Игра на двоих

Каждая история должна иметь начало. Интригующее или не очень, светлое или темное, короткое и сухое или пространное, полное красочных эпитетов, сравнений и описаний. Не претендуя на оригинальность, скажу, что моя история начинается одним ранним воскресным утром, с женского имени из четырех слогов. Восходящее солнце освещает еще слабыми, бледно-оранжевыми лучами небольшой городок, серый от угольной пыли и, судя по покосившимся деревянным домикам-лачугам, не слишком обеспеченный. Это Шлак — самый бедный район Дистрикта номер Двенадцать. Сам Дистрикт тоже нельзя назвать процветающим, но даже здесь существует неравенство, как в социальном статусе, так и в материальном положении. На окраине, в двух шагах от забора из колючей проволоки, преграждающего путь в лес, можно увидеть небольшой двухэтажный дом, такой же обветшалый, как и его соседи. На первый взгляд он не представляет собой ничего особенного, но если присмотреться, можно заметить, что живущие в нем люди, несмотря на плачевное финансовое положение, все же стараются поддерживать жилище в чистоте и относительном порядке. Все равно что спросить «как дела?» у человека, чья гордость не позволяет показывать другим свою слабость. Он выпрямит спину, поднимет голову, улыбнется и как ни в чем не бывало ответит «у меня все отлично». Это дом моей семьи. Мой дом. У него и у нас все хорошо. Меня зовут Генриетта Роу, мне пятнадцать лет, и все эти годы я не живу, а выживаю, при этом всеми силами помогая выжить и своим родителям. Семья у нас по меркам Шлака большая: мама, ее родители, отец и я, поэтому в голодное время нам приходится трудно. Отец работает в шахте, мать — на фабрике, бабушка с дедушкой присматривают за домом, а я, в силу их преклонного возраста, за ними. С интересом учусь в школе — выживанию это занятие не способствует, зато помогает отвлечься от повседневных проблем, которых в нашем Дистрикте предостаточно даже у детей. И да, я уже давно не считаю себя ребенком — рада бы, да не получается. Мое детство закончилось, так и не начавшись. Друзей у меня нет — не с моим характером. Я необщительна и замкнута, немного эгоистична, не желаю ни перед кем отчитываться за свои поступки и больше всего ценю независимость и свободу, которой у меня, в общем, не так много. Даже мои родители, и те знают меня не слишком хорошо. С окружающими отношения складываются по-разному: со взрослыми людьми легче, со сверстниками — труднее. Многие из них считают меня холодной и высокомерной из-за моей отчужденности, а потому часто пытаются задеть — как словесно, так и с применением грубой силы. Впрочем, стоило пару раз пригрозить ножом и дать пинка предводителю «стаи», как от меня отстали. Трусы. Теперь изредка бросают мне в лицо оскорбления и издевки, но я, в зависимости от настроения, либо не реагирую, либо отвечаю тем же. Словами им меня никогда не задеть — не на ту напали. А вот ирония стала моим постоянным спутником. Помогает порой, когда становится совсем плохо. С ранних лет я привыкла молчать — о том, что творится в моей жизни и что я думаю о Капитолии, Президенте Сноу и навязанных нам порядках вроде Голодных Игр. Порой выражение собственного мнения может стоить слишком дорого, а у меня есть семья, за жизнь которой я несу ответственность. Обычно эта мысль отрезвляет меня довольно быстро, если я вдруг теряю над собой контроль и высказываю вслух — пусть и собственному отражению в зеркале — свое отношение к окружающему нас миру. Впрочем, по мере взросления и все большей замкнутости, подобные вспышки происходят реже и реже. Вот и сегодня лучше держать рот на замке, хотя бы для того, чтобы не привлекать внимание огромного количества миротворцев, прибывших из столицы по случаю церемонии Жатвы. Но время есть, и я, если постараюсь, могу использовать его с пользой. Поэтому, проснувшись с рассветом, я тихо одеваюсь, беру рюкзак и, стараясь бесшумно спуститься по лестнице, выскальзываю за дверь. Не зная, что ждет нас вечером, решаю отправиться в лес и несколько часов поохотиться, чтобы обеспечить семью едой хотя бы на несколько дней в случае, если домой они вернутся без меня. В свое время отец научил меня стрелять из лука, метать ножи и ловить рыбу — не самая плохая подготовка для того, кто хочет прокормить семью. Сам он уже давно не ходит в лес: сказывается старая травма, полученная в шахте, да и дочери пора приучаться к самостоятельности. Я не возражаю — лично мне охотиться в одиночестве куда приятней и эффективней. Нахожу обломок камня, под которым храню оружие, и иду вглубь леса, к озеру. Жители Дистрикта-12 слишком запуганы, чтобы пойти в лес и уж тем более чтобы принести оттуда желудь или яблоко, не говоря уже о подстреленной куропатке или дикой собаке. Я знаю лишь пару человек, которых не останавливает перспектива получить двадцать ударов плетью по спине и пулю в голову, если миротворцы заметят голову мертвой птицы, что выглядывает из охотничьей сумки. Спустя пару часов, наловив рыбы и подстрелив пару белок, решаю отдохнуть и устраиваюсь на склоне, с которого открывается не самый приятный, но до боли знакомый вид на родной Дистрикт. Я, как и многие другие, далеко не в восторге от мрачных шахт и угольной пыли, от которой практически невозможно избавиться, но темные леса, цветущие поля и прозрачные озера, окружающие город, компенсируют все его недостатки. Я часто прихожу на этот склон, потому что лишь здесь могу смело смотреть на ярко-голубое небо, вдыхать чистый воздух и мечтать о свободе. Воспоминания об этих минутах придают мне сил. Но долго думать о приятном не получается: вдалеке слышится шум двигателей. Я мигом переворачиваюсь, вжимаюсь в землю и осторожно выглядываю из-за холма. Так и есть: к нашему Дистрикту подъезжает ряд грузовиков c миротворцами, которые должны подготовить Главную Площадь для проведения церемонии Жатвы. Не теряя времени, прячу оружие, перелезаю через проволочное ограждение и возвращаюсь в Шлак. Бегу домой, прячу в подвал добычу и спешу наверх, в свою комнату. На лестнице встречаю обеспокоенную маму.  — Я приготовила платье. Тебе нужна моя помощь?  — Нет, спасибо, я справлюсь сама. Вхожу в комнату. На кровати — простое черное платье, чуть прикрывающее колени, с короткими рукавами. Когда-то это было платье матери, но та, как обычно, решила оставить его для меня. Как говорится, все лучшее — детям. Мама вот уже пятнадцать лет живет согласно этому правилу и никак не желает признать, что вот-вот придет мой черед заботиться о ней. Я принимаю душ, одеваюсь и стягиваю длинные черные волосы в два высоких хвоста. Подойдя к зеркалу, придирчиво осматриваю себя с ног до головы. Я выгляжу старше своих лет — на вид мне вполне можно дать семнадцать. Может, сказывается привычный черный цвет — учитывая то, чем занимается наш Дистрикт, он считается самым практичным — а может, дело в осунувшемся виде, темных кругах под глазами от голода и недосыпа, сжатых губах и отсутствию улыбки — не знаю. А в общем, мне все равно — не люблю, когда ко мне относятся, как к ребенку. Последний раз взглянув своему отражению в глаза и мысленно попрощавшись — кто знает, вдруг в этом году выбор падет на меня — я спускаюсь вниз, к родителям. Те уже ждут у двери.  — Вы уверены, что хотите пойти? Ответом мне служит молчание. И только глаза выдают чувства, охватывающие родителей каждый раз, когда речь идет об Играх и о том, что пришла моя очередь внести свое имя в список жертв. Четыре взгляда направлены на меня: твердый и решительный — отца, успокаивающий и подбадривающий — бабушки, сочувственный — дедушки, отчаянный и полный боли — матери. Сколько себя помню, она всегда старалась защитить меня от всего, что, по ее мнению, могло причинить вред. Каково же было отчаяние женщины, когда стало понятно, что от самого страшного ужаса нашей жизни она не в силах спасти любимую дочь. Если бы только была такая возможность, она не раздумывая бы вызвалась добровольцем вместо меня, пусть только у ее ребенка будет нормальная жизнь, долгая и, насколько это возможно в современном мире, счастливая. Но увы, Капитолий принимает в свои объятия только детей, от тринадцати до восемнадцати лет. Уже второй год вся семья живет в постоянном страхе, догадываясь, что я прошу внести свое имя в списки еще и еще раз, чтобы прокормить нас. Даже с охотой не всегда получается избежать голода, ведь часть добычи нужно обменять на другие необходимые вещи, например, лекарства. Год назад отец попытался запретить мне рисковать собственной жизнью, но почувствовав на себе прожигающий взгляд родных черных глаз, отступился, и с тех пор больше никогда не возвращался к этой теме, зная, что с моим упрямством ему меня не переубедить. К слову, это самое упрямство я унаследовала от него. А я продолжила по-своему заботиться о родителях, только, зная, как сильно они волнуются, перестала упоминать все, что могло бы задеть их чувства. И постепенно еще больше отдалилась от них, а наши разговоры крутились, в основном, вокруг каких-то бытовых и повседневных дел или приятных — но слишком редких — новостей. Изредка я ловила на себе их взгляды, робкие и испуганные, но, не желая вызывать жалость, разворачивалась и выходила из комнаты или переводила разговор на более безопасную тему. Но сейчас мне не укрыться от них, и от осознания этого факта я чувствую себя ещё хуже. Разговора не избежать. Не в этот раз.  — Сколько раз твое имя вписано в списки? — делано безразличным тоном интересуется мать.  — Слишком много, чтобы вы об этом знали. Молчание. Вдали слышен звук гонга.  — Нам пора, — замечаю я и, развернувшись на каблуках, вылетаю за дверь, не в силах вынести эту пытку. Мне нужно успокоиться, поэтому я ускоряю шаг и почти бегом добираюсь до Площади. Занимаю очередь, прохожу регистрацию и становлюсь в один ряд с пятнадцатилетними девочками и мальчиками. Удивленно понимаю, как сильно повзрослела за этот год, в то время как те, кто рядом со мной, совсем не изменились. Родители встают за ограждением, по периметру выстраиваются миротворцы. Чтобы немного отвлечься, я рассматриваю сцену. Достаточно просторная, но смотрится одиноко: три стула, кафедра, громадный экран на стене, два стеклянных шара, первый — с именами девочек, второй — мальчиков. На одном из стульев устроился мэр города, на другом — Эффи Бряк, женщина-сопроводитель из Капитолия, ответственная за Дистрикт-12. Третий стул пустует, Эффи и мэр тихо переговариваются, озабоченно поглядывая на свободное место. Спустя несколько минут часы на площади бьют два раза и начинается церемония Жатвы. Прежде всего — вступительное слово мэра, напоминающего нам историю возникновения Панема. Затем — традиционное «Счастливых вам Голодных Игр! И пусть удача всегда будет с вами!» Эффи от имени Капитолия. Звучит как издевательство. Интересно, она произносит все это на полном серьезе? Впрочем, неважно. На сцене происходит кое-что интересное: наконец появляется тот, кому предназначается третий стул. Единственный победитель Голодных Игр из Дистрикта-12, впоследствии ставший ментором и вот уже двадцать два года подряд готовящий вверенных ему трибутов к верной смерти. Немолодой, высокого роста, все еще в относительно приличной форме (и как ему удается, с его-то образом жизни?); светлые волосы длиной до плеч распущены, щетина давно забыла, что такое бритва, холодные темно-серые глаза впиваются по очереди в каждого, тонкие злые губы, как всегда, кривятся в усмешке. Хеймитч Эбернети. Судя по слегка нетвердой походке и расфокусированному взгляду, уже успел заглянуть в Котел и принять на грудь. Но на ногах все же удерживается, без особого ущерба для сцены и окружающих добирается до стула и садится, закинув ноги на место Эффи. Та пытается испепелить его взглядом, но, осознав всю тщетность попыток, поворачивается к кафедре и заявляет, что Капитолий приготовил нам подарок — фильм о возникновении Голодных Игр. На мой взгляд, это скорее ролик — за пять минут нам демонстрируют несколько кадров из хроники Темных Времен, останки Дистрикта-13, Капитолий, церемонии Жатвы, пару отрывков из различных сезонов Игр. Эффи восторгается фильмом, надеясь на аплодисменты, но так и не дождавшись их, приступает к выбору трибутов. По традиции, «Дамы вперёд!». Что ж, чем скорее узнаем, тем лучше. Пока Бряк выбирает листок с именем, возвращается на кафедру и разворачивает его, я, кажется, так и слышу мысли окружающих девочек: «Только бы не я! Господи, пожалуйста, только не я!». Сама же раздумываю: если в этом году не выпадет мое имя, может, вызваться добровольцем в следующий раз? Ставка, конечно, высока, но риск оправдан — в случае победы ни я, ни моя семья до конца своих дней не будем знать нужды и голода. Однако подумать о том, что будет с родителями в случае моей смерти, я не успеваю: Эффи произносит имя. Это и правда не вы, девочки. Это — я. Генриетта Роу. Ряд, в котором я стояла, дружно делает шаг назад, и я оказываюсь впереди. Все взгляды обращены на меня. Но я смотрю прямо перед собой и потому вижу лишь один из них. Услышав имя нового трибута, обладатель темно-серых глаз, развалившийся на третьем стуле, моментально протрезвел и теперь пристально смотрит на меня. В голове проносится единственная мысль: «Он помнит». Я медленно поворачиваюсь и иду навстречу приближающимся миротворцам. Сзади слышатся крики. Уже поднимаясь на сцену, решаю обернуться, хотя и так знаю, кому они принадлежат. Мои родители. Бабушка и дедушка неотрывно смотрят на меня, и даже со сцены я могу увидеть страх в их глазах, мать пытается прорваться сквозь строй миротворцев и кричит мое имя, отец удерживает ее, сам не в силах поверить в ужасную правду. Подхожу к Эффи и становлюсь справа от нее. Боковым зрением замечаю, что Хеймитч так и не сводит с меня пристального, изучающего взгляда. Однако пару минут спустя он переключает внимание на Бряк, которая уже склонилась над вторым шаром, чтобы вытащить листок с именем трибута-мальчика. На его лице не отражается никаких эмоций. Пока Эффи делает выбор, пытаюсь осознать, что произошло. Я — новый трибут Дистрикта-12. Через несколько дней мне предстоит биться не на жизнь, а на смерть на Арене, под прицелом камер и неослабевающим вниманием зрителей. И шансов выжить, откровенно говоря, у меня немного. Как ни странно, ни ужаса, ни других подобных эмоций не испытываю. Я спокойна, настолько, что это даже пугает. Тем временем Эффи собирается с духом и произносит второе имя. Из груди рвется облегченный вздох. Джейк Райт, восемнадцатилетний парень, душа компании, любимец взрослых и детей, ожившая мечта любой девушки. Трус, лицемер, самовлюбленный нарцисс и вообще полное ничтожество. Такого можно убить без сожалений. Его безумно злит то, что я не желаю признать его за лидера, как поступили остальные подростки. То, что всегда держусь в стороне, а на его комментарии в свой адрес отвечаю грубо и язвительно. То, что вижу его слабые стороны и не упускаю случая заявить об этом вслух. В конце концов, то, что я самым наглым образом игнорирую его, а он к такому не привык: ему же внимание подавай! Он ненавидит меня, а я его. Мы идеальные соперники, пусть даже из одного Дистрикта. По глазам парня видно, что он напуган, но старается не показывать своего страха. Сколько раз он рассказывал о том, как хочет попасть на Игры, отомстить за всех погибших и напомнить Капитолию о Дистрикте-12. Все принимали сказанное за чистую монету. Но, как я и думала, слушая его хвастливые речи, это были только слова. И сейчас это видно лучше всего. Бойтесь своих желаний: некоторые имеют обыкновение сбываться. Джек поднимается на сцену, подходит к Эффи.  — Замечательно, вот и наши трибуты! Пожмите друг другу руки и пожелайте удачи! Мы становимся один напротив другого, едва соприкасаемся пальцами и сразу же отдергиваем руки. Затем послушно обмениваемся парой фраз. Только пожеланием удачи это назвать сложно.  — Ты будешь моей первой жертвой, Роу!  — А ты с собой покончишь раньше, чем найдешь меня! Эффи непонимающе смотрит на нас: обычно трибуты из одного Дистрикта рады напарнику и до последнего держатся вместе. Забудь, Бряк. С нами этот номер не пройдет. Слышу смешок. Хеймитч смотрит то на меня, то на Джека и усмехается. Затем снова окидывает меня оценивающим взглядом и возвращается на свое место. Церемония Жатвы окончена, и нас уводят в Дом Правосудия. Два миротворца буквально тащат меня в один из многочисленных кабинетов. Комната небольшая, в темных тонах. Из мебели — стол, пара стульев и закрытый на замок шкаф. В ожидании дальнейших указаний стою у окна и наблюдаю, как толпа на Площади постепенно редеет. Вдруг из-за спины доносится скрип приоткрытой двери. Оборачиваюсь. Миротворцы впускают мать и отца и, буркнув: «У вас несколько минут», удаляются. Родители бросаются ко мне. Мать, вся в слезах, обнимает так, что становится трудно дышать, отец прячет глаза.  — Дочь… Моментально сообразив, что я — единственная в этой комнате, кто пока сохраняет спокойствие и хладнокровие, отстраняюсь от матери, беру ее ледяные ладони в свои и говорю ей и отцу:  — Времени мало, так что слушайте и обещайте сделать всё, о чем я попрошу. В спешке даю им наставления. Рассказываю, где лежит оружие, чтобы отец мог ходить на охоту. Объясняю, кому и что из добычи лучше продавать и что требовать взамен. Подсказываю, к кому обратиться за помощью, если что-то случится. Наконец, прошу запомнить: я всегда буду рядом с ними. Всегда буду их дочерью. Что бы ни произошло на Играх. Изо всех сил сдерживаю себя от обещания вернуться живой, понимая: в свои силы не верю даже я, как тогда убедить в этом родителей? И замолкаю. Ни мать, ни отец не решаются сказать ни слова о том, что меня ждет. Вместо этого они обнимают любимую дочь и до прихода миротворцев не решаются отпустить ее, отдавая себе отчет, что это — последняя встреча. Отец дарит мне талисман — серебряную зажигалку с узором из черных язычков пламени. Ему когда-то вручили ее за хорошую службу. Теперь он надеется, что она не только принесет мне удачу, но и пригодится во время Игр. И только в самом конце, когда люди в белоснежной форме уводят их, отец наклоняется ко мне и еле слышно шепчет:  — Мы будем ждать тебя, Этти … Родители уходят, а я с ужасом понимаю, что они ждали от меня совсем другого. Вместо советов по выживанию — как будто они, в силу своего возраста, всего этого не знают! — я должна была просто обнять родных в ответ и сказать, как сильно люблю их. Но я же никогда не позволяю своим чувствам взять верх над разумом. А стоило бы, наверное. Хоть изредка. Всего лишь пять слов, таких простых и понятных, вызывают во мне бурю эмоций. Я ни на секунду не сомневаюсь, что отец сказал это искренне, не просто так, чтобы дать мне какую-то призрачную надежду. Я знаю своих родителей. Они действительно будут ждать меня. И до последнего вздоха верить в мое возвращение. Как можно их подвести? От множества мыслей у меня начинает болеть голова. Я сползаю по стене на пол, обнимаю себя за плечи и прячу лицо в сборках платья. У меня еще осталась пара минут и надо решить, как себя вести, когда за мной придут миротворцы и Эффи. Внутри клокочет злость. На себя. За то, что позволила сомнениям заглушить голос разума, поддалась слабости и уже почти попрощалась с жизнью. Теперь же я мысленно даю себе пинка, поднимаюсь на ноги, сжимаю ладони в кулаки, открываю глаза и обещаю себе: что бы ни случилось на Играх, я буду бороться до конца. Тренироваться, восполняя недостаток сил и знаний. Притворяться маленькой и беззащитной, чтобы не вызвать подозрений у профи. Убивать, если потребуется. Я должна справиться. У меня есть то, ради чего стоит жить и те, к кому стоит вернуться. Вскоре за мной приходит Эффи. Под её бесконечную болтовню мы направляемся к станции на машинах, тех же, на которых прибыли миротворцы. На платформе нас уже поджидают репортеры. Джейк ведет себя так, будто всю жизнь провел под прицелом камер; я не обращаю на толпу внимания, стараясь не выдать легкого волнения и придать лицу как можно более спокойное, даже слегка отстраненное выражение. На несколько минут задержавшись в дверях вагона по приказу Бряк, чтобы журналисты успели нас сфотографировать, мы проскальзываем внутрь. Двери закрываются, состав набирает скорость. Я никогда не ездила на поезде, поэтому не могу сдержать любопытство и подхожу к одному из боковых окон. Мимо с безумной скоростью проносятся темно-зеленые леса; деревья сливаются в одну линию. Эффи приглашает меня на экскурсию до моего купе. Даже дом мэра, самого обеспеченного человека в Дистрикте-12, смотрится нищим по сравнению с тем, что я вижу в капитолийском экспрессе. Каждому трибуту выделяют отдельное купе, гардеробную и ванную. Эффи проводит краткий инструктаж (впрочем, все инструкции сводятся к одному: «Здесь все для тебя, можешь делать, что хочешь!»)  и, напомнив, во сколько нужно выйти к ужину, уходит. Сняв платье и распустив волосы, принимаю холодный душ, чувствуя, что пока не до конца осознаю происходящее. В гардеробной долго рассматриваю многочисленную одежду, выбирая, что надеть, но останавливаюсь на простых черных штанах и плотной рубашке. Не глядя в зеркало, делаю привычный хвост и, посмотрев на часы, иду в столовую — до ужина еще далеко, но мне хочется осмотреться. Пройдя по длинному узкому коридору, я без особого труда нахожу нужный вагон, толкнув дверь плечом, захожу внутрь и окидываю столовую взглядом. По обеим сторонам — огромные окна. Очень много мебели — стол, десяток стульев, кресла, барная стойка; нужно постараться, чтобы добраться из одного конца вагона в другой. Стол уже накрыт; вместо привычного пластика — стекло и хрусталь. Однако как только я замечаю сидящего в одном из кресел и смотрящего в окно ментора, все остальное кажется уже не столь важным и интересным. Явно почувствовав чье-то присутствие, Хеймитч поворачивает голову. Наши взгляды встречаются. Молчание. Спустя пару секунд один из нас все же подает голос.  — Значит, решила на собственной шкурке узнать, что случается с Победителями?  — Почти. Пока ограничилась лишь званием трибута. И решение явно приняли за меня. Ментор невесело улыбнулся.  — Так было со всеми нами: Капитолию не очень-то интересно наше мнение.  — Да, я заметила, — на этот раз усмехнулась я. Хеймитч продолжал все так же внимательно смотреть на меня, то ли ожидая продолжения фразы, то ли, как и я, вспоминая день нашего «знакомства». Мне и раньше случалось видеть его в Дистрикте. Как правило, он приходил в Котел за очередной порцией спиртного, а я — с добычей, которую хотела обменять на предметы первой необходимости. От родителей я знала, что он — единственный победитель Игр из Двенадцатого, бессменный наставник для наших трибутов, а от одноклассников — что любитель выпить и затеять драку, стоит кому-нибудь сказать ему хоть слово против, а также просто пропащая душа, не заслуживающая ничего, кроме презрения и жалости. Взрослые Хеймитча не любили, дети — не любили и боялись и всячески это демонстрировали. Не понимаю только, как его не разорвали на куски родители, чьих детей он готовил к Играм и которых благополучно убили в первые же минуты битвы. Некоторое время я наблюдала за ним, стараясь понять, что могло привести его к столь странному для Победителя образу жизни. И чем дальше, тем больше вопросов у меня возникало, однако я не отваживалась задать их ни тем, кто видел сезон с его участием, ни родителям. В тот день, год назад, я зашла в Котел, чтобы продать пойманную рыбу и узнать у местных торговцев последние новости. Хеймитч уже был там — сидел за одним из длинных деревянных столов, держа в руках пустой стакан, и о чем-то тихо переговаривался с незнакомым мне мужчиной. На выходе из Котла меня окликнула стоящая в стороне компания знакомых парней и девушек. Пару минут мы поговорили на отвлеченные темы, однако вскоре разговор зашел о Хеймитче и его недавней выходке: на днях он подрался с главой миротворцев. Только если вы думаете, что все его поддержали, то сильно ошибаетесь. Миротворцев у нас тоже не любят, но ненависть и отвращение к ментору, видимо, оказались сильнее: Дария представили бедным и несчастным, который просто оказался не в то время и не в том месте и попался сумасшедшему пьянице под руку. И тут, выслушав очередную порцию оскорблений в его адрес, я не выдержала.  — Может, вам не стоило бы так говорить о нем? Вся компания дружно уставилась на меня.  — Ты его защищаешь?  — Нет, мне просто надоели разговоры в подобном тоне. Посмотрела бы я на вас после Голодных Игр! Вы даже не знаете наверняка, что с ним случилось, что заставило его стать таким, но почему-то считаете себя вправе осуждать его. Как-то неправильно, не находите?  — Со мной бы никогда такого не случилось! — самодовольно заявил Джейк. — А Хеймитч слишком слаб для всего этого. Как он вообще смог победить?  — Не случилось бы? Уверен? Пережить Голодные Игры, а затем из года в год готовить детей к неминуемой смерти? Хотя ты же у нас особенный, получаешь удовольствие от страданий и боли других … А вот это Джейку не понравилось. Он подошел ко мне вплотную; на лице застыло каменное выражение. Я не отступила ни на шаг, хотя находиться рядом с ним было совсем не приятно.  — Ты что-то сказала? А ну-ка, повтори!  — У тебя плохо со слухом? Или не доходит с первого раза? Повторяю для идиотов: оставь уже Хеймитча в покое и следи за собой! Стань добровольцем, вернись победителем, тренируй малолетних убийц, вот тогда и раскрывай рот! Вместо того, чтобы наброситься на меня, Джейк отчего-то молчал и смотрел поверх моей головы. Вдруг он отошел на пару шагов назад; остальные повторили его движение. Они уже не пытались скрыть охвативший их страх, и спустя какие-то две секунды я осталась на улице одна. Хотя нет, не одна. И было понятно, кто составил мне компанию. Спиной почувствовав прожигающий насквозь взгляд, я развернулась и встретилась глазами с Хеймитчем. Я еще не встречала человека, от которого бы исходило столь явное ощущение опасности и силы. Даже профи из Первого и Второго, участвовавшие в прошлых сезонах Игр, не вызывали у меня подобного впечатления. Эбернети — совсем другое дело. Рядом с ним чувствуешь себя словно в клетке с тигром, который в любую минуту может броситься на тебя. Но если других это отталкивает, то меня — привлекает: мне всегда нравилось рисковать. Наравне с опасностью я ощущаю странную уверенность: пока эта сила со мной, ничего страшного не случится. Она не только не тронет меня, но и защитит от всего, что может причинить мне вред. За всю свою жизнь я ни разу не чувствовала себя в полной безопасности. До этого момента. Это и странно, и приятно. Необычные ощущения. Минут пять мы просто стояли и смотрели друг на друга. Сначала темно-серые глаза выражали недоверие и настороженность, которые затем сменились … любопытством и удивлением? Странно. Он будто пытался прочитать в моем взгляде что-то, чего там и в помине не было.  — Как интересно, — судя по голосу, ментор в кои-то веки был трезв (очень вовремя), — меня, победителя Голодных Игр, защищает девчонка … Как-то необычно, ты не находишь? — протянул Хеймитч, подражая моему ледяному тону. Получалось неплохо.  — Все когда-нибудь случается в первый раз, — фыркнула я, вновь обретя голос.  — Верно. — кивнул мужчина. — И все же это должно меня задеть, как считаешь?  — Не хотела тебя обидеть.  — У тебя бы при всем желании это не получилось, — смеется Эбернети. Вдруг он резко разворачивается, покрывает разделяющее нас расстояние одним мощным прыжком и оказывается у меня за спиной.  — Значит, хочешь узнать, что сделало меня таким, какой я сейчас? И что произошло на тех Играх?  — Хотела лишь проверить, верны ли мои догадки, и так ли ты прост, как кажется на первый взгляд … — дерзко отвечаю я, но не поворачиваюсь к нему, а смотрю перед собой. Тогда Хеймитч наклоняется ко мне сзади и еле слышно шепчет, обжигая мое ухо горячим дыханием:  — Если однажды тебе не повезет на церемонии Жатвы, а я к тому времени все еще буду ментором, то я расскажу о том, что случается с Победителями после Игр.  — Договорились, — усмехаюсь я. — Ради столь захватывающей истории можно даже вызваться добровольцем!  — Любопытство сгубило кошку, помни об этом. Хотя решать тебе … С этими словами он исчезает, словно растворяясь в опустившихся на город сумерках. Я же еще долго не двигаюсь с места, стараясь удержать то чувство защиты, которое внушило мне его присутствие, но вскоре понимаю, что вновь осталась наедине со своими мыслями и страхами. И спешу домой. Вынырнув из собственных воспоминаний, понимаю, что прошло уже несколько минут, а мы с ментором так и продолжаем смотреть друг на друга. Наш зрительный контакт прерывает шумное появление Эффи и Джейка.  — Я ищу ее по всем вагонам, а она уже здесь! Когда ты только успела найти столовую?  — У меня неплохие навыки ориентирования на местности. Бряк фыркает и располагается в кресле, Джейк, явно стараясь держаться от меня подальше, садится за стол, Хеймитч смеется. Слуги подают ужин. Я хочу немного расспросить наших наставников, но Эффи сразу же заявляет: «Все разговоры завтра! Сегодня вы должны отдохнуть, набраться сил и подготовиться к прибытию в Капитолий!». Замолкаю и стараюсь сосредоточиться на еде. Получается плохо: у меня нет аппетита. Краем глаза замечаю хмурые взгляды Джейка. Не дожидаясь десерта, устраиваюсь в кресле и отворачиваюсь к окну. Мысли о доме, семье и собственном будущем не заставляют себя ждать. Но надолго уйти в себя мне не дают. Ужин заканчивается, и Эффи предлагает перейти в другое купе, чтобы посмотреть запись церемонии Жатвы в других Дистриктах. Я мгновенно напрягаюсь, но вовремя напоминаю себе: чем раньше увижу моих соперников и узнаю, на что они способны, тем лучше буду подготовлена для встречи с ними на Арене. Поэтому без лишних слов встаю и иду за Бряк и Хеймитчем. Путь из столовой в гостиную лежит через узкий коридор, освещаемый лишь Луной, робко заглядывающей в окна. Стоит сделать пару шагов от двери, как чьи-то руки грубо хватают меня за плечи и прижимают к стене.