Игра на двоих

Весна. Теплые лучи солнца ласково касаются влажной от утренней росы земли, а по нежно-голубому небу неторопливо проплывают перистые облака. Я сижу на склоне, покрытом шелковистой травой и усыпанном ярко-желтыми одуванчиками. Легкий ветер приносит с собой свежий запах леса и с нежностью, словно рука матери, треплет распущенные волосы. Прошлая я очень любила такие дни, но теперь даже живое тепло первых дней мая не в силах вызвать во мне прежних эмоций и вывести из спячки. Моя зима затянулась на долгие годы и уже вряд ли когда-нибудь закончится. Со стороны опушки, совсем рядом, доносится громкий шорох, треск сухих веток и тяжелое дыхание. Не оборачиваюсь, по опыту зная, кто решил присоединиться ко мне в этот погожий день. Громадный серый волк с глазами цвета ясного неба подходит и ложится рядом. Мы так близко, что я чувствую жар его мощного тела. Хищник утыкается мордой в землю и жалобно скулит, словно потерявшийся волчонок. Это было бы очень смешно, если бы не было так грустно. Его поиски вновь не увенчались успехом.  — Эй! — неловко обращаться к нему подобным образом, но кто-то однажды сказал, что у волков не может быть имени. Навострив уши, зверь медленно приподнимает мохнатую голову. В его взгляде сквозит почти человеческая тоска. Каждый год я повторяю ему одни и те же слова. Каждый год он пропускает их мимо ушей и упрямо продолжает. Искать. Ждать. Не дожидаться. И снова бросаться на поиски, стирая лапы в кровь и роя носом землю. Все правильно. Волк никогда не поверит, что его волчица не вернется. Даже после стольких лет. Ни-ког-да. Вздохнув, поднимаюсь на ноги. Хищник тоже встает и не сводит с меня тяжелого взгляда, пока я нарываю скромный букетик лесных цветов.  — Идем со мной. Зверь часто сопровождает меня в моих одиноких прогулках. Он провел детство среди людей, а потому относится к нам с чуть большим доверием, чем его сородичи. Но судьба сыграла с ним злую шутку: человек, на руках которого он вырос, мертв, а другие волки не принимают его в свою стаю, больше не видя в нем соплеменника. Покинутый и отверженный, так и мечется волк на границе двух миров, так и скитается по опушке, не решаясь сунуться в одиночку ни в глубь леса, ни в Дистрикт. Сжимая в дрожащей руке цветы, я спускаюсь к подножию холма, подхожу к забору и пролезаю в дыру. Помедлив, волк все же повторяет мой путь и неуклюже преодолевает препятствие. Теперь хрупкое проволочное ограждение служит только для того, чтобы отпугивать диких зверей: никто больше не запрещает местным жителям ходить в лес. Это новый мир, и он не приемлет границ. Тем не менее, за все эти годы я не видела в чаще ни одного человека. Страх все еще сильнее надежды. Делаю шаг по направлению к цели моего короткого путешествия, но меня останавливают звонкие голоса, что доносятся со стороны Шлака. Кто-то толкает в спину, и я, не в силах удержаться, решаю сделать небольшой крюк. Они играют на Луговине. Сероглазая девочка с темными косами и оливковой кожей и белокурый мальчик с карими глазами. Они танцуют, взявшись за руки, и громко, на всю округу смеются. В другой жизни это могли бы быть мои дети. В любой другой, но не в этой. Немолодые родители — он и она — сидят на траве и с улыбкой наблюдают за малышами. Я смотрю на заросшую травой Луговину и вспоминаю день, когда она в одночасье изменилась до неузнаваемости, став братской могилой моего народа. Я вот так же сидела на склоне и наблюдала, как обугленные тела — медленно, одно за другим, — опускались в бездонную яму. Интересно, помнят ли эти люди, что их дети играют на кладбище? Но даже если да, что-то мне подсказывает, что они никогда им об этом не расскажут. В детском смехе звучат радость, веселье и любовь. Умудренные опытом взрослые сделают все, чтобы никто и никогда не услышал в нем горечи и слез. Я упрямо встряхиваю головой, чтобы прогнать ненужные мысли, и ухожу. Они заметили мое присутствие, но не сказали ни слова. И все же я спиной чувствую их внимательные, чуть настороженные взгляды. Местные жители уже, наверное, и забыли о моем существовании, так редко я появляюсь в Двенадцатом. Слегка толкаю ребром ладони заржавевшие ворота. Жалобно скрипнув, калитка распахивается от моего удара. Из груди вырывается вздох, пока ноги осторожно ступают по влажной земле, оставляя глубокие следы. Здесь не растет трава, не распускаются цветы, деревья не одеваются нежно-зеленой листвой и не поют прилетевшие из теплых краев птицы. Здесь зима никогда не уступит права весне. Вот уже много лет здесь царят холод, тишина, покой и Смерть. Это небольшое старое кладбище, где хоронили только обеспеченных жителей Дистрикта. Мне никогда не хотелось знать, какая участь ждала бедняков. Волк не понимает, где мы, но послушно идет за мной, пока я, поминутно поскальзываясь в грязи, добираюсь до противоположного края железной ограды. Наконец, мы на месте. Нас молчаливо приветствует ряд могил с одинаковыми, несколько вычурными надгробиями. Принесенные мной цветы смотрятся по-нищенски убого на роскошном белом мраморе, но мне все равно. Я знаю, что тем, к кому я пришла, они бы понравились. Скинув испачканные в грязи ботинки, забираюсь с ногами на узкую деревянную скамейку. Волк ложится рядом, на землю. Мой взгляд рассеянно скользит по надгробным надписям. Разные имена, разные даты рождения, но дата смерти — одна и та же. Пит Мелларк, Гейл Хоторн, Хеймитч Эбернети, Генриетта Роу, Примроуз Эвердин. Все они погибли при взрыве Министерства в Капитолии. А еще Плутарх, Фалвия, Эффи, Джоанна, Бити, Энни, Вения, Октавия, Флавий и многие, многие, многие другие. На самом деле могилы пусты: единственное, что осталось от этих людей — прах, да и его развеяло северными ветрами столицы на все четыре стороны. Не знаю, как здесь появились эти захоронения, но я благодарна человеку, который отдал распоряжение их сделать. Уверена, в Капитолии Плутарху, Эффи и остальным устроили ничуть не менее достойные похороны, пусть и символические. Призраки прошлого подходят все ближе, собираются вокруг меня и, взявшись за руки, водят хороводы. Они смеются, но совсем не так весело, как те дети на Луговине. Призраки смеются надо мной. Зачем я пришла сюда сегодня? Чего ожидала? Я чувствую, что запуталась. Снова. Обхватив голову руками и зажмурившись до боли в глазах, вспоминаю единственный дельный совет, который много лет назад дал мне мой врач, доктор Аурелиус, и в который раз пытаюсь начать все с начала. «Меня зовут Китнисс Эвердин. Я — Сойка-Пересмешница. Мой дом — Дистрикт-12, но его больше нет. Я разожгла огонь революции, в котором сгорели все… Кроме меня.» Вы спрашиваете, как Огненная Китнисс осталась в живых? Ей помогли. Ее спасли. Как, в общем, и всегда. На вопрос «почему?» у меня, к сожалению, нет ответа. Чудом не попав в руки миротворцев и выбравшись из толпы живой и невредимой, я долго бродила по опустевшим улицам Капитолия, не зная, что мне теперь делать со своей жизнью. Может, стоило сдаться? Может, стоило проглотить таблетку морника? Ноги сами принесли меня на порог дома единственного человека, которому я хоть немного доверяла. Он был удивлен, когда узнал, кто постучал в дверь его дома, но не отказал в помощи своей полубезумной пациентке. Доктор Аурелиус спрятал меня в кладовке, а несколько дней спустя, когда шумиха вокруг случившегося немного улеглась, посадил на поезд и отправил домой в Двенадцатый. Мне остается только догадываться, как и с кем ему удалось договориться, чтобы Сойку беспрепятственно пропустили на границе. На прощание врач попросил меня не пропадать. Я кивнула, уже тогда зная, что мой ответ — наглая ложь. Ведь это все, чего мне хотелось — пропасть, исчезнуть, заставить всех забыть обо мне и, наконец, оставить меня в покое. Я вернулась в Двенадцатый, разбитая и опустошенная, и ушла в лес, в обветшалый бетонный дом на берегу озера, не взяв из прошлой жизни ничего. Развела в печи жаркий огонь, нашла в расщелине между камнями один из старых отцовских луков и стала просто жить, как советовал мне доктор Аурелиус, но жизнь так и не обрела смысл. Я охочусь, ловлю рыбу, собираю травы, выращиваю овощи на маленьком огороде позади дома. Когда-то я считала эту нелепую бетонную постройку непригодной для жилья, ведь здесь всего одна большая комната и нет ничего, кроме печи и поленницы. Но, по приезде из столицы, мне, по большому счету, было все равно, где жить. Хоть в лесу, лишь бы подальше от разрушенного Дистрикта и Деревни Победителей. Первое время я не обращала внимания на мелкие неудобства, но спустя какое-то время стало происходить нечто странное. В комнатке начала появляться мебель, подозрительно напоминающая ту, что стояла в особняке Победительницы. Шкафы заполнились одеждой, обувью, посудой и книгами. Аптечка — капитолийскими лекарствами, в ней даже есть пара ампул с морфлингом. С годами одни воспоминания стали более четкими, другие стерлись из памяти. Может, все эти вещи и были, я просто их не замечала? Может, здесь до меня жили люди, и я, незваная гостья, заняла их место? Порой, когда я возвращаюсь из леса после охоты или недолгой прогулки, дома меня ждут накрытый на одного стол, горящий камин, ванна, полная чистой горячей воды, и стопка книг на коврике у огня. Я помню все, что было в далеком прошлом, но мои воспоминания о вчерашнем дне и даже о том, что происходило каких-то несколько часов назад, всегда спутаны, словно клубок старых ниток. Впрочем, мне это безразлично. Мои дни так похожи друг на друга, что запоминать их не имеет смысла. Я принимаю ванну, ужинаю и устраиваюсь у камина с книгой в руках, а на рассвете иду спать. Отчего-то кошмары не осмеливаются беспокоить меня днем, только ночью. Может, потому что по ночам меня больше некому защитить, а в светлое время суток я часто принимаю незваных и, чего уж скрывать, нежеланных гостей. Это не живые люди, не те, кто сейчас живет в Двенадцатом. Это призраки. Пит сидит за столом напротив меня и с улыбкой протягивает сырную булочку. Еще горячая, я почти чувствую ее пряный запах. Делаю вид, что ем. На вкус — почти как настоящая. «Ничего не было», — тихо говорит Мелларк. — «И ничего никогда не будет. Правда или ложь?» «Правда», — еще тише отвечаю я. Ничего бы не было, даже если бы он выжил. Я больше не верю своему мальчику с хлебом. Смотрю в его голубые глаза, вспоминаю ледяное «нет» на мое «будь со мной» и жду, когда переродок вновь захватит власть над телом и разумом Пита и бросится на меня, чтобы задушить. Инстинктивно отшатываюсь, когда он пытается погладить по голове или поцеловать в лоб. Это ему нужна жалость, а не мне. Это его вывернули наизнанку и распотрошили. А со мной ничего страшного не случилось. Гейл приносит свежую дичь — зайцев, белок, куропаток. Я отказываюсь, говоря, что могу и сама пойти на охоту, но парень только снисходительно посмеивается и отвечает, что из него вышел куда лучший охотник, чем из меня. «На людей», — уточняю я, и напарник моментально сникает. «Это была твоя бомба?» «Я не знаю. И Бити не знает. Но не все ли равно? Ты всегда будешь думать об этом.» Мы оба правильно понимаем мое молчание. Это знак согласия. Прим угощает меня козьим сыром и обрабатывает неглубокие раны, по неосторожности полученные во время охоты. Она все та же маленькая девочка с испуганными глазами, облаком светлых волос и краем блузки, выбившемся из юбки и торчащей, словно утиный хвостик. Мама отправляет меня в ванну, а после вытирает мне волосы полотенцем, старательно расчесывает и заплетает длинную косу. Отец сидит рядом со мной у камина, поет песню про висельника и просит никому о ней не рассказывать. Мадж приносит землянику, целует меня в щеку и спрашивает, ношу ли я ту брошку с сойкой-пересмешницей. У меня никогда не хватает слов для ответа. Хеймитч тайком притаскивает бутылку вина и предлагает составить ему компанию. Эрика сидит в изножье кровати и рассказывает, как все было на самом деле. Порой кто-то из них пытается убедить меня, что они живые, но я не верю. Хватит с меня их лживых сказок. Все, что вокруг — всего лишь иллюзия. Все мертвы. На самом деле даже я сейчас сплю крепким сном в глубинах Преисподней. Эрика опускается рядом со мной на пушистый ковер перед камином и осторожно гладит по плечу. «Ты счастлива?» — спрашиваю я. — «Ты нашла свой покой Победителя?». Она только усмехается и сжимает свободной рукой ладонь сидящего возле нее Хеймитча. После их ухода книг в моей домашней библиотеке становится на одну больше. Тем же вечером, когда я ищу, что почитать, мне на глаза попадается тетрадь в потрепанной кожаной обложке. Сначала я листаю блокнот просто так, просто потому что наступила зима и мне не хочется выходить на улицу и заниматься чем-либо без крайней нужды. Весной и летом я провожу снаружи целые дни, от рассвета до заката, но в холода не хочется лишний раз вылезать из-под одеяла, даже за едой. Порой я чувствую себя такой уставшей, что мне трудно даже открывать глаза по утрам. Однако постепенно история, описанная на пожелтевших от старости страницах, захватывает меня, и я уже сознательно возвращаюсь к ней снова и снова. Это не книга и не личный дневник. Это письма. Многие годы Эрика писала их, не пропуская ни дня. Адресат один и тот же. Сначала она обращается к нему как к незнакомцу и на «вы», затем — «ментор», позже — по имени. Очень быстро «Хеймитч» сокращается до интимно-близкого «Хейм» и, наконец, до простого «любимый». В этих письмах Роу рассказывает обо всем, — одни секреты Эбернети наверняка знает и так, другие она никогда не осмелится рассказать даже ему. «Прости, любимый. Мне нечего дать в ответ на твой щедрый подарок. Не знаю, чем заслужила такую любовь. Не знаю, что должна сделать, чтобы показать, как сильно люблю тебя в ответ. Очень, очень сильно. Я слишком слабая. Я чувствую себя животным, загнанным в угол: все вокруг рушится на глазах, и мне страшно. Мы с тобой одни против всех. Вместе мы сильны и можем справиться с этим жестоким миром, но когда ты далеко, я так боюсь за тебя, что забываю, зачем мы вообще начали эту войну… Пожалуйста, возьми меня за руку и держи так долго и крепко, как можешь.» Эрика приходит чаще других, словно чувствует себя обязанной присматривать за мной даже после собственной смерти. Иногда, будучи в плохом настроении, я гоню девушку, но она не уходит. «Выходит, это ты, а не я, была частью истории любви последнего столетия?» Роу виновато улыбается. Все это время они с Хеймитчем прятались за спинами своих наивных трибутов. Мы с Питом были не более чем зеркальным отражением наших менторов. Однажды ночью, накануне Третьей Квартальной Бойни, я пришла к Эбернети и попросила его спасти Пита. Недобро усмехнувшись, мужчина заявил, что у него есть встречное условие: я должна вызваться добровольцем вместо Генриетты. Помню свое удивление и чувство безысходности. Наверное, я должна ненавидеть его и ее за это. Но я не ненавижу их. Вместо этого мне смешно и немножко грустно. Может, прошло слишком много лет для злости и обиды. У чувств свой, никому не известный и не понятный срок годности. Долгими зимними вечерами мы вдвоем сидим у огня. Эрика продолжает свой рассказ. Я делаю вид, что слушаю, но в действительности мне не так уж и важна правда. Не все ли равно, если история давно закончилась? Тепло усыпляет меня и дарит прекрасные сны. Засыпаю, свернувшись клубочком в глубоком мягком кресле. Сквозь полудрему чувствую, как на мои плечи опускается плед. Просыпаюсь с первыми лучами солнца и вижу, что на столе стоит всего одна чашка с недопитым чаем, а в тетради появилась новая запись, новое письмо. Я настораживаюсь. Призраки ведь не пишут писем, не так ли? «А я не призрак, » — громко смеется девушка при нашей следующей встрече. — «Я — живая.» «Я не умру, Китнисс, » — посерьезнев, говорит Эрика. — «Никогда. Ведь я так сильно хочу жить.» Ей не нужна дверь, чтобы уйти. Она проходит сквозь стены, вылезает в закрытое окно или просто растворяется в воздухе. Усмехнувшись, качаю головой: эта настырная девчонка хочет жить даже после смерти. И я снова расслабляюсь. Все вокруг — всего лишь иллюзия. Наверное, память снова подводит свою рано постаревшую обладательницу. Может, я просто пропустила пару страниц, когда читала, ведь с годами я стала ужасно невнимательной и этих самых «может» стало слишком много. Вновь тянусь к ее записям, не в силах ничего с собой поделать. Они так и манят, заставляя все глубже окунаться в прошлое и в омут чужой истории любви. Ну, раз уж не случилось своей, то почему бы и нет. Тонкие листы вдоль и поперек исписаны мелким убористым почерком. Я уже не удивляюсь, когда нахожу очередную оставшуюся непрочитанной запись. Как в той истории, что почти каждый вечер рассказывает мне Роу, всплывают новые детали, так в тетради появляется новое письмо. Но однажды наступает день, когда страница, на которой оно написано, оказывается последней. В начале стоит дата, которая мне что-то напоминает. Я иду на охоту, ловлю рыбу, собираю травы для аптечки и обрываю едва созревшую ежевику с кустов, что ближе к дому, но никак не могу отделаться от этой навязчивой мысли. Однако стоит в очередной раз прийти на кладбище и бросить мимолетный взгляд на мраморные, и я понимаю, что для меня значат те числа. Это день, когда произошел взрыв. История завершена. Эрика больше не придет. Она рассказала мне все, что посчитала нужным. Ее последнее письмо оканчивается словами «ниоткуда с любовью». Никто не придет. Я осталась одна, как и хотела. Не знаю, что сейчас происходит в Капитолии, кто стал новым Президентом Панема и провел ли он последние Голодные Игры. Не знаю, что стало с Дистриктом-12 и Деревней Победителей. Не знаю, какой сегодня день и сколько сейчас времени. Я не хочу ничего знать. В моем доме нет телевизора и телефона, мне не приходят письма, никто не знает мой новый адрес и не помнит меня. И это хорошо. Дайте Огненной Китнисс спокойно догореть в пламени, что она когда-то разожгла. Теперь пламя живет в домашнем камине и мне не составляет труда его контролировать. Оно больше не навредит никому… Кроме меня. Все мои дни похожи, как две капли воды. Я не делю их на хорошие белые и плохие черные. Они одинаково серые. Мне продолжают сниться кошмары, в которых я заново переживаю всю историю, и не только от своего лица. Резко проснувшись, я долго смотрю невидящим взглядом в потолок и облегченно вздыхаю при мысли, что это был всего лишь сон. Я больше не боюсь. Эти сны никогда не станут вещими: они сбылись давным-давно. Я ничего не потеряю, потому что у меня ничего нет. Нечего терять. Теперь огонь в камине, старые письма и спутанный клубок воспоминаний — всего лишь игра. Детская, безобидная игрушка, которой я занимаю себя, когда становится скучно. Моя собственная игра, по моим правилам. Иногда она очень увлекательна, иногда — немного утомительна. Неудивительно, после стольких лет. Но есть игры гораздо хуже этой.