поздно. Я была…  — …в лесу, на опушке. А еще у родителей, на кладбище и в Дистрикте. Я все знаю, Эрика. Тебе не нужно извиняться.  — Знаешь? Откуда? Ментор тяжело вздохнул.  — Ты вечно забываешь, что я в два раза старше. Мне тоже было двадцать два. Говорят, молодость — самое лучшее время в жизни. Ложь. Наглая и беззастенчивая. Это время бесконечных метаний, страданий, терзаний и мучений. Ты то ли бежишь куда-то, то ли убегаешь от чего-то. И еще постоянно боишься. Остановиться на месте, оглянуться по сторонам, принять неверное решение, сделать ошибку. Это нормально.  — Что, если однажды я уйду и не вернусь? Ты ведь не можешь знать, чем закончатся мои метания. И еще ты обещал не отпускать меня…  — А я и не отпускал тебя, детка. Я просто учусь жить не страхом, но надеждой. Сердце пропустило удар, другой, третий, а затем вдруг вернулось на место и забилось как раньше, спокойно и уверенно. В тот вечер я поняла две важные вещи. Первая — раны, что нанес нам Капитолий, начали затягиваться. И вторая — когда у тебя нет рациональных причин, чтобы остаться с человеком, но есть иррациональная, чтобы не уходить, — это называется любовью. Родительский дом опустел. Больше у меня нет никого, кроме Хеймитча. Мои родные прожили долгую, пусть и непростую, жизнь. К концу их память слишком ослабела, и они уже не понимали, почему и за что я прошу прощения. Я все еще чувствую себя виноватой перед своей семьей, и уже никогда не избавлюсь от этого чувства. Мне тридцать пять. В следующем году мы отметим двадцатую годовщину наших отношений. Я стою напротив зеркала и внимательно изучаю свое отражение. Будет ли Хеймитч любить меня так же сильно, когда я перестану быть молодой и красивой? Будет, я знаю. Ментор неслышно подходит, обнимает меня за талию и нежно целует в висок. «Иногда я смотрю на тебя и не верю своим глазам. Не верю, что ты все еще со мной», — шепчет мужчина. Накрываю его ладони своими. «Я буду с тобой до конца.» Как-то в минуту близости он сказал: «Мне всегда будет мало.» Мне тоже, любимый. Мало темных ночей, голодных взглядов, хищных улыбок, хриплого голоса, нежных прикосновений, жгучих поцелуев и сумасшедшего тебя. Пожалуйста, ментор, держи меня крепче. Держи, не отпускай. Маленькая девочка в белом платье и с венком из живых цветов на голове бежит по лесу, раскинув руки в стороны. На вид ей не больше десяти. Длинные волосы цвета спелого льна развеваются на ветру; темно-карие глаза сияют счастьем. Она перепрыгивает журчащий ручей, задевая пальчиками высокую траву, останавливается и принимается кружиться. Звонкий, как колокольчик, голос звучит в унисон с песнями пролетающих птиц. Даже сойки-пересмешницы, и те замолкают, чтобы послушать ее пение. Девочка ни на минуту не перестает смеяться. За ней невозможно уследить: всего секунда, и она уже спешит дальше, сквозь густую чащу. Деревья расступаются, обнажая залитый жарким летним солнцем разноцветный луг. По правую руку от нее бежит угольно-черный волк, по левую — белоснежная волчица. Верные спутники и защитники слабой и одинокой девочки. Луг такой широкий, что кажется бесконечным. Там, на самом краю, почти на линии горизонта, растет раскидистое дерево, а в его тени стоит женщина. Обхватив руками мощный ствол, она украдкой наблюдает за дочкой. Ее молодость давно позади: черные волосы подернулись паутиной седины, а взгляд темно-карих глаз потускнел. Женщина встает у девочки на пути и ждет, когда она наконец приблизится, чтобы заключить ее в объятия. Но малышка молнией проносится мимо, проходит сквозь тело матери, как если бы та была призраком. Ей удается обнять лишь пустоту, сложив окровавленные ладони на плоском животе. Женщина падает на колени и, закрыв лицо руками, плачет. Когда в мои сны приходит Элион, мне не в силах помочь никто, даже Хеймитч. Однажды весной я попросила ментора посадить вишню прямо у нашего порога. Он удивленно посмотрел на меня — я никогда не интересовалась садом — но спорить не стал. Год спустя на дереве появились первые цветы. В тот день я впервые произнесла имя дочери вслух. В ту ночь Хеймитч впервые заговорил о том, что с ним делали в Капитолии. Мы смогли если не прочувствовать, то хотя бы понять боль друг друга. С тех пор мужчина никогда не целует меня в живот, а я не касаюсь шрама на его лице. Мне больше не нужна та тетрадь: я могу рассказать ментору все. Теперь у нас обоих достаточно сил, чтобы облечь свои мысли в слова и произнести их вслух. Мы заново учимся жить, просто жить. Мы вспоминаем, каким сильным было желание остаться в живых и сколько было сделано ради его исполнения. Постепенно жизнь вновь обретает смысл. Победы, которыми, по идее, следует гордиться, легли на наши плечи страшной, почти смертельной усталостью, и все, что нам нужно, — это покой и забвение. Вместо листа желаний я составляю список дел на следующий день. Нам больше некуда спешить: наше завтра обязательно наступит. Чудовище Хеймитча крепко спит. И мое тоже. Я учусь вязать, а Хейм разводит пчел. Мне нравится сидеть где-нибудь в стороне, со спицами и мотком шерсти в руках, и с улыбкой наблюдать, как муж осторожно лезет в улей. Мятный чай, который он заваривает для меня каждый вечер, пахнет сладко, медом. Загорелое, испещренное шрамами тело ментора, тесно переплетенное с моим, пахнет горько, травами. Ему нельзя волноваться: во время последнего обследования капитолийские врачи обнаружили у него серьезные проблемы с сердцем. Муж не верит им и отказывается принимать лекарства, говоря, что чувствует себя ничуть не хуже, чем обычно. Но я вижу его синие губы и слышу судорожные вздохи, когда воспоминания о плохом затмевают мысли о хорошем. Ничего не говорю, только обнимаю ментора по ночам, а днем вяжу для него теплый свитер, ведь он постоянно мерзнет. В бессонные ночи Хеймитч разжигает камин, и я достаю с полки шахматы. Для нас игры закончены, но наша Игра продолжается. В ней нет места другим. Это Игра на двоих. Мы просыпаемся рано утром от громкого неритмичного стука. Крупные капли отчаянно бьются в стекло и стекают вниз, оставляя за собой влажные дорожки. Мир за окном кажется размытым и искаженным, совсем как отражение в разбитом зеркале. Завернувшись в плед, я иду на кухню варить кофе, а беззлобно ворчащий на непогоду Хеймитч натягивает куртку и выходит из дома, чтобы забрать почту. После завтрака ментор садится за старый рояль и долго играет грустные пьесы под аккомпанемент дождя. Я сижу рядом, на крышке скрипящего инструмента, и читаю. Ближе к полудню тучи рассеиваются, уступая место яркому осеннему солнцу. Хеймитч зовет меня прогуляться. Мы выбегаем на улицу, радуясь, словно дети, которых отпустили с уроков. Ментор хватает меня за руку и кружит в танце прямо посреди Деревни Победителей. Но это не имеет значения, ведь мы здесь одни. Порыв ветра взметает к небу разноцветные листья, и они водят веселый хоровод, скрывая нас и наш долгий поцелуй от глаз чересчур любопытного мира. Хеймитч идет к воротам, нарочно разбрызгивая лужи. Делаю шаг вслед за ним, но останавливаюсь, заметив развязавшийся шнурок на правом ботинке. Быстро завязав простой узел, поднимаюсь на ноги, оглядываюсь по сторонам, вдыхаю воздух с терпким ароматом осени, и кричу так громко, что испуганные птицы срываются с веток и шумной стаей летят в сторону леса. День едва наступил, но я уже знаю, что он будет хорошим.  — Хейм! Он медленно оборачивается.  — Я жива. Бледно-голубые губы ментора трогает усталая, но довольная улыбка.  — Повторяй себе это почаще, дорогая.